ЛИЦЕНЗИЯ НА УБИЙСТВО

      Оля мыла посуду. Поглядев на чашки, она подумала, что стоило бы угостить незванных гостей чаем. Но вряд ли это притупило бы их чутьё. Игорь Леонидович, пытаясь оставаться спокойным, всё-таки разгадал её — смотрел так, словно проник вглубь её души и вытащил хранившиеся под надёжным замком все тайны. И его взгляд до сих пор липким отпечатком остался на её лице.       Она не могла сосредоточиться. Уже в третий раз фарфоровая чашка едва не выпала из её пальцев, которые сейчас были как будто чересчур скользкими от мыла. В ней искрой вспыхнула досада.       Оля отставила вымытую чашку и шлёпнула по столешнице ладонью. Оля прикусила губу от боли, встряхнула ударенной рукой, чтобы снять это ощущение, и снова принялась намыливать и полоскать, намыливать и полоскать, натирая каждую чашку до скрипа. Хотелось схватить, разбить фарфор о стену, затем похватать всю посуду и отправить туда же.       Как назло вошла бабушка. Она накапала корвалола и присела с только что вымытой фарфоровой чашкой за стол. Оле показалось, что теперь её взгляд прилип к ней и разгадывает её чувства.       — Быть может, скорую вызвать? — Оля повернулась и убедилась, что бабушка не смотрит на неё, она уставилась в одну точку — в коридор, будто бы кого-то ждала.       Кого ей ждать? Все её родные дома…       — Да у меня-то и давления нет, я так, на всякий случай, — бросила бабушка, а в её голосе послышалось раздражение.       Она медленно взглядом прошлась по Оле, но ни слова не промолвила, потянула воды из чашки.       — Ване спать пора, — Оля бросила взгляд на часы, висевшие на стене. — Уложу его.        Бабушка покивала головой. И в коридоре, оставшись без чьего-либо внимания, Оля почувствовала облегчение. Словно кто-то забрал тяжёлый груз с её плеч и взвалил на свои.        И снова вернули ей тяжесть тогда, когда она постепенно приблизилась к двери своей спальни. Оля застыла перед дверью. В нерешительности пальцы её руки накрыли гладкую ручку. За массивной старой дверью слышалась тишина. Она аккуратно нажала на ручку и потянула дверь на себя. Нога её задержалась перед входом внутрь, помедлила пару секунд, будто Оля входила в незнакомое помещение.       Половица скрипнула, и этот скрип отозвался глухим эхом воспоминаний. Сердце снова дрогнуло. Как тогда… когда Саша переступил порог, уходя.       Она так мечтала снова вернуться сюда, а, когда вернулась, то всё казалось чужим, враждебным: и диванчик, где она спала, и стулья, и шифоньер, и дверцы балкона, и белый тюль… никакой тёплой ностальгии о молодости, проведённой здесь.        При виде прикроватной тумбочки вовсе заныло в висках. Оля дотронулась пальцами до лба, потёрла его, отгоняя дурные мысли и назойливые воспоминания о боли того вечера.       В ленивом тиканье часов она слышала чей-то громкий шёпот, и в этом бормотании можно было разобрать лишь три слова: «Стерва. Шлюха. Дура», хотя ни одна вещь не могла говорить.       — Мама? — голос Вани выдернул её из бездны тревожных мыслей. Иван уже был в постели.       Рядом с ним лежала книжка про конька-горбунка с красочными иллюстрациями — её откопал на чердаке Максим и читал вместе с Ваней на кухне утром и вечером у его постели перед сном. Отчего-то обращение сына вызвало в теле дрожь. Оля в первую секунду отшагнула и посмотрела на сына, точно не верила, что это он. Точно, это другой человек… тот, из-за которого она теперь боялась стен родного дома, потому что даже эти стены не защитили её, не укрыли, не спасли. Как и присутствие бабушки, как и Ваня, в тот момент игравший во дворе. Ничто и никто не укрыл её от хладнокровных ударов некогда любимых и родных рук человека, которого она также считала своим, которого она считала домом.       Дрожь прошла по лицу. Это пробудило Олю. Она снова увидела перед собой сына, нуждающегося в ее защите.       — Спи, родной, — Оля подтянула к нему одеяло, убрала на прикроватную тумбу книжку и улеглась сама. — Завтра прочитаешь…       На диване, некогда уютном, она не могла найти правильную позу для сна, как будто тело противилось этому. И дело далеко не в Ване, что спал подле неё. Ей было одновременно жарко и холодно. Широкого одеяла не хватало на двоих, хотя и она, и Ваня были укрыты полностью. А в ночной тишине то и дело звучал скрип: на крыше, на потолке, внизу, в оконных рамах, ударяемых ветром.       За всеми этими звуками мерещились шаги, тяжёлые, грубые, шаркающие. С каждым новым скрипом в груди замирало и трепетало сердце. Оля дышала всё глубже, чтобы унять его бой. Всё впустую. Наконец, она решила ненадолго открыть форточку, чтобы свежий воздух взбодрил её. Взгляд невольно упал на противоположную сторону дороги.       В доме напротив, что виднелся за деревьями, на даче бабушкиных знакомых, горел свет — это было заметно даже сквозь спущенные в том доме на окнах шторы. След от колёс автомобиля тянулся к двору напротив. От той машины, на которой приехали Игорь Леонидович и его напарник.       Холод кольнул щёки. Он прокрался под сорочку, добрался до сердца.        — Холодно, — Ваня заёрзал под одеялом.       Оля закрыла форточку, но не отошла. Она посмотрела на мобильный телефон, лежащий на тумбочке. Взяв тот в руки, нашла необходимый контакт. Снова бросила взгляд на дачу соседей. Так и не решилась сделать звонок.       Стоило обратиться к дивану, как вспышка пережитой боли снова ослепила её. Снова знакомый голос твердил ей: «Стерва, шлюха, дура»… но теперь она явственно услышала собственные крики, мольбы пощады, бессильные ругательства.       Она молчала, но ей казалось, что голосовые связки надорваны, словно она кричала без остановки: «Ненавижу!».       Присев на край постели, Оля закрыла руками лицо. Слёз не было. Одно за другим в темноте вспыхивали воспоминания. На каждое тело отзывалось болью, ноющей, колющей, острой. И всё выглядело бредом. Страшным сном.       Даже в кошмарах Оля не видела ничего подобного. Она была твёрдо убеждена, что это любовь. А теперь… теперь смешно… гомерически смешно. И она бы и засмеялась в голос, и заплакала бы о своей жизни, о годах, потраченных рядом с Белым, в грёзах о его объятиях, внимании, что он исправится, стоит ему увидеть, что она без ума от него…       Нет, это не было любовью. Ей хотелось поскорее свалить от бабки, она гналась за красивой жизнью: за этими мерседесами, шубами, вилами, Америкой. И как итог потеряла саму себя. Свои амбиции, мечты, цели, друзей. Бабушку чуть не потеряла. Ваню едва не утратила. С головой окунулась в амбиции, мечты и цели Белого, была готова на всё ради его друзей, тонула в его преступных схемах.       Позволил бы любящий человек ей потерять себя?        Даже сейчас, отрезав эту связь с ним, Оля не смогла бы вспомнить, какой она была до того, как повелась с Белым.       Чего она хотела?       Это было ничто иное как юношеский максимализм. А надетые розовые очки делали её слепой.       Оля содрогнулась при мысли, что даже взрыв после свадьбы не оттолкнул её от Белого и его образа жизни. Ни его неуважение, ни тёрки с другими бандитами, ни измены с шалавами, ни загулы с друзьями под алкоголем и наркотой. Как будто это постоянное чувство страха заводило её и толкало в постель к этому отморозку.       В её жизни никогда не было любви. Был лишь островок спокойствия. Он появился лишь тогда, когда Саша приставил к ней Карельского.       Оля ещё раз выглянула в окно, убедившись, что Иван засыпает, и его не потревожат шаги. По-прежнему горел свет в окнах соседской дачи. Не было слышно проезжающей машины.       — Мама? — Ваня снова выполз из-под одеяла, посмотрел на неё, не мигая. — Можно воды?       — Да, милый, — отозвалась Оля и спустилась на кухню.       Ей самой требовалась вода. Напившись, она вернулась в комнату и напоила сына.       — А где дядя Максим? — Ваня выглядел таким непосредственным, таким беззаботным, и Оля ему позавидовала, особенно его незнанию о делах отца, о страданиях матери.       Дядя Максим всегда был рядом. Он и бабушку уважал, не смеясь над ней даже с коллегами и с Сашей, и тётку Белого. Он и Ваньку смог расположить к себе. Он и за Олиной безопасностью следил, как никто другой… и вообще… Белый словно на него повесил всю ответственность за своих самых близких людей, словно нашёл себе замену.       — Дядя Максим у себя спит, Ваня, завтра увидишься с ним, — пообещала она.       Дядя Максим никогда не тяготился времяпровождением с ними: гулял, оставался с Ваней, когда нужно, читал ему, смешил, сопровождал Олю в магазинах, в театре, когда это перестал делать Белый, на выставках, возил в гости, не психовал на неё без повода и даже если повод представлялся.       И его не надо было вечно спасать, вытаскивать из передряг, как того же Пчёлкина, как Сашу, как Коса.       Насчёт Макса Оля не строила иллюзий. Она считала, что Саша купил его верность за огромные деньги. За окном послышался шум проезжающей мимо домов машины.       Оля подбежала к стёклам и увидела тот самый автомобиль, на котором приехал Игорь Леонидович с коллегой. К сожалению, она не увидела, сидел ли кто-то на заднем пассажирском сиденье — слишком темно на улице, и деревья отбрасывали тени, запутывая, не давая разобрать, это чья-то тень за тонированным стеклом или это очертания веток.       Она смотрела вслед уходящему автомобилю до тех пор, пока тот не скрылся за поворотом. И в доме напротив выключили свет. Вместе с ним, что-то погасло в её душе. Но облегчения не последовало. Оля набрала номер Макса — абонент недоступен. В груди стало гудеть сердце.       Макс всегда был рядом. Он следовал за нею незаметной тенью. Он же единственный, кто в тот день приехал, кто побеспокоился, кто названивал ей и, несмотря на отклонения звонков, примчался. Сам. Не боясь Белого. Не по его приказу.        Отчего-то в ту ночь, требуя его устранить Белого, Оля знала, что он не сдаст её, она чувствовала, что он сделает всё возможное и невозможное, чтобы спасти её.       Почему? Потому что денег Белого не хватило, и нужно что-то кроме них, чтобы завоевать преданность человека?        Слёзы покатились медленно, опаляя кожу. Оля обняла себя. Она знала ответы на все свои почему. Максу не требовались от неё деньги. И уж тем более ему не требовалось её тело…       Это она, как и Саша, пыталась купить его верность. У неё не было денег, ничего, кроме себя. Она думала лишь о том, чтобы как-то выразить свою благодарность, выполнить свою часть «сделки». Так грязно, так бессовестно, без любви. И плевать ей было, что он мог с ней сотворить: никто бы уже не сделал ей так больно, как сделал любимый ею человек.       Но Макс ничего не сотворил. Он ни разу не сделал ей больно. Ни разу она не вздрогнула от отвращения или неприязни, чувствуя тепло его рук на своей коже.       Почему? Потому что. Он. ЛЮБИТ.       Эта чрезвычайно простая мысль далась ей тяжело. После полной невзгод семейной жизни Оля не знала, как снова начать верить в любовь. Она и теперь не сразу поверила, что кто-то может её действительно полюбить.       За что? Но, видимо, Карельский не рассуждал. Он просто любил её, просто так, потому что она есть. Он не требовал денег после убийства Белого, тактично ушёл спать в другой дом, появляясь лишь для того, чтобы в очередной раз помочь бабушке или ей, поиграть с Иваном.       Зная, что оставшиеся бригадиры могут выйти на Олю, он день и ночь продолжал следить за их безопасностью. Он не требовал взаимности, не отвечал на её холодность, вновь возникшую после устранения Белого. Ему было плевать, если Оля не ответит на его чувства.       Почему? Потому что при всём его боевом опыте в мирной жизни Максим не насильник.       Оля стёрла слёзы, катящиеся по щекам, закрыла ладонью рот, чтобы её всхлип не услышал Ванька. Она не знала ответа лишь на одно почему: почему до сих пор она не решилась проверить, пуста ли соседская дача, или Максим всё ещё там?       — Мама, а почему ты не ложишься спать? — Ваня никак не засыпал, и это её тоже раздражало.       Наконец, он покинул постель и подошёл к ней. Как назло слёзы покатились одна за другой.       — Ты плачешь? — он дернул ее руку, заставляя смотреть на себя. — Это… из-за… папы?..       Оля поспешно замотала головой.       — Нет.       Нет, теперь «папа» не сможет никогда довести её до слёз.       — Ты боишься за дядю Максима? — и тут слова ребенка мгновенно осенили её.       Страх отнимал её силы. Он сковывал её мышцы, не позволяя даже сдвинуться. И вот он — ответ на последнее почему — страх.       — Его могли забрать те дяди? Мама, почему ты не позвонишь ему? Хочешь, я позвоню?       — Ваня, ложись спать! — возможно, её голос прозвучал ужасно грубо, однако Ваня послушно вернулся в постель. — Я сама, если надо, позвоню.       Или лучше не звонить. Оля кинула последний взгляд на соседский дом.       — Спи, родной, я скоро приду.        Затем спустилась и, надев лишь зимние сапоги и старый длинный пуховик, выбежала во двор. Никакого холода она не чувствовала.       Ворвавшись в дом, Оля обрела больше уверенности, но, столкнувшись с темнотой, замедлилась на входе. Кругом царила тишина. Сняв сапоги, Ольга прошла коридор и маленькую кухню, затем посмотрела на лестницу, ведущую на второй этаж. Она не хотела кричать, боясь того, что Максим, если он здесь, уже спит.        Ступени скрипели хуже, чем у бабушки дома. Она поднялась до середины. Ещё немного, и она точно узнает…       Внизу щёлкнул выключатель. Включился свет. Оля обернулась и увидела стоявшего у самого начала лестницы человека, направившего в её сторону пистолет. Ноги её подкосились, но благодаря рукам, опиравшимся на перила, Оля плавно села на ступеньку.       — Оля? — Макс убрал пистолет и, потерев глаза, нервно бросил: — Какого.?       Он убрал пистолет на тумбочку и приблизился.       — Зачем ты пришла? — вопрос показался ей грубым, и Оля не сразу нашлась, что ответить.       — Мне уйти? — робко, но с пылкостью в голосе сказала она.       Макс стушевался, холодно посмотрел на неё. Возможно, он устал. Возможно, только что начал засыпать, и она выдернула его из его первого сна, и эта грубость оправдана. И всё же Оля, несмотря на это, не собиралась уходить. Ей нужно было поставить точку вместо туманного многоточия, которое поставил Макс.       — Я не знала, забрали они тебя, или нет. Не знала, можно ли звонить. Мне нужно было узнать, и я пришла.       — Так и застудиться можно, — Макс скользнул взглядом по её телу.       Его слова точно отрезвили Олю. В его взгляде не было и намёка на желание, пошлость. Будто он снова стал себя сдерживать, как будучи на службе у Белого, изредка поглядывая в её сторону, будто не было тех ночей, когда он спал с ней в особняке Володи Каверина.       Но Оля знала, на что способны его руки, его губы… при мысли о том, что он делал с ней в их последнюю ночь, Оля невольно улыбнулась и тут же мысленно одёрнула себя, став серьёзной. Но если бы он себя сейчас не сдержал, она бы приняла это.       — Тебе не стоит волноваться обо мне, — строго добавил Максим, и в его голосе Оле послышался голос отца. — Никто и никогда не обвинит тебя ни в чём, будь уверена. Можно спать спокойно, Оленька. Ни тебя, ни Ваньку произошедшее не заденет.        «Можно спать спокойно», — эта фраза издёвкой повторилась в мыслях. Выйдет ли спать спокойно при осознании, что из-за тебя другого человека упекли за решётку, возможно, пожизненно…       — Ты признался им, — губы Оли вздрогнули, когда она произнесла вслух эту догадку. — Зачем?! Она всплеснула руками: — Они же посадят тебя!       — Не уверен, — Максим пожал плечами, а затем он сел на лестницу рядом с Олей. — Но это моё дело…       — Твоё?! — громким эхом повторила Оля, дёрнувшись в сторону от него. — Твоё дело? Значит, я тут ни при чём?       Он не то спросонья, не то от усталости не мог понять, отчего она завелась.       — Нет, — ответ был твёрже камня.       — У тебя нет права взваливать всю вину на себя, — менее пылко, но так же твёрдо, как и Максим, сказала Ольга.       — Оля, иди домой, уже поздно, — он встал и подал ей руку, чтобы она смогла подняться.        В его снисходительном тоне Оля услышала едва ли не: «Пошла нахуй». Максим пытался, но не мог оттолкнуть её.       — Мы могли бы взять поддельные паспорта и уехать в Америку, — она не могла сдаться вот так просто. Макс помотал головой.       — Не могли. Там бригадиров жопой жуй, как и здесь.       — Тогда в любую другую страну! — в Оле проснулся бунт, ей казалось, что она могла бы горы свернуть, лишь бы переубедить Карельского: — Италию, Швецию, Вьетнам — куда угодно! Плевать… — Но видя в его глазах холодную рассудительность, Оля подостыла. Она опустила руки и выдала последнее, что действительно могло повлиять на Макса. По крайней мере, ей казалось, что это для него веский довод: — …не хочу без тебя. И не смогу.       Вдруг чувство, что она взболтнула лишнее, сковало горло, и Оля проговорила последние слова несмело.       — Сможешь, — с уверенностью, которая никогда не покидала его, кивнул Макс.       Оля подошла к нему, протянула руки, чтобы обнять, но он остановил их около своей груди, взяв за запястья так крепко и одновременно бережно, что она тут же потеряла весь запас сил противостоять этому. Оля только шагнула ещё ближе.       — Я хочу быть с тобой! — проговорила она медленно и отчётливо, стараясь в этот раз не терять уверенности, не отрываясь от глаз Максима — сейчас только она разглядела, что в его серо-голубой радужке играли зеленоватые блики, словно огни надежды.       Она призналась не только ему, в первую очередь она призналась самой себе. В этот раз свой жизни Оля не чувствовала, что предает себя, как было с ней после свадьбы с Беловым. Никаких клятых сомнений.       — А Ванька? А Елизавета Андреевна?       Макс тоже не сдавался. И его доводы казались сильнее тех, что она привела. Однако и они разбились о стены, выстроенные её обретённой уверенностью.       — Ванька любит тебя, разве сам не видишь? — Оля продолжала смотреть ему в глаза: — Бабушка же… всё поймёт. В её доме меня мучают эти воспоминания о нём, о том, что он сделал. Но рядом с тобой их нет. Его нет. Его будто не было вовсе.        Оля опустила свои руки. Она знала, что Макс прекрасно видит, как Ванька носится около него, охотно рассказывает про каждую игрушку, делится с ним впечатлениями, зовёт играть. Макс прекрасно видит, как бабушка старается постоянно чем-то его угостить, беседует с ним, когда он дома, вечно суетится из-за того, удобно ли ему жить в чужом пустующем доме. Но будто бы ему не хватало этих фактов.       — Это не просто чувство благодарности за то, что ты меня спас. — Она посмотрела в пол, на доски, что скрипнули под ногами, и снова обратилась к нему: — Я люблю тебя, Макс.       Он снова стал ближе. Оля почувствовала его ладони на своей талии и громко выдохнула — тело вспомнило те крепкие объятия, в которых он держал её.       — Пожалуйста, — сказала у его губ Оля: — не отталкивай меня.       Макс нервно засопел, немного отпрянув, заглянул в её глаза, проведя пальцами по волосам, будто не верил услышанным словам, не верил, что это действительно она сейчас в его руках.       — Ты мне ничего за это не должна, — его пальцы переместились на щёку Оли, прохладные и сухие. — Живи свободно. От унижений, от боли, от конченных бандитских разборок. Расти сына, заботься о бабушке. Может быть, встретишь хорошего человека… Он приподнял её подбородок, вынуждая посмотреть вверх, ему в глаза, словно этот разрыв взглядов мучал его. — Слышишь? — уточнил он.        Её губы чувствовали невесомый трепет от его дыхания. Терпкий запах табака не отталкивал, а наоборот манил прикоснуться к нему.       — Ол… — Карельский едва успел приоткрыть губы на словах.       Оля прервала его слова поцелуем. Макс отступил на шаг от неожиданности, но не выпустил её из рук. Она ещё раз подалась вперёд, и теперь их губы встретились на пути друг к другу, соединились внахлёст. Запах сигарет от него стал более резким и ощутимым.       Оля сбросила пуховик на пол и подтолкнула Макса к стене так, что он упёрся в неё лопатками.       — Как ты не понимаешь? — шёпотом произнесла она. — Я его уже встретила.       Она опустилась ниже, вдоль изгиба напрягшегося кадыка. Хотелось опуститься ещё ниже, но ей мешала горловина водолазки. Оля проникла руками к застёжке брюк. На этот раз её движения были более отточенными, и пуговица с молнией не выскальзывали из пальцев, хотя они дрожали сильнее, чем в первый раз.       В первый раз был страх… Однако и в первый раз она не боялась того, что мог бы сделать с ней Карельский, поскольку он не мог бы сделать того, чего ещё с ней не сделал Саша. Она боялась саму себя.       Макс фыркнул, развернул её за талию, поменявшись местами.       — Я не хороший человек, Оля. Жизнь моя собачья тебе счастья не принесёт.       Теперь он нависал над ней, как тогда, когда она позвонила ему среди морозной ночи, желая насолить Белому.       Он приехал тогда. Но тогда ей не нужно было удовольствие. Она хотела мести. Глупый, детский поступок. Сейчас же всё иначе.       — Я уже всё решила, — она чувствовала, что чем больше сопротивлялся Максим, тем жарче разгоралось в ней пламя любви к нему.       Оля замерла под стальным взглядом Карельского. Его глаза, подёрнутые ледяной коркой, как будто пытались проникнуть в самую душу. Возможно, он хотел ещё что-то сказать. Он думал, как отговорить её от поспешного решения.       Оля же оказалась быстрее его мыслей: дёрнула пуговицу на брюках так, что та с громким треском отлетела на пол. Теперь Макс не смог бы её оттолкнуть, как бы ни хотел этого. Он прижал её к груди и поцеловал. Так он не целовал её ни разу. Словно ток прошёлся вдоль груди к низу живота. Оля ни за что бы не покидала его объятий. Ей нравилось чувствовать его тепло, его ладони, блуждающие по телу, его поцелуи, следовать его движениям языка во рту. Она хотела. Его хотела.       Продолжая целоваться, они постепенно оказались на кухне. Макс, сбросив с неё верхнюю одежду, аккуратно развёл её колени в стороны, тронул её между ног.       Оля затянулась воздухом, сжимая пальцами его плечи, и подалась навстречу ладони, грубо ласкавшей её. На этот раз она была мокрой ещё до того, как Макс прикоснулся. Метнувшийся в неё взгляд заставил смутиться. Оля прикрыла глаза, боясь, что ему заметно это смущение.       — Чего ты тянешь? — выплатила она.       Она завела руки за его шею, пальцами прошлась вдоль затылка, расчёсывая его волосы, и плавно легла спиной на стол, увлекая за собой Макса. Чёрная водолазка чертовски шла ему, как и все вещи чёрного цвета. Оле нравилось смотреть на то, как ткань водолазки облегает его мышцы, создавая впечатление, что они гораздо крупнее.       Карельский коротко усмехнулся. Он поджал её ноги в коленях и толкнулся вперёд. Оля вздрогнула. Из груди вырвался приглушённый стон. Макс вошёл сразу глубоко и так резко, что дыхание перехватило. За этим резким движением последовало тепло. На каждое последующее движение Макса её тело отзывалось импульсами наслаждения. Ей хотелось, чтобы он был жёстче, чтобы не сдерживал себя. Поэтому коленями Оля прижалась к его торсу. Однако Макс перехватил её ноги и положил те себе на плечи.       Начав мерно, он с каждым новым вхождением увеличивал темп. Оля толкалась бёдрами к нему, не желая, чтобы он вообще покидал её. Колени дрожали от усталости, но эта усталость не доставляла неудобства. Оля не обращала внимания на боль в лопатках от твёрдой столешницы. Она смотрела в глаза Макса, который не мог отвести от неё взгляда.       С ним ей не хотелось закрывать глаза. Ей нечего было стыдиться. По напряжению на его лице, по проявившейся венке на лбу Оля поняла, что он близок к концу.       Толкнув его легонько от себя, она встала и упала перед Максом на колени. Бережно её пальцы приспустили брюки и бельё до пола. Обхватив ладонями его обнажённые бёдра, Оля подалась губами к низу его живота. Ответная дрожь в его теле возбудила. Оля целовала, впиваясь пальцами в кожу, играла языком, насаживалась губами почти до конца, заставляя его задерживать дыхание. Она прежде не испытывала желания делать это.       Делать это именно так. Так… неистово… страстно… возбуждённо. «По-настоящему, с криками», — вспомнились слова Белого. Всё ещё не отпускал, ублюдок.       Ладонью Макс чуть-чуть подтолкнул её затылок, вынуждая захватить его глубже. Оля глубоко вдохнула и опустилась почти до основания, а затем отпрянула. Теперь он не мог скрыть, что хотел её.       Макс отбросил в сторону брюки. Он развернул её к себе задом, наклонил над столом, свёл её колени вместе и вошёл, яростно, до конца, до дрожи в бёдрах, но не дал уйти. Оля заметалась на столе. Она чувствовала, что вот-вот кончит. Колени подгибались. Было одновременно хорошо и больно. Пальцы царапали столешницу. Ножки под ней раскачивались, скрипели. Шумные вздохи Макса сзади подбадривали её. Наконец, он подхватил её под животом и приблизил к себе. Откинув волосы с шеи, Макс прильнул туда к губами и не отпускал. Пальцем он проник к её промежности. Эти поспешные ласки ещё быстрее привели Олю к желаемому. Она вскрикнула и прогнулась в пояснице. Мелкая дрожь пробила её тело. Она хотела было вырваться из объятий Макса, но это оказалось невозможным, он прижал её к себе и поцеловал. А, когда выпустил, Оля невольно упала на стол, продолжая дрожать от удовольствия всем телом.       Лампочка светила в глаза, но тут же её заслонил Макс. Он навис, осыпая Олю поцелуями и дыша так же тяжело, как и она. Над его головой ярко сиял световой полукруг. Он мазнул губами её нос и помог встать.       — Я тебя не брошу, — глубоко вздыхая от сбитого дыхания, сказала Оля.       Она несколько раз поцеловала его в щёки, в губы, в подбородок.       — Я останусь с тобой, — добавила она с придыханием, когда Макс резко подхватил её на руки.       Здесь. На этой грёбаной даче. В скрипучей постели под старыми одеялами. Сейчас. В эту ночь, ворочаясь от безумно жарких ласк. И навсегда. Даже не зная, что ждёт их впереди.