Из крови моей

~

Вино горчило, как желчь в хрустальном бокале. Мерзко обволакивало язык, запечаталось в нёбо вязкой, тягучей терпкостью. Густое и приторное так и норовило застрять комом в горле, перекрыть дыхание, чтобы, наконец, задушить. Король сперва подумал о яде. Однажды, почти сразу после войны, его пытались отравить. Капля Душителя на дне серебряной фляги… Разбухшее горло, тихий надсадный хрип… Руки старого мейстера, что вливал в него свое зелье. Он выжил, как выживал много раз вопреки всему - драконьему пламени, сломанным и криво сросшимся костям, гноящимся ранам, что рубцами укрыли кожу. Вопреки боли и маковому дурману, тянувшему на самое дно приторно сладких иллюзий, неизменно перетекающих в черную тьму кошмара. Вопреки одиночеству и потерям. Вопреки самой воле судьбы, что вынесла приговор. Эйгон помнил каково это - жаться, скрываясь во тьме, у подножия цитадели Таргариенов изломанной серой тенью, денно и нощно дрожа от кошмаров и страха. Все же Ларису Стронгу нельзя отказать в уме! Отчаянная идея, что казалась почти провалом — схорониться не где-то за Узким морем или в Староместе, а в самом сердце Драконьего камня, прямо под носом у шлюхи-сестрицы, была донельзя великолепной. Покрытый испариной, дрожащий от ноющей боли, вымаливающий хотя бы глоток спасительного дурмана он смотрел на громадный замок сутками напролет. Тот должен был стать его домом, гордостью и наследием. Символом его права на царствование и Железный трон, на весь Вестерос. Его - столь желанного Королем Визерисом сына, ради которого тот загубил первую жену на кровавом родильном ложе, ради которого уложил вторую в постель почти ребенком. Его, а не распутной сестрицы, не способной смирить желания собственной пи… Женской сути. Каждый день вороны приносили черные вести на черных крыльях. … Смерть… Смерть… Смерть… … Дед… Коль… Хелейна… Эймонд… Дейрон… Один за одним люди, бывшие частичками его прежней жизни, уходили прочь в мир теней, растворялись в сизом тумане небытия. Все, кто подпирал его трон и его законное право, медленно гибли под зелеными стягами, ложились костьми под знаменами с золотым драконом. Гордые, крепкие, сильные. Способные держать меч. Они умирали, а Эйгон дышал. Не жил - существовал… Оставался… Еще глоток. Омерзительно горькое пойло с трудом просочилось в горло. Он бы расхохотался, если бы лет десять тому назад ему сказали, что каждый из его пороков обернется болью, прорастет ужасом и страхом. Вино потеряет вкус, перестанет с ласковой, сладкой нежностью кружить усталую голову, расслаблять члены, будет горчить мерзкой желчью, не принося забвения. Маковое молоко и дурман отупляющей смеси, которыми юный принц забавлялся в домах терпимости, превратятся в чудовищ, готовых высосать душу и вывернуть нутро за возможность пару десятков минут не ощущать тело, что превратилось в тягость. То самое тело, которое всегда чего-нибудь да хотело и при умелом обращении неизменно доставляло радость и негу, обернулось узкой мрачной темницей для сломленной, искореженной души. Темницей, каждый новый день меж прутьев которой, выходил жестокой пыткой… Воздух был слишком густым. Раскаленным, горячим маревом дрожал над терракотовыми крышами. Вдыхать было тяжело. Выдыхать - еще тяжелее. Лёгкие сжимались, сворачивались, кукожились, не желая расправиться вновь. Небо степенно и медленно наливалось тяжелым свинцом, предвещая скорую бурю. Это значит, что скоро проснется боль, запульсирует, заживет в каждой некогда переломанной и неловко сросшейся кости. Облака опускались все ниже, желая зацепить дымными брюхами величественных колоссов, взирающих на город слепыми глазами из камня. Эйгон моргнул. Отсюда, с балкона, куда выходили окна зала Малого совета, казалось, что Эймонд вот-вот обнажит свой меч. Удивительно страшное сходство! Резкие черты брата были созданы Матерью со Старицей, чтобы выточить в камне. Или вылеплены уродливой лапой Неведомого, чтобы прибрать к себе раньше всех. Острый профиль и хищный оскал превосходно удались мастеру, и теперь в груди неприятно щемило при взгляде на изваяние, что застыло на подступах к замку. Дейрон с тисовым луком и совсем еще детским личиком вышел не слишком похож на того безрассудно отважного братца, которого Эйгон помнил, но, должно быть, даже этого сходства, хватило матушке, чтобы один на один запереться в замковой септе, лишь бы оплакать покинувших мир детей. Четверо было их у неё… Четверо… А остался лишь Эйгон - кладезь не воплотившихся надежд и чаяний. Знала ли мать, что всё будет именно так? Решилась бы надеть на него корону, зная насколько высока цена? Был ли какой-то выбор? У нее… У него… У Хелейны, Дейрона, Эймонда… Совет едва не почил в конвульсиях и не подавился слюной, полагая траты на создание монументов ужасающе непомерными для казны, до звона пустыми, после недавно минувшей смуты. Эйгон не слушал. Братья отдали жизни за его знамя, за право, за этот трон и это единственный шанс оплатить им последний долг. Левый глаз непрерывно зудел. Стянутое рубцом веко не закрывалось полностью, и слезы непрестанно текли из-под него ручьем, пытаясь омыть воспаленную роговицу.       - Ваша милость… - прошелестел за плечом надтреснутый голос мейстера. - Вы нужны нам. Эйгон устало вздохнул и допил всё до последней капли, только чтобы скривиться в приступе гадкого отвращения. К вину. К жаре. К бесконечному мутному дню. И к себе. Настоящему или прежнему?       - Что? Уже все? - спросил он, с трудом оборачиваясь.       - Мы сделали все возможное, но… Госпожа… Больше не с нами, Ваше величество. - старик опустил глаза.       - А мой сын? - сил изводить себя переживанием больше не было, и Эйгон принял удар с достоинством, граничащим с равнодушием. Ему уж давно было всё равно. С тех пор, как он наконец-то понял, что себя прежнего не вернуть. Сгорбленный и усталый целитель походил на летучую мышь, притянутую к земной тверди тяжестью мейстерской цепи, самой длинной из когда-либо виденных Эйгоном. Именно он некогда поставил Короля на ноги, измотав его хворое тело бесчисленными упражнениями, примочками и отварами. Именно он верил в Эйгона сам и заставлял верить его самого в то же. А теперь мейстер Лойстон растерянно теребил полы серого одеяния сухими узловатыми пальцами, виновато переминаясь с ноги на ногу, словно желая провалиться под землю и нервно глотал слова.       - Дитя живо, но… Боюсь, мне нечем больше помочь. - прошептал он, немощно запинаясь. - Вам бы взглянуть на него. Вы сразу поймете все сами.

~

Тяжело опираясь на трость, Эйгон брел знакомыми переходами. Левая нога слушалась, но с трудом, раздробленная при падении во время схватки с бешеной кузиной Бейлой и ее Лунной Плясуньей. Но могло быть гораздо хуже. Одно время конечность сохла, как виноградная гроздь под палящим солнцем. Кто-то из мейстеров, кажется, предлагал отхватить ее за ненадобностью. Эйгон не смог. Даже если она, как тяжелый балласт, притороченый к телу, — он калека, но всё же с ногой. Смешно, но теперь он как нельзя больше походил на собственного отца. Такое же немощное ничтожество. Слишком слабое для того, чтобы прекратить собственные мучения. О, у него никогда не было отваги Дейрона, как, впрочем, и ярости, что унаследовал Эймонд. Эйгон Таргариен был силен в совершенно другом - он чувствовал. Безразличие отца, разочарование матери, пренебрежение деда, превосходство надменной шлюхи-сестры - подбирал каждую мелочь, что накапливаясь, как жгучая известь разъедали до крови душу, до последнего жаждущую признания. Он его получил. Теперь он на троне Завоевателя, в короне Завоевателя, с его мечом и именем. Трон принял его, признал, ни разу не оцарапав многострадальную кожу. Теперь Эйгон, Отрада королевства, сидит во главе Малого совета и… Справляется. Уж точно не хуже отца! Никто больше не поучает его, не затыкает рот, потому что никому нет до него совсем никакого дела… Мать ползает дни напролет в ногах безжалостных Семерых. Джейхейра говорит с призраками. А Флорис… … смотрела в вечность сквозь фрески, до краев полные разнузданности валирийской жизни. В хищных зеленых глазах застыло смутное удивление, пополам с испугом. Еще влажные черные пряди сплелись в тугие жгуты, как клубок из гремучих змей. Тонкие, напрочь бескровные губы пестрели подсохшими ранами, лучше прочего говорящими миру о том, как непросто даются женщинам роды.       - Столько крови… - невольно шепнул Король. Эйгон взял ее в жены, исполнив чужую клятву. Потому что таков его долг. Потому что его младший брат, его безжалостный, злобный, холодный, но верный до смерти брат, отдал свою жизнь ради Железного трона. А Эйгон просто обязан исполнить последнюю волю слишком рано почившего принца. Именно так преподнесла это мать, все советники, и даже леди Баратеон, когда учтиво склонила смазливенькую головушку, приняв его предложение. Всё это было ложью. Ложью, но совсем не приторно сладкой. Он взял её в жёны, но не ради памяти Эймонда, не ради проклятой чести или каких-то там клятв. Он взял её, потому что ему позарез нужны были Баратеоны. Их замки и флот, их войска. И если не удержать их, то вся его власть могла рухнуть, рассыпавшись, как карточный домик. Он уже потерял слишком много. И продолжал терять… Статная и горделивая Флорис Баратеон идеально подошла бы для Эймонда, приняв его, как меч подходящие ножны. Они составили бы до жути прекрасную пару, неустанно борющуюся за главенство. Но властная жестокая сучка насмешкой судьбы всё же досталась ему, Королю-калеке. Будь он прошлым - здоровым, сильным, любителем шлюх и вина - объездить строптивую кобылку пришлось бы только всласть. Нынешнему все было в тягость - холодная манкая красота, презрение в хитрых кошачьих глазах, какое милая женушка никак не умела скрыть, поджатые губы в ответ на его неуклюжую ласку, что не могла принести удовольствия ни ей, ни ему. Флорис вся была в тягость. С их первого дня и до…       - Госпожа получила обширные… Повреждения. Не стоит смотреть в лик смерти, ваша милость. - согласно закивал мейстер, увлекая Короля дальше вглубь покоев, сами стены которых за минувшие годы пропитались стонами, болью и страхами страдающих женщин, необходимых лишь для того, чтобы выносить и родить Наследника Железного трона. Прихлебатели величают их Королевами, но используют как свиноматок для разведения породистого скота. Краем разума, помутившегося от запаха крови, Эйгон отметил, что Хелейна рожала не здесь. Может поэтому его мальчики так рано и страшно покинули этот мир… Странная мысль. Но прежние короли приходили на свет именно в этой постели. В ней родился он сам. Странная мысль. Странный бесконечный день. Странный неподвижный, сжатый до скрипа воздух. Странная тишина. Дети они же обычно кричат! Орут что есть мочи, чтобы каждый хоть в замке, хоть в бедняцкой лачуге знал, что в мир шагнула новая жизнь. А он всё молчал и молчал… Когда Флорис понесла впервые, мейстер Лойстон лично спустился в город, чтобы зажечь свечу перед ликами Семерых, что благословили угасающий драконий род, явив невероятное чудо. Увечья Короля были так обширны, что не обошли и мужское достоинство, лишив того половины семенников и до боли перетянув тугими рубцами, будто связав узлы. Соитие из блаженства превратилось в жестокую пытку, как, впрочем, и вся его жизнь. Дитя родилось на несколько лун раньше срока. Хилая девочка, до ужаса похожая на свою мать, не прожила и получаса. Маленькая. Хрупкая. Мёртвая. Что он должен был тогда чувствовать? Гнев? Горе? Отвращение? Липкий страх? Он чувствовал… Ничего. Пустоту, серую и бесконечную, будто пепел, что оседает на улицах после большого пожара. За ней была вторая. И третья. Но теперь… Теперь это казалось лишь печальной закономерностью. Мёртвые дети. Один за другим. Как будто боги сами решили, что Эйгону не суждено оставить после себя хоть что-то. Как будто кровь от драконов выгорела в нём до конца, обернувшись губительным ядом. Они приходили и уходили. Чистые невинные, бедные души, явно необходимые Богам больше, чем людям на грешной земле. Больше всего Эйгон боялся оказаться перед тем выбором, что разрушил жизнь отца - убить мать, чтобы жил ребенок. Ужасающая дилемма, неразрешимая для того, кто унаследовал мягкое сердце в придачу к трону и власти. Король все оглядывался на Флорис, не до конца понимая, что жизнь больше никогда не вольется в эту остренькую мордашку той, что с каждым мертвым младенцем становилась только мрачнее, потеряннее и тише. Она не любила его, но детей не любить не могла. Что ж… В этом Семеро сберегли его. Но в другом…       - С Таргариенами так бывает, ваша милость. Не следует забывать, что вы - от крови дракона. - оправдывался старик, раскрывая кипенно белые пеленки, на которых алела кровь. - Говорят, дочь вашей сестры, покойной принцессы Рейниры, тоже пришла на этот свет необычным ребенком. Эйгон зажмурился так крепко, насколько это было возможно учитывая увечье. Лёгкие расправились, против воли втянув смрадный воздух. Тошнота подкатила к горлу. … Не от отвращения… Маленькое безобразное тельце непрестанно, надрывно дергалось в странных коротких судорогах. Должно быть, ему тоже было трудно дышать. Сероватая кожа натягивалась и морщилась при движении, тонкая как пергамент, под которым сплетались черные нити вен. На щечках тускло поблескивали чешуйки, ноздри закрывались и раскрывались сами собой, а от ручек к дрожащему телу тянулись отвратительные серые перепонки. Но главными были темнеющие шипы, мелкими, злыми зазубринами торчащие из каждого сустава, каждой неровности на детском тельце.       - Он не выживет. - подтвердил очевидное Эйгон, тяжело сглатывая поднявшееся в самое горло вино. Словно в подтверждение его слов, дитя содрогнулось и вскрикнуло, забилось сильнее в лихорадочном спазме прижимая к груди хилые руки-крылья. Ребра сжались с усилием, вырвав жалобный всхлип из приоткрытого ротика, и расправились, замерев навсегда. Его плоть. Его кровь. Сын, но совсем не сын. Что-то неправильное. Что-то, чего не должно было быть на свете. Он мог бы взглянуть на то, что родилось из его же семени. Но напрочь не хотел знать, что сотворили боги в этом маленьком, скрюченном теле, что не способно жить. Эйгон медленно отвернулся, крепко зажав рот рукой. Не от отвращения… … От беспомощности…

~

      - Ты мало молишься. - презрительно поджав губы заметила мать, призраком возникнув за спиной Эйгона. Тошнотворные запахи ладана и елея заползали в ноздри маслянистыми щупальцами. Когда-то принц чувствовал себя здесь в безопасности - приторные ароматы напоминали о матушке, чья одежда давно уж пропиталась ими насквозь. Здесь он мог валяться пьяным сутками напролет, пуская слюни и мочась под себя, когда остатков сознания всё же хватало, чтобы не тащиться в замок в таком непотребном виде. Здесь он будто был ближе к ней… И мог представить, что его хоть немного любят. Хорошо, что мертвые далеки от всего мирского, и запахи не в силах потревожить их. Отчего-то Эйгону не хотелось, чтобы Флорис и их сын делили с ним этот спертый тягучий, словно вязкая патока, воздух. Снаружи бушевала гроза. Мощная первобытная сила ярилась, вздымая огромные водяные валы, бессильные лизнуть подножие Красного замка. Те не отступали - бросались на каменистые стены, разбивались в дребезги, чтобы, собрав себя сызнова, вновь кинуться вперед с дикой животной яростью. Когда похоронная процессия покинула замковые врата, с небес сорвались первые огромные капли, а сейчас ливень набрал мощь, уняв наконец жаркий зной и несносную духоту. Но здесь по-прежнему нечем было дышать. Воздух обернулся тошнотворным и сладким елеем, как слова матери горьким ядом. Септон тянул и тянул заупокойную песнь высоким, почти женским, голоском, неизменно срывающимся на самых высоких нотах. От этого неприятно пульсировало в висках и хотелось сбежать.       - Я не молюсь с того дня, как лишился сына. - презрительно обронил Король. Нельзя сказать, что будучи принцем Эйгон молился чаще. Может, если только по большим праздникам, чтобы не злить мать, не вкладывая много души и искренности в слова, что на небе звучат так же глупо, как и на земле. Возможно, молись он чаще, ничего бы этого не было. Возможно… Но когда его маленького Джейхейриса резали прямо в постели, боги не помогли. Месяцами валяясь беспомощным куском мяса, он часто думал о том можно ли было хоть как-то избежать проклятой войны. Сдаться? Присягнуть Рейнире? Сбежать в Пентос? Миэрин? На край света! Не выходило. Даже не родись он, война все равно бы пришла, потому что были ещё и младшие братья. Ни у кого из них не было выбора. Даже во чреве матери. Ещё от рождения боги знали, как скоро, как страшно, пройдет и сорвется их жизнь.       - Что теперь? - беспокойные пальцы леди Алисенты привычно раздирали едва поджившие раны вокруг ногтей. - Женишься еще раз? Боги наказывают тебя. Они все видят. Они покарали Эймонда за убийство племянника, а теперь и тебя… Ты должен был проявить милосердие к сестре и ее сыну. Настоящий Король милосерден. Твой отец был… Больше всего в этом мире Эйгон не мог стерпеть сравнений с своим отцом. Отцом… С его отрешёнными и выцветшими глазами? С его вечной тоской по мёртвой жене? Он был не королём, а тенью. Полуживой, погружённый в свои пророчества, свитки, книги, в своих игрушечных рыцарей, в свои статуэтки и сны о былом. А теперь она хочет сказать, что Эйгон должен стать таким же? Но в глубине души Эйгон знал: он действительно видел отца — каждый раз, когда смотрел в зеркало. Только лицо грубее, взгляд — опустошеннее, улыбка — реже и резче. Он не был Визерисом. Он был его кривым отражением, изломанным и почерневшим в огне.       - Куда смотрели твои Боги, когда умирал Джейхейрис? Когда Мейлора рвали на части? - прошлый Эйгон бы точно взбесился, устроил скандал, сбежал, упился обидой в усмерть. Этот лишь брезгливо отвернулся от матери, чтобы не видеть привычное презрение в обманчиво кротких глазах. - Единственное, за что я могу быть благодарен им, то что они пощадили Джейхейру. Не больше. Я жалею лишь об одном: нужно было послушать деда и прикончить их всех в постелях в первый же день. Взять Эймонда, Вхагар и выжечь Драконий камень. Алисента вдруг отшатнулась, будто от свежей проказы, полная отвращения и жгучей обиды на первенца, не оправдавшего ни одного из материнских чаяний. Боги слепили его из пороков, заменив со временем простые на более изощренные: сладострастие - на гнев, пьянство - на спесь и гордыню.       - Ты - чудовище. - прошипела она сквозь зубы, уползая назад в благочестивую темень септы. - Я сожалею, что родила тебя. Король лишь хмыкнул. Раньше эти слова резали, словно нож. Раньше они вгрызались в сознание, оставляя после себя гнев, боль, желание доказать, что он точно уж лучше многих. Но что же она хотела? Чего она ожидала? Что он будет иным? Что станет великим правителем-королем, благородным, справедливым, достойным? Что выведет их род к славе? … Нет… Он сидел на этом троне, потому что его посадили на него. Он сражался за него, потому что иначе его бы убили. Он правил, потому что не мог позволить себе погибнуть. Люди были чудовищами. Все. Каждый. Но лишь немногие признавали это так просто, как что-то привычное. Больше его не цепляли слова матери. Если они, ее дети, - чудовища, то кто же тогда она? Их грехи и на ее руках. Пусть попробует замолить хоть один. На руках… На руках у их с Флорис сына было шесть пальчиков. Как у Джейхейриса. Как у Джейхейры. Но в остальном двойняшки не отличались ничем. Маленькие розовые комочки, на которые они с Хелейной смотрели с одинаковым недоверием. Неужели именно они смогли сотворить это чудо? Без любви, без увлеченности, без крох взаимопонимания. Ради проклятого долга, заставляющего чудовищ мешать кровь с себе же подобными. Ради обязанности принести в мир других чудовищ так аккуратно, чтобы не было видно чешуи и клыков. Долг Короля - продолжить и сохранить свой род, и, если для этого необходимо принести еще одну жертву, он готов. Но какой ценой?

~

Город гудел начиная с самого утра. На улицах и богатым, и беднякам щедро раздавали лакомства. На площадях резвились пестрые лицедеи, жонглеры уже надрывались, почти из последних сил мельтеша руками и сырыми куриными яичками, по случаю выкрашенными в королевский зеленый, эквилибристы выделывали невероятные па, подкидывая своих гуттаперчевых леди высоко в воздух, а дрессировщики поднимали на задние лапы огромных бурых медведей, заставляя танцевать под писк осиновой дудочки. К ночи ожидали огромный салют. Поговаривали, что с Браавоса в Гавань прибыл какой-то шутник, что умеет глотать огонь, захватывая руками. Драконы ведь любят огонь, особенно, если по праздникам. По главным улицам Гавани текли реки и толпы людей, вышедших поглазеть, а больше всего поохать, поскабрезничать, пошептаться, а главное - кинуть хоть один камушек в карету Верховного септона, позволившего неслыханное. Король женился. Стопы Королевы Флорис еще не успели охладеть должным образом, могильные камни еще прикрывали очи, а по городу ядовитыми змейками пополз ужасающий слух, что вышел из сердца замка, а значит и всей столицы, - королевской опочивальни. Сперва болтали, мол, леди Алисента взбеленилась невесть от чего да отреклась от последнего сына. Кричала всякое, все грехи Короля поминая. До косточек все перебрала, с первого его вздоха начав. Потом, вроде как, заперлась бывшая королева в септе, накинув септонскую робу на голое тело, и давай плетью себя полосовать. Во искупление грехов, значится, своих и сыновьих. Только грехов тех столько, что хоть до костей себя исполосуй, а прощения все равно как своих ушей не видать. И наконец в крайний день седьмого месяца, ровно через двадцать дней после кончины ее милости, леди Флорис, глашатаи трубили в горны, а после зачли весть о том, что вскорости Семь Королевств обретут новую Королеву. Юную и прекрасную, как капля росы на нежном бутоне. И вроде бы новость-то хорошая. В Гавани все от мала до велика любят праздники, а свадьбы королевские всегда с помпой играют, народ весь пестуют, балуют, чтобы поменьше ворчал. Только у каждого от услышанного внутри всё взялось морозом, а снаружи на рожах мины свело похлеще, чем от полной кружечки уксуса. Зашептались под сводами хилых лачуг, заохали, заголосили проклятия. Где ж это видано мерзость такую творить? Да еще волею Семерых прикрываться! Да за такое любой бы простой мужик достоинства своего мигом лишился, а Таргариенам все можно! Демоны они! Все как один! В наказание небом посланные… Роптали, болтали да и осели вскоре, что тесто в дубовой кадке. У людей всегда так - дурь не в дело идет, а в ругань. Вот и на этот раз, как бы кому тошно не было, как бы носы не воротили, а дело быстро сделалось. И позволения их никто здесь брать не спешил. Король женился на собственной дочери - юной принцессе Джейхейре.

~

Вино горчило. Как, впрочем, вчера, позавчера и восемь лет назад. Сегодня к отвратительному послевкусию примешивался осадок из тошнотворной лести, за которой таилось презрение и жалость. Он чувствовал ее даже сквозь стены. …Жалость… Она была в каждом взгляде, в каждом слове, застрявшем в горле у лорда, в каждом шорохе, когда он проходил мимо. Жалость пряталась под вежливыми поклонами и слащавыми улыбками. От неё не спасал ни трон, ни корона, ни цепи власти, что давили на плечи. С тех пор как он захромал, как потерял силу в руке, как его лицо исказил ожог — он не шальной принц Эйгон. Кусок плоти, который каким-то чудом не сгорел дотла. … Ваше Величество, присядьте, вы выглядите усталым… Давайте, я поднесу вам кубок… Вам тяжело, может, совет перенесём на завтра… И в каждом этом знаке внимания звучал один и тот же скулёж: бедный король… бедный Эйгон… как он теперь будет править, изломанный, сгоревший, ковыляющий, как старый пес… Тронный зал богато убрали свежими ароматными цветами и новенькими знаменами. Столы ломились под тяжестью десятков блюд, каждое из которых могло быть достойно оды, но песчинкой терялось среди сонмища равных. Лучшие вина текли рекой, прямиком из закромов Короля, где тот по юности бывало упивался до полной потери сознания. Герольды сорвали глотки, выкрикивая титулы бесчисленно прущих сквозь двери гостей, заполонивших все вокруг. Все они подходили, кланялись, клялись в верности, поздравляли. Кто-то немного сочувствовал, поминая добрым словом почившую Королеву. Флорис. Бедняжка. Молодая, пышущая здоровьем, выданная за изломанного, шрамами покрытого мужа, который пах дымом, вином и смертью. Он не любил её. Не стремился. Даже в первую ночь — особенно в первую ночь — он чувствовал себя не мужчиной, а огарком оплавленой свечки, что по ошибке попал в её спальню. Флорис скончалась в родах, а в письмах от Баратеонов — одни молчаливые паузы. Король слушал, запивая грубое лицемерие кровавой горечью. Эйгон знал кто и что болтает там, за его спиной. Лорд Стронг был всезнающим и прирученным им чудовищем. Чужие слова, мысли, даже крысиный писк не могли ускользнуть от ушей его пташек. Король и дня не жалел, что некогда доверил ему свою жизнь, а после и место по правую от себя руку - место десницы. Мрази пили и жрали под сводами его, Эйгона, дома, у подножия Его трона, хихикая за глаза. Говорили, мол, Король-то того - свихнулся, словил таргариеновское безумие, возжелал собственное дитя. Здоровый глаз тут и там цеплял ехидные и давящие ухмылки, многозначительные взгляды, в каждом из которых читалось презрение. Второй глаз, мутный и воспаленный, вечно слезящийся, не видел практически ничего. Однажды мейстер предложил выплавить золотую маску, чтобы прикрывать увечья на сборах Большого совета у подножия Железного трона и на редких вылазках в город по случаю религиозных праздников, проигнорировать которые было совсем уж невозможно. «Золото подчеркнет ваш статус, мой Король…» и сделает извращенным подобием собственного отца. Это было невыносимо. Будто старик Визерис проклял его, превратив двадцатилетнего мальчишку в дряхлую развалину, существующую только для одного - продолжить драконий род. Даже за тем проклятым ужином в честь Рейниры, Эйгон сидел напротив, точно отражение уходящего в небытие старика. Мать, а вместе с ней и вся зеленая ветвь их рода, ютилась в слепой для Визериса зоне. Как в жизни, так и за столом, Король предпочитал видеть только брата и старшую дочь… Тех, кого он любил. Остальные — лишь декорации жизни. Горько… Горько. Горько! Эйгон опустошил кубок, жестом приказав наполнить до края вновь. «Король - пьяница!» скажут они. Те, кому не узнать сколько весит железная корона Завоевателя. Те, кто не ломал себя ради долга. Те, кем не пренебрегали. Те, кого не считали слабыми. Те, кто не ложились в постель с сестрой. Те, кто… Треньканье музыки, смех, шарканье сотен ног по отполированному до блеска камню складывались в невыносимую какофонию, болью отдающую где-то в висках. Боги! Даже гробовая тишина сегодня была бы до ужаса громкой. А они веселились, обгладывая их кости, глотая их кровь. «Счастья молодым!» пищали высокородные леди, утирая перепачканные рты рукавами или платком. «Радости и любви на многие лета!» сурово басили их подвыпившие мужья, вгрызаясь в мягкое мясо, выдавливая капли ароматного сока. Тошно. Тошно! Пожелания, столь же неуместные сегодня, как и тогда, когда подле него сидела сестра. Все эти слова - любовь, радость, счастье - принадлежали другому миру. Миру простых людей, что вольны распоряжаться своей жизнью и сердцем как вздумается. Где никогда не было места для тех, у кого под кожей кровь и огонь дракона. Эйгон был рад, что супруге положено быть по правую руку от мужа. Иначе весь этот фарс обернулся бы еще большей пыткой. Так хотя бы он мог не видеть фигурку Джейхейры, застывшую подле него бледной неживой куклой. Больной глаз едва различал мутное темно-зеленое пятно со светлой понурой головкой.       - За Короля! - взревел молодой лорд Моутон. Красномордый и взопревший он едва держался на двух ногах, а вскоре опустится на четыре.       - За Королеву! - закричал кто-то из самого конца зала.       - За Короля! За Королеву! - подхватили сотни раскрытых в восторге ртов. Кулаки один за одним дробно опускались на столы в требовательном жесте, заставляя подпрыгивать истошно зазвеневшие тарелки. Бам! Бам! Бам-бам! Бам-бам-бам! Звенело все громче, требуя показать всем то, ради чего они сюда заявились - поцелуй, что сам по себе в глазах Семерых уже был грехом, мерзостью, преступлением. Эйгон поднялся, чувствуя, как внутри все леденеет от ярости и бессилия. «Дол-жен! Дол-жен! Дол-жен-дол-жен-дол-жен!» отбивали стервятники злую чечетку, щерили хищные рты, истекающие слюной, жадно пялились на них кровавыми буркалами. Король слабо усмехнулся перед тем, как поцеловать дочь в лоб.

~

Дверь захлопнулась, наконец отрезав их от беснующейся толпы благородных пьяных скотов. Эйгон немного завидовал им. В той, прошлой, жизни он мог утопить боль, горечь, обиду, да и всего себя в крепкой борматухе, чтобы перестать наконец чувствовать. Так он провел первую ночь с сестрой - в кромешной тьме и винном угаре, стирающем память и лица. Последнее, что он запомнил было вино, пролитое на постель. «Как кровь…» задумчиво шепнула Хелейна, обнимая колени. Серебряные волосы струились по плечам, а прозрачный взгляд смотрел за грань объяснимого. В тот миг он ненавидел ее. «Идиотка и пьяница! Похоже мы и правда отличная пара!» хрюкал он в вино неделей позже. «Скучала, милая?» - ехидничал месяц спустя, покачиваясь в дверях спальни, готовый уронить себя вместе с достоинством наследного принца. Потом только прятал глаза и сбегал, едва совершив волю матери. Хелейна всегда молчала. Не злилась. Не противилась. Принимала его злость как должное. Лишь однажды шепнув «Ты не виноват». Она не знала… А может знала. Пекло! Она всегда слишком много знала! Но минутой позже Эйгон, как обиженный мальчишка, размазывал по щекам жгучие злые слезы, тяжело привалившись к двери. Джейхейра тоже молчала. Не проронила и слова в тот вечер, когда отец сообщил ей о предстоящем. Оправдывался множеством больных слов, насквозь пропитанных отчаянием и горечью. Трону нужен наследник, которого может дать только чистая драконья кровь. Ее кровь.       - Я знаю, отец. - отрешенно кивнула дочь, невыносимо похожая на Хелейну плавностью жестов, размытостью взгляда и редкими веснушками на остром носу. Молчала и теперь, гибкой веточкой застыв в ожидании неизбежного.       - Пекло! Седьмое Пекло! - выругался Эйгон, грузно опираясь на трость, обернувшуюся за последние годы продолжением ладони, настолько привычным, что, даже сидя, Король неотступно искал ее. В покоях было непривычно свежо. Ароматный ночной воздух, до отказа напитанный ароматами соли и моря, казался благословением после духоты тронного зала. Свечи мерцали лживым золотом, бессильные создать романтичную иллюзию первой брачной ночи. Столь желанной и волнительной для супругов. Не здесь… Где-то там. За окном. В городе. Да даже в Блошином конце. Даже там полно людей, счастливее всемогущего Короля! Безбашенных пройдох, живущих одним днем. Эйгон всегда мечтал быть таким… Не случилось. Теперь он стоит среди спальни сам не зная, как долго сумеет стоять. Когда предадут его ноги, когда он свалится на пол. Вот он - твой долг, король. Вот она Преисподняя. Перед ним — его дочь. Его плоть. Его кровь. Его единственное живое дитя от погибшей, растоптанной, выжженой огнем жизни. «Разверзнется ли в эту ночь небо?» — думал он мучительно ковыляя. - «Упадёт ли на голову кара?» Нет. Небо молчит. Боги молчат. Трон шепчет: «Долг». Корона давит на голову тяжким бременем.       - Выпей вина. - невпопад грубо бросил он, прохромав к чайному столику, где ждала своего часа горькая отрава. Рука дрожала, не слушалась, роняла густые капли на пол и тяжелый бархат камзола, расшитый драконами. Дочь смотрела на него, не моргая. Отрешенная и по-особенному юная в отвратительном цвете перезрелой листвы, который никогда не красил женщин. Матушка, Хелейна, а теперь и Джейхейра выглядели в нем болезненно и угрюмо. Эйгон знал почему: цвет его знамени - цвет горечи, скорби, утрат. В нем нет радости, как нет и жизни. Черная глянцевая пленка тряслась в бокале, подчиняясь дрожи в руке, и, выругавшись, Король со злостью выплеснул вино в камин, мигом взьярившийся против неожиданной выходки. Боги, какая мерзость! Касаться ее, упившись, подобно скоту… Ее… Маленького осколка прошлой жизни, где он хоть немного был счастлив. Девочки, которую он, как и ее мать, никогда не понимал, но любил. Джейхейра долго не говорила. Брат уже вовсю болтал, бегал по замку, катался на милом смирном пони, размахивал деревянным мечом невпопад, а она тихо сидела часами у очага, наблюдая за завораживающим танцем пламени, или задумчиво катала деревянную лошадку на крупных колесиках, подаренную в незапамятные времена Дейроном. Туда-сюда. Туда-сюда. Еще раз и еще. От этого было страшно и боязно. Особенно расфокусированный взгляд, каким дочь смотрела на него, если Эйгон пытался нарушить бессмысленный ход игры. Джейхейрис умер, и стало хуже. Джейхейра заговорила. Кричала во сне. Мочилась в постель. Бродила по комнате, ощупывая ручками стены. Казалось, она не привязывается больше к вещам, а тем более к людям, точно боясь потерять их, как потеряла брата, а позже и мать. Эйгону нечем было помочь ей. Принцесса выросла бледным призраком, будто случайно оставшись вещественной в замке, где все превратились в тени и воспоминания. Эйгон смотрел на неё. На её лицо — тонкое, ещё детское, с высокими скулами и бледной, молочной кожей. На глаза, в которых было слишком много молчания для тех лет, что она прожила. На руки, сложенные на коленях, как у послушницы в септе. … Его дочь… Его жена... Его королева… Лучше бы она была чьей-то, чужой дочерью. Тогда бы он мог обмануть себя. Мог сказать, что это просто политика, бессмысленные союзы, обеты. Он смотрел, как свечи отбрасывают мягкие тени на её шею. В её лице было что-то мягкое от Хелейны, что-то острое от него, и слишком многое от войны, которая не щадила. Она должна была быть в золоте, в бархате и шелках. Должна была смеяться с подругами, шептать глупости, влюбляться в кого-то дерзкого, с вьющимися волосами и красивым плащом. Её стоило выдать за юного лорда, с глазами, полными любовных искр, за рыцаря, который бы слагал баллады, за кого угодно, кроме него. Но судьба злая. Судьба ткёт паутину из пепла и клятв. «Ты король, — шептал внутренний голос. — А король не выбирает. Ты не человек — ты долг, ты оковы, ты кровь, текущая по заранее начертанным руслам». Он ненавидел это. Ненавидел себя. Ненавидел мать, которая всё ещё молилась, будто боги когда-то услышат. Ненавидел отца, что давно гнил в гробу, ненавидел свой трон, будто ярмо на шее. Он хотел бы встать и уйти. Сказать ей, что не может. Что отпускает. Но остался. Потому что всё это совсем не по-королевски. Потому что у короля нет «не могу». Потому что трон требует крови. Даже если она — его собственная. Он отвернулся, прежде чем сказать слово. Не мог вынести взгляда Джейхейры. В её глазах ещё оставалась надежда. А он — свою уже похоронил.       - Не думай, что мне это нравится. - поколебавшись мгновение, Эйгон все же приблизился к дочери, не рискуя касаться ее. Обычно прикосновения, простые и теплые, успокаивают, но ребенком Джейхейра не любила, когда ее трогают. А как теперь отец не знал. - Я не принадлежу себе. А значит и ты… Тоже… Узкая ладошка легла на обожженную щеку так аккуратно, будто боялась причинить боль, и Эйгон дернулся, раненый в самое сердце теплотой этого быстрого жеста. Как давно его никто не касался вот так просто и ласково… Эта щека помнила пощечины матери, драконье пламя, боль от примочек мейстера, неприятное натяжение от уродливых застарелых рубцов, а нежность… Нет, этого просто не было.       - Джей… - надрывно выдохнул отец, прижимая теплую ручку плотнее, невольно потираясь неровной бугристой кожей, как побитый пес в поисках ласки и капли прощения. От нее пахло лавандой, осевшей на бледной коже призрачным напоминанием о матери. И если покрепче зажмуриться, можно думать о ней… О Хелейне… Оказавшейся более сильной, чем он. О Хелейне, что смогла шагнуть в пустоту. Эйгон закрыл глаза и слепо ткнулся губами в ее ладонь…

~

Под потолком на балке сидела крыса. Красные угольки глаз алчно мерцали во тьме, отражая отблески догорающего камина. Тварь смотрела на них, а Эйгон - на нее. Признаться, он бы не раздумывая поменялся с ней шкурой, чтобы сбежать из проклятого замка, растворившись среди тысяч себе подобных, но… Лишь плотнее прижал к себе дочь, с королевским достоинством претерпевшую неприятную необходимость. Будь это любая другая ночь Эйгон, пожалуй, сбежал бы сразу, но сегодня было нельзя. Эту им предстояло поделить на двоих, как тот кусок пирога, что совали им за столом. Все прошло проще, чем с Флорис. По крайней мере, его никто не оценивал, не жег хищным ехидным взглядом, за который хотелось отвесить затрещину, чтобы алым кровоподтеком напоминала сучке о том, где было ее настоящее место — в дыре Штормового предела, вместе с сестрами, робкой матушкой и самодуром-отцом. Быть может, если б не Эйгон — замуж она бы не вышла. Младшая дочь. Капризная, своевольная. Джейхейра робко обнимала его, цеплялась за плечи, а главное - в лице ее не было отвращения. Как впрочем, и испуга. Вся в мать… От этого больно жгло за грудиной и одновременно отдавало сладким трепетом в паху. А теперь ее головка на плече ощущалась приятной тяжестью, теплой и непривычной.       - Мама знала, что так будет. - заметила дочь, неустанно прорисовывая грубые рубцы на теле Эйгона кончиком пальца размеренными цикличными движениями. - Говорила, что либо сын Рейниры сядет на трон, либо я понесу ледяного дракона, что покроет мир… Крыса ускакала, прошуршав острыми коготками по крепкой древесине.       - Значит ты подаришь Королевству наследника. - Эйгон никогда не понимал бредней жены, с брезгливостью рассматривая бессмысленные рисунки, которыми та покрывала стены спальни и детской, рисовала на клочках пергамента, вышивала на пеленках. Но одно предсказание он все же запомнил. Наверное, от того, что мак перестал действовать, и боль замедляла время. Хелейна шла к нему целую вечность, полную алых всполохов, обжигающих сонмища обнаженных страдающих нервов. Долго держала в руках плошку с приторным спасением, еще дольше подносила к губам. Он жадно глотал, давясь ядом, пока сестра шептала, что придет час, и трон будет его. Деревянный трон…       - …белым саваном… - как ни в чем не бывало закончила дочь.