ЛИЦЕНЗИЯ НА УБИЙСТВО

      Шаги послышались со стороны коридора. Макс безошибочно различил скрип ступенек, которые вели наверх, в спальню: он наизусть знал скрип каждой половицы в этом доме. И даже хруст поджаренной на сковороде яичницы не перебил сигнал о том, что кто-то помимо него здесь есть. Но вздрогнул он от этого скрипа немного запоздало. Из-за него Макс упустил время, когда надо перевернуть яйцо, и то подгорело по краям.       — Блядь, — Макс, фыркнув, перевернул блюдо, кинул туда всё, что было в холодосе: несколько кусочков сыра, немного колбасы и зеленого лука, а затем накрыл крышкой.       Вместо хруста послышалось шипение. Увлечённый этим, Карельский не заметил, как к нему подкрались сзади и обвили руками живот. Он прикрыл глаза. Дыхание замедлилось от напряжения. В норму всё пришло, когда она заводила ладонями вверх-вниз, морща ткань какой-то задрипанной футболки, найденной специально для Макса из закромов Елизаветы Андревны.       Он, даже увидев поутру Олю, спящую возле него, не верил, что это не сон. Сейчас осознал — это реально. Когда её прохладные ладони вызвали ток по всему телу, и ему пришлось встать ближе к столешнице кухонной тумбы, чтобы не выдать, что он, блядь, проснулся везде. Хотя, возможно, она того и добивалась, продолжая водить пальцами вверх и вниз.       Сказать он ничего не решился, просто поймал одну из её ладоней свободной левой, как бы отвечая. Банальное «доброе утро» не прокатило бы. Ибо, во-первых, уже нихуя по меркам Макса не утро. И через час сюда обещал явиться Введенский. Хуй его знает: один припрётся, со своим напарником, или свистанет целый наряд с автоматами и наручниками. Это добрым утром не назвать даже с натяжкой.       — Обычно я этим занималась, — первой заговорила Ольга. — Прости, очень крепко уснула.       Макс крепче сжал её ладонь, не понимая, за что он должен прощать её: за то, что не подпрыгнула в пять утра, не навела марафет, не сделала ему сраный омлет и не встала на колени, готовясь отсосать? И похуй, что они уснули только в третьем часу? Или просто так заведено?       — Я ж не сопляк беспомощный, — Макс буркнул себе под нос. — И будить не хотел. И она обвила его руками крепче.       — Меня разбудил запах, — ответила Оля.       Макс вырубил плиту, снял крышку и подал на стол. Оля тут же подскочила с деревянной доской и подложила под сковороду. Пока он резал хлеб, она суетилась, раскладывая вилки, заливая в чайник воды. Чай разливали вместе. Как будто понимали друг друга без слов. Но между ними висело странное смущение. Стоило Максу посмотреть Оле в глаза, перед ним как наяву вставали события вечера. Даже глотая яичницу, он вспоминал, как этот долбанный стол скрипел и дёргался под олиными лопатками и бёдрами, как она ворочалась, как целовала его, как вдруг села на колени… это точно белая горячка, бред, припадок. А может, он вообще в коме? Белый раскрыл его замысел и отпиздил, но не добил, чтобы помучался?..       И когда они вместе стояли в душе после завтрака, когда он прижал Олю к стене, Карельский всё ещё не верил, что она в его руках. Что она его. Вся. Нет. Не его. Что она — с ним.       — Они тебя не обманули? — Оля уже была одета и ходила с полотенцем на голове.       Она нашла какой-то помятый жизнью свитер с дырками и выглядела так, словно одолжила эти шмотки у пьяного бати. Но даже в этих шмотках он не переставал хотеть её.       На часах для обещанного визита было поздно: 11:45. Макс, однако, помотал головой. Хер там. Либо его так проверяют на вшивость: зассыт ли, сбежит ли, прихватив и Олю с собой, или останется. Либо они задерживались по своим неким причинам.       — Нельзя знать наверняка, — с сомнением в голосе произнесла Оля.       Она ходила около окна, наблюдая за улицей. Люди шли на станцию, сонные, уставшие уже с утра. Но никого, похожего на Игоря Леонидовича.       — Оля, иди домой, — сказал Макс спокойно, чтобы она не обиделась.       Но она повернулась, и в глазах блестела ярость.       — Подумай о Ване, — добавил он. — Он ждет тебя там, наверно, боится.       Ответ был жёстким. Оля не сказала ни слова. Холодной пощёчиной напомнила ему, что ни он, ни кто-то другой за неё уже не в праве решать. Гудела от боли правая щека и саднило губы, задетые ногтями. Затем Оля впилась в эти губы поцелуем. Тоже жестким. Её язык двигался быстро и резко. От неё чувствовался солоноватый привкус — искусала. Она, похоже, их кусала еще ночью, но он этого не замечал.       — Я останусь, — она разорвала поцелуй и тут же обернулась к окну. Останется.       Удивительно было слышать это от женщины, потому что его мимолетные попутчицы обычно уходили с рассветом или после проплаченного часа. С ними уходили и воспоминания об этой связи. Не вспомнились бы сейчас, как ни старайся, ни имена, ни лица. Только стыдно стало, что он сравнивал вшивых проституток с Олей, будто она должна поступить точно так, как заведено у заправских шалав. Она, блядь, не просто попутчица. Не очередная тёлка. Она та, кто подарил ему настоящий смысл жизни.        Однако Макс не хотел, чтобы она оставалась. Он хотел её оттолкнуть, чтобы защитить от последствий сделанной им «уборки». Это единственная женщина, да что там женщина — человек в его жизни, на которого ему не было похер. Он обнял её сзади. В этот момент во двор уже заезжала черная машина — не та, что была ночью. Оля сжала его запястье. Макс прикрыл глаза. Касание ее рук успокаивало. В последний раз он чувствовал что-то похожее, когда мать провожала его в Афганистан.       — Одни, — заметила Оля.       Игорь Леонидович, окинув взглядом окрестности и двор, заторопился. В руках у него виднелась толстая папка. Фёдор тащился следом. Он задержал внимание на окне, за которым стояли Оля и Макс, и стал ещё серьёзнее, чем до этого.       Макс и сам понял, что они одни. Правда, никакой определённости это не внесло. Разве что… судя по всему, тащить его силой никто никуда не собирался. По крайней мере, пока. Вызвать сюда вооружённый отряд Леонидовичу как два пальца обоссать.       — Я приятно удивлён, — сказал Игорь Леонидович, протянув руку. — Товарищ прапорщик.       Макс напрягся… оперативно же они нарыли на него информацию.       — Ну, нихуя себе, — Фёдор ввалился следом с пистолетом в руке. — Это мы конфискуем.       Посмотрев на оружие, Макс выругался в сторону — надо же было так беспечно бросить его в коридоре. Хотя Игорь Леонидович лишь пожал на это плечами. Но, заметив Олю, криво ухмыльнулся.       — «Не знаю, что за человек», — Введенский обращался только к Ольге. Она потупила взгляд и тут же подняла его.       — Доброго дня, подполковник, — сказала Оля и тоже протянула ему ладонь. Игорь Леонидович пожал лишь кончики её пальцев. — Простите, что вчера ничего не предложила. Чаю будете? — она подошла к плите и, не дождавшись ответа гостя, включила конфорку под чайником.       — Если есть, сделайте кофе, — он, поглядывая то на Олю, то на Макса, присел за стол туда, где недавно сидели сами Оля и Макс, завтракая подгоревшей яичницей.       В ответ Ольга кивнула.       — А вам? — спросила она Фёдора.       — А я, пожалуй, просто наберу воду из-под крана, — отозвался тот.       Наступили минуты тишины: шипела вода в чайнике, позвякивали кружки и стаканы, заскрипела ручка крана — Фёдор плеснул воды и уселся за стол.       — Ольги Евгеньевны тут не должно быть, — эту тишину резко оборвал Игорь Леонидович.       Оля дрогнула. Послышалось её сбитое дыхание. Она тут же развернулась к Максу и Игорю Леонидовичу:       — Это не вам решать, — Оля нахмурилась, и голос её звучал твёрдо. — Я останусь здесь.       Кофе был подан ею вместе с вчерашними пряниками и конфетами в вазочке. Фёдор сразу хватанул пряник и конфету и захомячил в один присест. Видимо, вчера пришлось побегать, чтобы нарыть досье Карельского, и он заедал нервяки.       — Ошибаетесь, — сказал Введенский. — Именно я тут всё решаю. — Затем он взглянул на Ольгу так, словно увидел старого врага.       Оля изменилась в лице: она немного побледнела. Однако не ушла. Даже когда Фёдор бросил на неё суровый взгляд, она не шелохнулась. Глядя на неё, Игорь Леонидович смутно улыбнулся и с грохотом раскрыл принесённую папку.       — Знаете, товарищ прапорщик, — он обратился к Максу так неожиданно, оставив Ольгу в покое, что у Макса задрожала мышца под левым глазом. — Какие люди за вас ручаются? Макс пристально посмотрел на него и медленно помотал головой. — Ваш полковник Савельев, например. Ваши сослуживцы, те из них, кто остался в трезвом уме и жив. Все они сказали, что Карельский никого бы не убил просто так. — Затем он вытащил из папки какие-то бумаги и подал Максу. — Об этом и дело ваше, закрытое Кавериным, говорит.       — Прям Чеченская война, — Фёдор с горечью хмыкнул.       В его взгляде Макс различил отпечаток Чеченского конфликта.       — Твари… — Максим на миг перенёсся в события девятилетней давности, вспомнил друга, убитого грёбаными ваххабитами.       — Да. Мы понимаем, — голос Введенского вернул его в реальность. — Но понимания маловато, чтобы вас оправдать. Какие бы благие цели вы ни преследовали, моё начальство недовольно.       — Вы перестарались, — вклинился Фёдор. — Дословно они сказали, что вы слишком дохуя на себя берёте. Кто сказал, не уточнялось. Наверно, какая-то пиздецки важная шишка.       — Вместе с вами этим утром чуть не загребли меня, — пояснил Игорь Леонидович.       Макс только сейчас рассмотрел на его левой щеке синяк: и вправду кто-то его так задел, или он уснул неудачно? Оля напряженно сжала пальцами столешницу кухонной тумбы, и по её лицу прошла видимая дрожь.       — Можно ближе к делу? — попросил Карельский. Введенский откашлялся. Макс не собирался грубить, просто любил прямолинейность.       — Вас следует судить по всей строгости закона. Из-за введённого моратория вам светит пожизненное. А учитывая, что убийства не единственное ваше преступление… — он вздохнул: — Оставим пустое сотрясание воздуха. На вашем месте я бы убрался подальше, сменил фамилию, даже имя, биографию…       Он достал из папки паспорт с билетом внутри. Последнее Игорь Леонидович протянул Карельскому. На билете Макс увидел направление: Москва-Мурманск.       — Почему?       — Мне нужен там свой человек. Люди там… суровые. Но подобраться к ним сможет только совершенно новый человек. А ваше лицо… свежо, как роза.       — А конкретнее?       — Знаете, что такое ОБЭП?       Макс кивнул:       — В общих чертах, да.       — Ваша задача состоит в наблюдении, шпионаже и расследовании. В этой папке инструкции и необходимые документы. Теперь у вас иная фамилия, иная биография. Выезд в какую-либо страну вам закрыт навсегда.       — Для всех официально вы мертвы при перестрелке с бандитами, — пояснил Фёдор. Макс бегло просмотрел документы. — Одно правило: никаких убийств. Иначе уберут вас.       — Гарантии? — ответил Макс, глядя на билет.       Игорь Леонидович развёл руками:       — Никаких. Вы должны понимать, что…       — Я не о себе. — Максим посмотрел на Ольгу. — Вы знаете, что её могут искать люди Белова, его родня. Фёдор прыснул смехом и тоже посмотрел на неё.       — Мы что, должны ещё присматривать за вашей… — он мотнул головой, — ясен хер, что вы жопу рвали не просто так за неё, но это не наши проблемы.       Оля скрестила руки на груди и обратилась к Игорю Леонидовичу:       — Товарищ подполковник, — заговорила она, прервав тишину, — я тоже отправлюсь туда. Улыбка Фёдора стала шире.       — Ты останешься здесь, — Максим не дал Игорю Леонидовичу ответить: — И больше не говори об этом.       В эту секунду он понял, что хуйню сморозил: Оля стояла, глядя на него в упор. Её щёки покраснели. Закрыв глаза ладонью, она отдышалась и снова взглянула, избегая контакта с его взглядом, на Игоря Леонидовича.       — Он прав. Зачем вам ехать? Вы приличная молодая женщина. В честь вашего деда, к тому же, назван зал в консерватории.       — Верно, — Оля обошла стол и встала за спиной Макса, её пальцы легли на его плечи. — Только я не имею отношения к заслугам деда. Во мне нет и доли его таланта. Но я могла бы стать преподавателем музыки в какой-нибудь школе и помогать открывать детские таланты, например.       Она осеклась на миг и выпалила:       — Я всё уже решила для себя. Прошу вас о содействии.       — А что сын?       — Он поедет со мной.       — Он… знает?       — Нет.       — А теперь я обрисую вам реальную картину, — Игорь Леонидович облокотился о стол и обвел всех в комнате взглядом. Он остановился на Ольге: — Прежней жизни у вас не будет. Легкой жизни. Работа Максима будет непростая, мягко говоря, он редко будет появляться дома вовремя. Если вообще не будет днями пропадать. И вы одни с ребёнком: на работу сходи, пожрать приготовь, уберись, уроки с сыном сделай ещё. А там начнётся недоверие, ревность, размолвки. Поймите. Если вам не понравится, вы не сможете уйти, отказаться, вернуться к бабушке, как сейчас. Более того: многие дороги для вашего сына будут закрыты. Вы собираетесь лишить ребёнка хорошего будущего? Ради кого? Убийцы?       Оля заговорила с иронией в голосе:       — С чего вы взяли, что моя жизнь была лёгкая? До брака с Беловым, пока я жила у бабушки, да, безусловно. Потом я утонула в страхе за него, за себя, за сына, мучилась бессонными ночами. Постоянно одна с ребёнком, вечные недомолвки, вечные секреты. Я не уходила потому, что верила в его обещания исправиться, измениться, стать лучше. Я себя не могла представить без него. А потом его мать и тетка постоянно уговаривали остаться: пожалей Сашу, ему так досталось, он же так вас с сыном любит! Я никому, товарищ подполковник, не пожелаю такой любви. Знаете, кто всегда был рядом? Кто жалел меня? Кто гулял с моим сыном, когда его отец отсутствовал? Кто не давал мне окончательно сойти с ума от страха? Кто всегда приходил на помощь по первому звонку Саши или моему? «Макс, посиди с Иваном, я на разборках. Макс, своди мою жену с её бабкой на оперу. Макс, присмотри за Оленькой в Америке…» — По плечам Макса пробежали её пальцы, и он перехватил её левую руку. — Пусть его работа будет трудна, я поддержу его. Я не стану лезть в его дела. Только ему одному на всем свете я доверяю больше, чем самой себе.       — Нам не нужен человек с лишними привязанностями, — возразил Фёдор. Игорь Леонидович сурово посмотрел на помощника.       — А Ваши жена и дочь, товарищ подполковник, тоже «лишние привязанности»? — холодно промолвила Оля, и Макс поразился этой перемене в её тоне.       — Оля, — он сжал её пальцы, призывая её остановиться. Но она забрала от него свою руку.       — Вы лишите человека поддержки близких лишь потому, что он якобы убийца? Но каких людей он убил? Разве не убивали вы? Разве вы не водились с преступниками, как мой муж? Да он наркотики продавал с вашей поддержкой!       — Не путайте служебные обязанности Игоря Леонидовича и самосуд, — Фёдор шлёпнул по столу.       — Не лезьте, я не договорила!       — Бабы… — фыркнул Фёдор.       — Оля! — Макс поднялся, продолжая держать её руку, спокойно сказал: — Прекрати этот балаган.       В её глазах замерцали слёзы. Дрогнули губы. Она отшагнула в сторону от него и посмотрела с ненавистью:       — Почему ты так поступаешь?..       Она молча заплакала. Она плакала из-за него. А он клялся, что из-за него этого никогда не случится. Тем более вот так, на глазах у посторонних.       — Потому что, блядь, люблю тебя, — Макс сжал её пальцы. — Там ни тепла, ни лета, полярная ночь два месяца подряд… я это делаю ради твоей же безопасности, которая для меня стала важнее моей ёбаной жизни.       Не помня себя, Макс обхватил её щёки ладонями и заставил смотреть на себя:       — Ты поняла меня?!       — Я… — она замялась и вместо ответа просто обняла его, уткнувшись лбом в грудь.       Федор внезапно поднялся с места и, накинув на плечи куртку, вышел в коридор.       — Ты куда собрался? — спросил Игорь Леонидович.       — Кольца обручальные забыл в машине, бляха-муха, — Федор хлопнул входной дверью.       Он закурил, стоя напротив кухонного окна. Карельский, глядя на него, улыбающегося, мысленно треснул себя ладонью по лбу со словами: «Долбанный идиот».       — Если вы всё решили, подпишите здесь, — сухо проговорил Игорь Леонидович, подсунув Оле бумагу. Она черкнула свою подпись. — До завтра соберётесь? — спросил Введенский, выходя из-за стола.       — Да, — в беспамятстве отозвалась Ольга. Максу казалось, что в комнате отразилось от стен эхо ее голоса, словно она произнесла это «да» несколько раз подряд, словно всё это происходило во сне.       — К шести утра будьте готовы, мы приедем и отвезем вас в аэропорт.        Он вышел, не произнеся более ни слова, и Ольга бросилась вслед.       — Игорь Леонидович! — послышался в коридоре ее голос.       Прозвучал топот и шорох. Макс, накинув свое пальто, выбрался за ними на улицу. Федор еще курил.       — Извините меня, — Оля коснулась руки подполковника. — Пожалуйста. Вы так много сделали для нас, а я…       — Вы правы, — он накрыл её ладонь своею. — Вы нужны ему. Только у вас получится его сдерживать. Надеюсь на содействие и… что вы будете счастливы там.       Он махнул Максу и жестом подозвал Федора. Последний хлопнул Макса по плечу:       — Совет да любовь.       Они будто испарились. Макс еще долго размышлял о том, к чему всё это привело.       Это не тот финал, который он ждал и к которому стремился. Но остановить и отговорить Ольгу было невозможным.       Придя в дом к бабушке, она первым же делом всё рассказала ей и Ване, а потом принялась собирать свои вещи по сумкам. Елизавета Андреевна накапала себе корвалол и села рядом с Ваней и Максом на кухне. Видеть её такой отрешенной было непривычно. Хотя она, на удивление, не протестовала. Как и Ваня. Тот и вовсе сказал матери, что всегда будет защищать её, как дядя Максим, и что обязательно поедет с нею, куда она скажет, и будет рядом, как его отец не умел.        «Молодец, Макс, — с сарказмом обратился к себе Макс: — хотел спасти её, а в итоге разрушил жизнь ей и её ребёнку.       Он закрыл лицо рукой. Мог ли он поступить иначе? Иначе — это не обратить внимание на бухого Белого, не примчаться к Олиной бабке среди ночи, не соглашаться на её мольбу убрать подонка… Иначе — это не укрывать её в недостроенной хате Каверина, не трахаться с нею, не признаваться ей в любви. Иначе — это оставить в живых Володю, стать его начальником охраны, его цепным псом, покорно ждущим очередного приказа. Иначе — это сесть в тюрягу без права выйти и когда-нибудь увидеть волю, а не заёбывать Леонидовича с Федей своими драмами. Но в сердце он не нашёл ни капли не сожаления о содеянном, никакого подобия раскаяния. Его душа болела лишь о Филатове, о вынужденном из-за него уйти Шмидте, о Елизавете Андреевне, которую они с Ольгой обрекали на одиночество, о Ваньке. Увидев Олю, пытающуюся спустить по лестнице чемодан, Макс вскочил с места и дернул у нее из рук сумку так, что чуть не выдрал хлипкую ручку. Она вздрогнула, как от удара, но, сообразив, кто перед ней, чуть улыбнулась. Её губы подались вперёд. Макс поймал их своими. Нахер упал из руки чемодан и пролетел несколько ступеней.       Этот поцелуй окончательно избавил Карельского от сомнений. Он осознал, что просто боял… ссал, если быть справедливым, взять ответственность за жизнь той, которую безумно любил и… привязал, хотелось ему того или нет, к себе. Он ссал, как малолетка, даже признаться ей, что он её любил, любит и будет любить, пока не сдохнет. А ведь он знал об этом с самого начала. Зато она не зассала. Она не боялась признаться, глядя ему в глаза. Никакой Мурманск её не напугал хлеще, чем расставание. Бросив её здесь, Макс нанёс бы ей рану, глубокую, заживающую плохо и долго.       А если по-настоящему любишь, можно ли причинить боль? Ответ на этот вопрос Макс уже знал. Нихуя.       Если по-настоящему любишь, ты готов жертвовать собой, переносить любую боль ради любимого. Умереть, если потребуется. Но причинить боль — никогда. Если любишь, то идешь на жертвы не один единственный раз, а постоянно. Заботишься постоянно. Делаешь счастливой постоянно. Макс был уверен: он любит по-настоящему, и его любят.