Из крови моей

~

      - Помнишь крысоловов? - весь белый от гнева, шипел Эйгон, склонившись к самому лицу Великого мейстера Лойстона так близко, что стало заметно старческое белесое пятно, плотно засевшее меж уголком глаза и радужной оболочкой. - Помнишь, как медленно их тянули за шеи, поднимая все выше? Как они корчились, цепляясь за веревку? Помнишь? Со сдержанным достоинством человека прожившего непростую долгую жизнь, старик кивнул, не пытаясь хоть как-то оградить себя от безудержного королевского гнева, граничащего с истерикой. Остальные врачеватели невольно качнули серыми подолами, отпрянув назад. Никто не рисковал смотреть на взбешенного правителя прямо, и понурые головы еще больше распаляли негодование Эйгона.       - Конечно, помнишь… - едва не нараспев протянул он, ласково подцепив пальцами мейстерскую цепь. Такую длинную, что оканчивалась на уровне пояса. В каждом звене - океан мудрости. Бесполезной и немощной, как и сухие пятнистые руки старика. - Я вздерну все ваше племя! За эти самые цепи! - заорал Эйгон, резко намотав цепь на руку так сильно, что та удавкой врезалась в обвисшую морщинистую шею, заставив лекаря задохнуться. - Будете болтаться как дохлые слизняки! Пока вороны не выпьют ваши глаза и не сожрут печень! Я клянусь тебе: еще хоть один из вас скажет, что мой сын, мой наследник, умрет, и вам конец! Я изведу все ваше племя! С силой отпихнув старика, Король поспешил к кубку, в попытке отыскать на дне рубиновой желчи каплю равновесия. Вино проливалось, текло через верх, пока Эйгон жадно глотал быстрыми большими глотками, будто мучимый жаждой.       - Мы примем любую волю нашего Короля. - и без того обвисшие уголки губ потянулись к самому полу, ясно обозначив обиду на лице Великого мейстера. - Но, так или иначе, хворь юного принца останется неизлечимой. Ладони легли на отполированный до блеска мрамор стола, и Эйгон поник головой, опершись на руки. Бессильный и немощный перед лицом неизбежного, но исступленный в отчаянном желании защитить сына. Эйрион угасал. Медленно, но неотвратимо, как свеча под напором яростного пламени, дюйм за дюймом пожирающим фитиль. Сперва была просто усталость. «Эта жара измотала меня… Лягу пораньше.» Потом бледные щеки, тени под глазами, блестящими точно в лихорадке. Чем дальше «Святая Патриция» отдалялась от берегов, проклятых Роком, тем больше слабел сын. Тарелка неизменно оставалась полной, кубок - пустым. Принца мучила жажда. Он много спал, просыпаясь только когда будили, не интересовался звездами, побережьем, путешествием. Не сходил на берег, когда флотилия приставала, чтобы пополнить запасы воды и пищи. До дома оставалось рукой подать, когда отец впервые заприметил на шее сына узор из густо сплетенных вен. Точно алый паук поселился под белой тонкой кожей. Рисунок темнел, уплотнялся и, наконец, лопнул перезревшим гнойником, оставив после себя непрестанно мокнущую кровавую язву. Пусть и небольшую, но упрямо не желавшую заживать или хотя бы укрыться коркой. Розоватая жижа слезами сочилась и днем, и ночью, насквозь пропитывая неизменную повязку. За первой раной была другая и третья. Новые открывались. Старые ширились. Мальчик равнодушно смотрел на них пустыми глазами, будто сразу понял, каким будет конец. И принял его.       - Цитадели известен только один случай подобного заболевания. Многие мейстеры полагают, что здесь замешана магия. - мейстер озабоченно разводил руками, униженный в своей беспомощности. - Обычные практики здесь бессильны. Принцесса Эйрея претерпела все возможные способы лечения, включая удаление пораженных тканей и слабые яды. Но… Эйгон стоял спиной, но знал, что на этом «но» старик развел руками, точно летучая мышь крыльями. … Эйрея… Своенравная дочь принца Эйгона и принцессы Рейны, падчерица Мейгора. Дерзкая девчонка, осмелившаяся заявить права на самого Балериона… Умерла в жару, лихорадке, от которой лопалась кожа, а из ноздрей шел пар. Сплошь покрытая язвами, кишащими неведомыми червями. Писали, что у тех были лица. Настоящие. Человеческие. Такой хвори доселе не знал ни один мудрец Вестероса. Мейстеры отшатывались в ужасе от девицы, едва заприметив, как натягивается кожа, пропуская под собой длинные гибкие тела неведомых тварей. Болезнь одолела Эйрею Таргариен на руинах Валирии, где Балерион столкнулся с неведомым противником, изодравшим его плотную шкуру до мяса. Домой она прилетела умирать…. Теперь жар терзал принца Эйриона, не отступая ни на мгновение, а старик мейстер рассмотрел в язвах принца Эйриона мерзких копошащихся червяков. Все указывало на общее происхождение неведомых хворей, а значит и на закономерный итог.       - Пошли вон… - прорычал Король, чувствуя, как невыносимо печет в глазах от невыплаканных слез, на которые он не привык скупиться. Соль вымывает избыток боли, слишком тяжелой, чтобы носить в себе полностью. Не освобождает от горя, но дает возможность дышать, пока мятущийся не захлебнется вновь. Серая волна ожила, стремительным ручейком потекла к выходу, освобождая зал Малого совета, пустой и неуютный. Чужой. С того самого проклятого дня, когда бремя кровавого венца Завоевателя зловещим знамением опустилось на его чело, Эйгон ощущал себя чужим в собственном доме. Величественные покои казались неуютными. Темные и затхлые сковывали льдом душу, и без того тяготящуюся хворым телом. Корона смотрелась глупо и неуместно, как шлем рыцаря на пятилетнем ребенка. Доспех валирийской стали тянул к земле непосильной тяжестью. Трон… Трон терпел его, ощетинившись лезвиями в ожидании достойного. Жесткого, сильного, беспощадного. Кого-то похожего на Эймонда… Эйгон до сих пор помнил тепло щек брата, которые сжимал, вымаливая свободу. «Отпусти… Возьми на себя непосильную ношу…» просил он, заранее признав себя недостойным. Но Эймонд Таргариен всегда был слишком правильным, как превосходно вышколенный пес. Он не любил Эйгона, но ни разу не покусился на то, что принадлежало брату. Может быть, зря… Великий мейстер на мгновение замер в дверях, глубокого мученически вздохнув в знак сочувствия чужому горю, которое отчасти было и его собственным. Он видел рождение юного принца, лечил первые детские болячки, учил его, а теперь стоял беспомощный перед ликом Неведомого, все отчетливее проступающими сквозь тонкие юношеские черты.       - Пошел прочь! Прочь! - взревел Эйгон и со всей накопившейся злобой и горечью швырнул к ногам старика хрустальный графин. Стекло разлетелось сонмищем сверкающих слез. Вино брызнуло кровавой волной, замарав полы лекарского одеяния.       - Прочь! Прочь! - исступленно вопил Король, переходя с высоких истеричных нот на низкие. А после на шепот. Рыдания вскрывали грудь тупым ритуальным ножом, бессильные очистить душу от непосильного бремени. Плевать на Дом Дракона! Плевать на Железный трон! Плевать на таргариеновское наследие! На богами проклятую династию! Все! Все в Пекло! Он просто не может потерять еще одного сына… Горячие злые слезы кислотой разъедали кожу, пока перед глазами Эйгона кровавым калейдоскопом ужаса пробегали картины страшного прошлого. … Окровавленный матрасик в опустевшей кроватке… Насквозь влажные простыни на холодном камне… Такие мокрые, что кровь тонким ручейком стекала с них… Маленькое тельце Джейхейриса и светленькая головка, кое-как притороченная толстыми золотистыми нитями… «Ваш младший сын умер, Мой Король…» Мейлор… Пухлые щечки в сладких крошках… «Растерзан толпой…» Где-то тут его головка, которую притащили сестрице, вожделея награду… Много… Слишком много смертей, чтобы смириться с еще одной.

~

Едва уловимый жест тонкими пальцами остановил гвардейца, готового настежь распахнуть двери перед Королевой. От условностей дворцового этикета всегда слишком много шума. Оглушающая перекличка герольдов пугала Джейхейру еще девочкой, цеплявшейся за юбку матери. Низкие поклоны, обычай не поворачиваться спиной к членам монаршего семейства невыносимо растягивали прощание с прислугой. Охрана у дверей нарочито громко распахивала двери, неизменно вызывая волну суматохи внутри покоев. За этой дверью суматоха теперь ни к чему. Ничто не должно потревожить покой ее мальчика, что с каждым днем все меньше походил на себя прежнего. Выцветал, таял, и Джейхейра боялась, что однажды он станет совсем прозрачным и испарится, будто его никогда и не было. Эйрион был для нее скорее братом нежели сыном. Джейхейра помнила, как приятно ощущался тугой, налитый жизнью живот, как сотрясался от движений сына. Не забылась и боль, сопровождающая появление на свет нового человека. А после… Она смотрела на маленькие ручки, неспособные обхватить даже ее совсем тонкий пальчик, огромные глаза по-королевски глубокого фиалкового тона, на серебряный пушок первых волос, и не чувствовала ничего. Сама почти ребенок, юная Королева не готова была любить. Жизнь научила ее совсем другому. Любовь - это слабость. Любящий уязвим. Все, кого Джейхейра любила, обращались воспоминаниями, а она стала сосудом, полным горькой памяти о тех, кого не вернешь. Теплая отрешенная матушка, веселые братья, сдержанный, пахнущий драконом и кожей дядя, грустная бабушка… Все ушли. Любить было страшно. Не любить - невозможно. Джейхейра не знала, как любить собственное дитя, а потому предпочитала любоваться сыном со стороны. Отмечать, как крепнут руки, держащие меч. Сперва игрушечный - короткий, деревянный, совсем легкий. Что с каждым годом становился все тяжелее, полновеснее. Эйриону не особо нравилось махать сталью, но он с врожденным спокойствием принимал правила игры, где любой мужчина благородных кровей должен был быть от части рыцарем. Застыв в своем особенном мире, где она по-прежнему была немножко девочкой, катающей лошадку наперегонки с братом, немножко забытой тенью былого драконьего величия, немножко девицей, с покорностью примеряющей тяжестью брачных одеяний, и, наконец, женщиной, ощущающей биение новой жизни под собственной кожей, Джейхейра отмечала бег времени по тому, как быстро менялся Эйрион. Кажется, вчера руки закончили вышивать стрекозу мелкой рассыпчатой голубизной бусин на первом покрывальце, а сын уже сверкал полным набором зубов. Мать едва разогнула спину, подбирая неловко оброненную игрушку, а мальчишка уже складывал слова на валирийском и гадал зачем на небе звезды. Золотая вышивка на праздничном камзоле Эйриона, которой Джейхейра старательно украшала к десятилетию, приняла последний стежок, а кто-то уже болтал, что сын милуется с какой-то девочкой в укромном уголке сада. Время жестоко. Слишком быстро несется вперед, превращая настоящее в прошлое, а любимое - в пыль. У Джейхейры не было нужды в мнениях стаи лекарей, отягощенных цепями мудрости, что гремели на каждом шаге звонче бус восточных танцовщиц. Едва взглянув на выцветшие глаза сына, мать поняла, что тот уже не принадлежит миру живых. И сколько бы чудо-отваров не влили в него мейстеры, сколько бы примочек не сделали, вернуть к жизни того, кто уже наполовину в серых пределах, не выйдет. Простое откровение осело за грудиной колючей тяжестью, но для той, что привыкла терять, еще одна смерть казалась логичной в своей закономерности: все вокруг нее уходят. Непреложный закон, что подтвердится еще одной потерей. Джейхейра даже не могла сказать станет ли она более болезненной, чем кончина матери или убийство брата, навеки запечатлевшееся в сознании булькающим хрипом и скрежетом стали о кость. Люди, к сожалению, смертны. А ее мальчик покинет мир чистым, неоскверненный тяготами жизни, что заставляют марать руки в крови, чернить душу. Эйрион умрет, а значит затихнет отрешенный голос матери, нашептывающей сухими горячими губами очередное предсказание. Не будет никакого ледяного дракона. Ничего не будет. Только пустота… Королева сама приоткрыла дверь, тихо толкнув ладонью. Не настежь. Ровно настолько, чтобы просочиться бледной скорбной тенью в мир призраков, что ждут ее дитя. Не жадно и голодно, а как равного. Иногда, часами засиживаясь у постели сына, Джейхейра начинала терять связь с реальностью, то ли засыпая, то ли впадая в транс, подобно тому, что нередко затягивал ее в детстве через танец пламени или повторяющиеся движения. Она смотрела как мерно вздымается узкая мальчишеская грудь, которой не суждено раздаться и обрасти мышцами. Вдох-выдох. Вдох и снова выдох. Много-много раз. Мир размывался в горьком забвении, и тогда Королева слышала тихий шепот бабушки, неизменно твердящей молитвы, и смех братьев, ощущала легкий аромат лавандового масла, столь любимого матушкой, краем сознания ловила тусклый отблеск света в золотой маске деда, которого толком и не помнила. Все они были тут, совсем близко, за невидимой гранью, прочно отделяющей мир живых от мира мертвых. Так стоит ли боятся перешагнуть ее?.. В бесцветной полутьме дерганно двигалась женщина. Приземистая, широкая она танцевала неведомый танец, звеня бесчисленным сонмищем колокольчиков, сокрытых в многослойной юбке всех цветов радуги. В руках ее ужасно чадила дымным смрадом ветвь неизвестного растения, выписывая в воздухе неведомые руны под размеренный речитатив на гискарском наречии. Джейхейра замерла, прислушиваясь к грубости незнакомого языка, что пугала резкими звуками, напоминающими воронье карканье. … Ведьма… Не первая и не последняя под этими сводами. Разочаровавшись в обычных лекарях, Король обратился к магии, заполонив замок сонмищами подозрительных личностей со всего Вестероса. Они вершили сомнительные ритуалы, обращались к неведомым богам, курили зловонные смеси, тянули заунывные песни. Бесполезно. Все они были шарлатанами, и не могли помочь даже плешивому псу.       - Мама… - губы дрогнули, сложившись в призрачном подобии улыбки, некогда сиявшей ярче полуденного солнца, и Эйрион приподнялся на подушках повыше. Нездоровый румянец разгорелся ярче на впалых щеках юноши. С каждым днем жар все больше усиливался, подолгу не желая спадать, и тогда принц чувствовал странный нервический прилив сил, позволявший оторваться от постели и выглянуть в сад, пестревший бесчисленной россыпью цветочных головок. Там, внизу, среди благоухающих растений и сотен деловых насекомых проносились стремительные служанки, степенно прогуливались благородные обитатели замка, садовник шуршал ножницами, предавая очередному вышедшему из повиновения кусту форму сферы или остроухого зайца, чутко присевшего на задние лапы, иной раз шумела жизнерадостная молодежь или пищали дети. Эйрион не мог оторвать глаз от этого уголка, что служил олицетворением самой жизни, зная, что едва ли когда-нибудь вновь ступит на густую изумрудную траву босыми ногами. Да, он все еще мог смотреть, жадно, словно пытаясь насытиться впрок картинами земной легкости, зная, что скоро глаза его не смогут видеть даже своды септы, отяжеленные холодными камнями. Они не говорили ему. Молчали, подбадривали, врали, но разве под силу скрыть беспокойство, мерцающее в глубине воспаленных глаз? Кому под силу унять дрожащие руки или улыбнуться теплой свободной улыбкой, когда от бесссилия хочется биться головой о стены? Ведьма остановилась на полуслове, недовольно поджав губы.       - Продолжим завтра, леди Майозис. - кивнул ей Эйгон, напряженной статуей обосновавшийся в самом темном углу покоев.       - Я принесла тебе письма. - сказала Джейхейра, краем глаза провожая тучную фигуру колдуньи, на каждом шаге истошно звенящую колокольцами. - Прочти. В них много хороших слов. Все беспокоятся о тебе. Толстая стопка бумаг легла на постель, и Эйрион поймал мать за руку, чтобы благодарно прижаться горячими губами к тонким вечно холодным пальчикам матери.       - Как ты сегодня? - спросила та, ласково огладив мягкое серебро на макушке сына. - Ты улыбался во сне… Эйгон горько хмыкнул. Дочь снова не спала, коротая часы бесконечной тьмы подле мальчика, и отец всерьез опасался за ее здоровье. Хрупкая Джейхейра никогда не отличалась особой физической выносливостью, а о психической и говорить было нечего. Размытый затуманенный взгляд, размеренные повторяющиеся действия… Девушка могла внезапно выпасть из разговора, полностью уйдя в себя. Эйгон не единожды умолял ее позаботиться о себе, а для сына он сам сделает все возможное. И невозможное. Но та неизменно оказывалась у постели Эйриона едва солнце касалось горизонта и уходила только с рассветом. О чем думала она? Молила ли безжалостных Семерых? Корила жестокую беспощадную судьбу? Перебирала ли былые утраты, как костяные бусины на тяжелых четках? Джейхейра не знала сама. Просто смотрела, пока он был с ней. Живой, теплый, с ресницами, дрожащими на бледных щеках. Ее.       - Мне снилось, будто у меня есть дракон. - мечтательно улыбнулся мальчик, легко и радостно. Почти как раньше. - Мы летали над Гаванью и Драконьим камнем.       - Чудесный сон… - шепнула мать, думая о том, что ее дракон тоже ждёт ее там, за гранью. - Здесь ужасно пахнет. Надо впустить немного воздуха. Легкая и неземная она будто не касалась стопами пола. Даже складки платья почти не колыхнулись, когда Джейхейра устремилась к витым дверям, ведущим на просторный балкон. Рассеянный взгляд скользнув мимо Эйгона, вернулся к нему, пригласив следовать за собой.       - Это безумие следует прекратить. - зашептала дочь, стоило отцу поравняться с ней. - Эти люди не помогут ему. Ты знаешь это не хуже меня.       - Джейхейра… - через силу выдохнул Эйгон, стараясь перенести вес на здоровую ногу. От нервов с трудом сросшиеся кости непрестанно выкручивало так сильно, словно конечность сама делала отделиться от тела. - Ты не понимаешь.       - Я все понимаю, отец. Эйрион… Покинет нас. - по лицу ее, обычно спокойному и безэмоциональному, пробежала странная рябь, будто камешек в воду кинули. - Пусть последние дни его будут спокойными. Вдохнув, Эйгон никак не мог выдохнуть. Горло словно пережала невидимая рука. Жесткая и цепкая. В спокойных интонациях дочери невозможно было не узнать ноты смирения и слепой покорности судьбе, присущих ее покойной бабушке - леди Алисенте. Должно быть, именно так та шептала «На все воля Матери…», прочно сцепив руки под грудью и возведя печальные кроткие глаза к небу, когда ей сообщали о гибели детей. Один за одним… Один за одним… Эйгон знал, что она молилась, но ни разу не видел слез. Тех самых, что катились по щекам неудержимым потоком, когда он сказал, что отдал сестрицу дракону. Она говорила, что оплакивает его загубленную душу, черную, как сажа на самом глубоком уровне Пекла, где Неведомый истязает самых отъявленных грешников, но сын не верил. Как, впрочем, и раньше… Ярость толкнулась в голову густой алой волной, заставив на мгновение померкнуть солнце.       - Он будет жить! - с нажимом прорычал Эйгон. Во взгляде его дурным отсветом мерцало помешательство, что заставило дочь отшатнуться в испуге, но отец поймал ее за плечо цепкими жесткими пальцами, силой притянув ближе. - Я найду способ! Найду…       - Еще никто не обманул Неведомого…

~

Она ворвалась в Красный замок подобно пустынной буре - одной из тех, что в мгновение ока переносят по воздуху тонны раскаленного песка в знойных пустынях Эсосса. … Леди Кресса… Стремительная, властная, текучая, как часть своего Бога, едва переступив порог, разом заполнила собой Красный замок от подземелий до шпиля самой высокой башни. Даже крысы и пауки на мгновение замерли в своих мрачных логовищах, ощутив легкое дуновение неведомой силы, волной пронизавшей саму магическую суть мира. Красное словно тянулось за ней по пятам, стекая карминовыми слезами с плотных многослойных одеяний, туго сжавших в своих объятиях хрупкую фигуру, ростом едва превосходящую десятилетнего ребенка. Рыжие волосы с глубоким красноватым отливом развивались за плечами подобно знамени. Спутанные незримыми пальцами воздушных потоков они змеились свободнее, чем у лучших шлюх Гавани. На шее тускло пульсировал рубин, вторя биению сердца Красной Жрицы.       - Я узнала, что нужна вам, мой Король. - женщина присела в коротком реверансе, едва ли приемлемом перед Железным троном и ликом драконьего властителя Вестероса. - Я здесь. Малый совет был против. Против был двор. Но Эйгон наплевал на всех. Кому есть дело до смуты в темных умах подданных Короны, что обязательно всколыхнется от болтовни о возможной потере наследника, когда время уходит песком сквозь пальцы? Где-то рядом может ходить человек, способный помочь Эйриону, и его нужно найти. Любым способом. Глашатаи протрубили в горны, и она пришла. Одна из десятков. Ведьма, сотканная из пламени.       - Ты можешь помочь? - Эйгон спросил так просто, словно Красная жрица знала все его горести. Он не плакал, запретив себе отчаиваться, но глаза все равно воспалялись и болели, точно распираемые изнутри накопившимися слезами. Накануне его впервые поранил Трон. Укусил хищным лезвием. Обжег запястье стальным холодом, чтобы вернуть в реальность из глубин отчаяния, куда Король погружался все глубже. Железный монстр лучше всех знал, что важно только то, что вокруг. Здесь, а не внутри души, давно уж обернувшейся пепельной пустошью, можно найти спасение. Настоящее, а не то, которое годами искала матушка, ползая на коленях в септах. Эйгон вернулся… чтобы встретить ее.       - Нет. - ровно сказала женщина. - Я бессильна. Помочь может лишь он. Направить. Указать путь. Пылающий фанатизмом взгляд указал на мерцающее в полутьме пламя факела, и то вспыхнуло ярче, словно подтвердив слова ведьмы.       - Он покажет путь. Вам. Не мне. - добавили уста, пока пламя отражалось в бездонных зрачках, извиваясь оранжевыми змеями. - Нужна жаровня, кровь, несколько волосин юного принца и… Жертва.

~

… Пламя пришло из ниоткуда… Гореть в металлической жаровне было нечему. Жрица не нуждалась в угольях, дровах или масле. Казалось, сам воздух сгустился внутри чана, загустел, обрел плотную вещественность, чтобы вспыхнуть, повинуясь словам древней молитвы, которую повторяли сотни губ, повторят еще тысячи…       - Zȳhys ōñoso jehikagon Āeksiot epi, se gīs sȳndrorro jemagon. (Мы просим, Владыка, озари нас своим светом и выведи из тьмы.) - монотонно пела леди Кресса, воздев руки ладонями вверх в странном просящем жесте. Валирийский эхом отдавался от сводов тронного зала, дробясь на звонкое затихающее многоголосие. Ни души. Только она, обожженный Король, Трон и пламя. Эйгон поймал себя на мысли, что здесь они, как в ковчеге, плывущем по реке времени, отделенные от всего мира. Что там за окном? Уж не Балерион ли парит в своем последнем полете, унося к звездам отца? Нет… Там гудит толпа, жаждущая смерть драконов… Или может Джейхейрис вступает в город об руку со своей Королевой… Кто знает.       - Zȳhys perzys stepagon Āeksio Ōño jorepi, se morghūltas lȳs qēlītsos sikagon. (Мы молим, Владыка, дай нам огня своего и разожги угасшую свечу.) - голос набирал неведомую силу. Пламя разгоралось ярче. Гудело. Росло, точно чудовище, мечтающее о свободе. В языках пламени Королю мерещились лица. Знакомые и неизвестные сменяли друг друга, разевая жадные провалы ртов. … Милая сестрица Рейнира, чья жадность отобрала у него слишком многое… Кристон Коль, верный слуга, падал на колени, пронзенный стрелой… Глаза с облегчением поднимались к небу… Матушка шептала молитву, уткнувшись лбом в крепко сплетенные руки… Много. Слишком много обрывков минувшего. Он не видел их раньше, но узнавал каждый. Схватив его руку, ведьма коротко полоснула увечное запястье острым ритуальным ножом. Черный обсидиан впитал кровь, как иссушенная жаром земля первые капли дождя. Густые холодные мурашки скрутили спину Эйгона, когда жрица потянула его ближе к голодным языкам пламени. Он боялся. Страх ни разу не отпустил Короля с того самого дня, когда драконий огонь лизнул его тело. Кому он принадлежал - Вхагар или Мелеис - Эйгон не понял. Слишком плотно сплелись драконьи тела, слишком сильным вышел удар о земную твердь, выбив из обгоревшего тело боль вместе с сознанием. А теперь невыносимый жар вновь кусал ладонь, пока густые черные капли одна за одной с шипением исчезали в оранжевом мареве, бессильные достигнуть раскаленного дна жаровни. Все его больное увечное существо трепетало от ужаса, ощущая жар старыми рубцами, перетянувшими кисть настолько плотно, что та больше не разгибалась полностью, скрючившись орлиной лапой, и лишь сила воли не позволяла прервать ритуал и одернуть руку. Пытаясь отвлечься, Эйгон считал капли, с шипением исчезающие в языках пламени.       - Hen sȳndrorro, ōños. Hen ñuqīr, perzys.(Из тьмы — свет. Из пепла — пламя.) - слова звучали одновременно со всех сторон, бились о своды черепа, будто родились внутри головы, а не меж алых губ Красной ведьмы. Король не моргал. Воспаленные глаза чесались, плакали частыми прозрачными слезами, что неспешно стекали вниз, оставляя блестящие дорожки на щеках. Страх пропустить что-то важное не давал возможности прикрыть веки хоть на мгновение. Огонь ожил. Оранжевые вихри сплетались в видения прошлого, являя то, что приказывали жрица и скормленные пламени частички юного принца - пара капель крови и несколько серебряных волосинок. … Джейхейра пела, лаская ладошками совсем еще небольшой живот… Кусала губы, вцепившись в бесчисленные подушки кровавого ложа… Прикладывала младенца к груди… Эйрион делал первые неловкие шаги… Улыбался смешной двузубой улыбкой… Бежал к Эйгону неуклюжим медвежонком… Быстрее, быстрее. Воспоминания сливались в водоворот. В огне или в голове Эйгона? Кровь выгорала, заполняя воздух отвратительным ароматом горелого. Руку адски пекло, но Король не убирал ее, хоть Красная жрица и не держала больше. И вот наконец оно: … Белый жаркий Миса Фаэр, насквозь проросший сочной зеленью… Великая пирамида и мальчик, спешащий по высоким ступеням…       - Эйрион… - дрогнули губы отца, желая окликнуть, остановить, не дать свершиться беде. … Слепые каменные глаза валирийских божеств… Незнакомые лица… Ничего не значащие имена… Фигура в капюшоне, в котором шевелится живой ком то ли змей, то ли червей… Morhon… Смерть… Склоняется к самому лицу мальчика, сдувая с ладони алую мерзость… «Рок - это проклятие. В почве, небе, воде. В крови.» шепчет кто-то из прошлого, пока черви с человеческими лицами выползают из-под капюшона проклятого божества, чтобы обвить руки Эйриона белесыми скользкими лентами… «Кровь дракона проклята.. Черви изъедят каждого, кто горит изнутри…»       - Задай вопрос, мой Король… - прошелестело где-то в другом мире. Том, где руки не горят жаром, а пламя не гудит человеческим голосом.       - Как… - открыл было рот Эйгон, ощущая знакомую острую боль в обожженной руке. Неужто она горит вновь?       - На валирийском. На языке магии. - укоризненно перебила жрица. Эйгон запаниковал. Святые Семеро! Он никогда не был особенно силен в языках. Понимая простую устную речь на языке предков, Король с трудом складывал слова в предложения, безбожно путая и коверкая звучные резкие слова… … которые теперь рассыпались в сознании грохочущим ливнем.       - Skorkydoso… nyke kostagon… issa tresy? ( Как я могу спасти сына?) - кое-как прошептал Эйгон, собрав по кусочкам прошлое, где он мальчишкой скучал на занятиях с мудрым мейстером, наблюдая с кривой усмешкой за стараниями брата.       - Он услышит! Услышит! Р’глор милостив! - исступленно завывала Красная жрица, мечась за его плечами в конвульсиях ритуального танца. Рука болела уже до локтя. Знакомая, понятная боль. Старая знакомая в круговерти кошмара и ужаса, которому не было конца. Кап… Кап… Кааап… Каааааап… Медленно набравшись, капля сорвалась вниз. Вспыхнула голубым, столкнувшись с магическим пламенем. Пшшш… Огонь сжался, уменьшился, точно испугавшись того, что должен был явить глазу спросившего, щедро оплатившего ответ кровью. Цвет менялся. Оранжевый остывал, превращался в желтый, а после - в белый. Белый наливался льдистой голубизной, сворачиваясь в ленту, прокладывающую путь по карте, больше всего похожей на расписной стол Завоевателя, дремлющий в чертогах Драконьего камня. Только больше. Подробнее. Известный мир не заканчивался за Стеной - продолжался дальше на север. На востоке, за Асшаем, простирались новые, неведомые земли. На западе тоже громоздились земли на бескрайним океаном, сплошь усеянные дымящимися вулканами. Горные цепи, леса, северные берега, изрезанные бороздками фьордов, мелкие замки - все было как настоящее. Как то, что Эйгон когда-то видел с драконьей спины. Лента разворачивалась все дальше на север, вдоль побережья покорного Старкам, еще выше - одичалым. Над водой клубился туман. Густой он казался живым и на мгновение зацепился за льдистую голубизну призрачными щупальцами. Замерзшая бухта обнимала высокими пологими холмами и холодными водами город, сложенный из ледяных глыб. По берегу бродил человек, сосредоточенно высматривая что-то среди каменьев и льда. Темно синие одежды его мерно покачивались в такт шагам и казались чрезвычайно легкими для места, где дыхание застревает в горле мелкой ледяной крошкой. Все замерло. Волны в заливе, живая лента, снежинки в воздухе оставили свое падение. Незнакомец разогнулся, распрямил плечи, напряженный, как хищник перед броском. Он обернулся, и Эйгон едва не отшатнулся, осознав, что тот видит его своими круглыми бесцветными глазами, в которых не было радужки - только лед и темный провал зрачка.       - Жизнь стоит дорого… Жизнь дракона - еще больше… - шелестел голосок Хелейны, отдаваясь зудом во лбу и макушке. - Готов ли ты заплатить, брат? Как сквозь туман доносились стенания и плач. Перед глазами вертелись стебли травы, корни деревьев, листья, замерзающие прямо на глазах… Трон покрывался изморозью… Тело сводило холодом, пока рука по-прежнему пылала огнем. Нестерпимая боль прошила плечо, копьем вонзившись в самый мозг. Король одернул руку, так и не узнав цену своего отчаяния.