Не поддаётся классификации

      Утро у Кати не задалось.       Будильник сработал слишком рано, соседи всю ночь покладисто спали, не мешая своими криками, автобус приехал по расписанию и даже кофейня открылась пораньше, едва заметив её на пороге. Флэт уайт вышел, как и всегда, прекрасным, и Катя солнечно улыбнулась милому бариста, что явно ей симпатизировал, неизменно рисуя на пенке сердечки. На улице сияло тёплое мартовское солнце и, казалось бы, утро, наоборот, вышло невероятно удачным, но, стоило Кате открыть заднюю дверь своим пропуском, как её настроение бесповоротно испортилось.       Опять практика. Опять понедельник.       Катя с трудом удерживала в руках сумку, пока пыталась впихнуть в передний карман пропуск, одновременно сжимая в другой руке пальто, подставку с двумя стаканчиками кофе и пакет со стиранным халатом. Справившись с задачей, она удобнее перехватила пальто, закинула сумку на плечо и освободившейся рукой открыла дверь в ординаторскую.       Внутри было темно и прохладно, пахло растворимым кофе и спиртовыми салфетками. Все компьютеры были отключены, стулья придвинуты, стопки с историями ровным рядком лежали рядом с каждым рабочим местом — уборщица хорошо постаралась. В другой же части помещения, скрытой от входящего двумя ширмами, творился хаос: на столе валялись пустые упаковки от злаковых батончиков, стояли две кружки с остатками густого кофейного варева и в беспорядке лежали тоненькие истории, обклеенные стикерами с надписями невнятным почерком. Холодильник тоже оказался обклеен, только то были напоминания о закончившихся продуктах — видимо, за ночь из него съели так много, что сегодня придётся сделать большой заказ. Кулер тоже оказался пуст, а полка с сыпучими продуктами торжественно сияла одной лишь банкой кофе.       Видимо, у кого-то утро задалось ещё хуже.       За столом, на диване, зашевелилась куча одеял, и вскоре из неё показалась заспанная вихрастая голова. Голова простонала, щурясь от света, недовольно глянула на Катю и тут же повалилась обратно на подушку.       — Ой, прости, — придвигая к столу одно из кресел, тихо проговорила девушка, — Я тебя разбудила?       — Нет, — наблюдая за ней из своего пледового гнезда, пробормотала голова, — Я не спал.       И в противовес собственным словам оглушительно зевнула.       Катя хмыкнула, но перечить не стала. Сложив личные вещи в шкаф, привычным движением натянула халат, не потрудившись его застегнуть. Сев на кресло, она расслабленно вытянула ноги под столом и без издёвки поинтересовалась:       — А почему не спал, Антон? Выспался за ночь?       — Нет, я вообще не спал, — неохотно поднимаясь, ответил тот. Скинул с себя ворох одеял и медленно потянулся, светя голым животом из-под задравшейся хирургички.       Катя постаралась не смотреть слишком пристально, но взгляд сам собой остановился на крепком торсе и неярко выраженных мышцах. Несмотря на высокий рост и худобу, Антон был достаточно подтянутым. «Поджарым», как любили, хихикая за чашечкой чая, говорить молоденькие педиатры в поликлинике. «Ходячий учебник анатомии», как завистливо отзывался о нём дежурный хирург в той же поликлинике. Может, Антон и не отличался значительной мышечной массой, но жира на нём не было и вовсе — оттого даже той нагрузки, что он каждый день давал на работе, вполне хватало, чтобы держать себя в форме и выглядеть вполне атлетично. Хотя, судя по тому, с какой легкостью Шастун на руках переносил бессознательных пациентов из машины в отделение, (потому что пандус до сих пор был сломан,) в зал он тоже ходил достаточно регулярно.       Взгляд Кати замер на выраженных бицепсах, кожа на которых красиво натянулась, когда Антон потянулся зализать волосы к затылку. Вышло у него из рук вон плохо, и он даже потянулся к резинке на своём запястье, но в последний момент нахмурился и бросил тщетные попытки привести внешний вид в порядок. Всё равно форма была мятая, вся в пятнах и следах непростой ночи. Да и выражение лица красноречиво отражало, насколько Шастун заебался: от его тяжёлого, давящего, ещё явно «непрогрузившегося» взгляда стало неловко.       Катя смущённо отвернулась. В самом деле, не хватало ей ещё на будущего коллегу засматриваться. Особенно, когда он был настолько уставшим.       — А что ты тут делаешь? — снова даже не пытаясь подавить зевок, поинтересовался Антон, — Ты же должна в поликлинике практику проходить.       — Сказали, что нужна здесь, — пожала плечами девушка.       — Точно, — после небольшой паузы осенило Антона, — Это из-за проверки. Ну, земля тебе пухом, — и кивнул за её плечо, где под одним из столов прятались монструозно-огромные коробки, полные историй, — Видишь? Это всё твоё. Будешь вылизывать до совершенства.       Катя несчастно простонала, роняя голову на сложенные руки.       — Это мне? — раздался над ней хитро-насмешливый голос Шастуна, а его рука, чужеродно голая без колец и браслетов, потянулась к стаканчику ванильного латте. Девушка в ответ неопределённо что-то пробурчала, но он услышал в этом месиве букв и стонов нужное ему согласие, — Спасибо.       Хлопнула дверь, и в помещении раздался грохот тяжёлых шагов. Очень быстро за ширму заглянул кто-то из врачей, но Катя, поглощённая печалью, даже не постаралась поднять голову от стола, едва его услышав. Стыд и приличия остались позади, а впереди была только боль и бесконечная писанина.       — Шаст, утро! — приветливо залепетал Журавлёв, на ходу сбрасывая верхнюю одежду в шкаф и отодвигая вторую ширму так, чтобы переодеться в уединении, — Я принёс яблочки!       — Класс, — не сильно воодушевлённо ответил Шастун, в целом, разделяя настроение практикантки, — Засунь их своему Кабанникову в зад, как будешь идти на обход. Он меня заебал.       Катя хмыкнула, поднимаясь и устраиваясь в кресле удобнее. Истории Антона с дежурства стоили того, чтобы каждый день приходить на работу.       Дмитрий Вячеславович за ширмой устало вздохнул, быстрее зашуршав сменной одеждой, а сам Шастун тоже пришёл в движение. Быстро собрал все пледы, аккуратной стопкой сложив их на тумбочке возле дивана, выкинул фантики, поставил стаканы в раковину, вытер крошки со стола. Под конец сложил все истории болезни в одну стопочку и вместе с ними и ароматным стаканчиком кофе отправился на свой любимый подоконник, забираясь на него с ногами.       — Что он сделал? — наконец вышел из-за ширмы Дмитрий, поправляя на себе хирургичку. Пододвинул к столу второе кресло и с готовностью уселся в него. Будто пытать его собирались — настолько сосредоточенно-несчастно он выглядел в этот момент.       — Решил, что раз я не пускаю его на выход через дверь, то можно ласточкой полететь через окно, — хмыкнул с подоконника Антон. Чуть подумав, приоткрыл форточку и с расслабленным стоном вытянул ноги, делая первый глоток живительного напитка и впервые за последние несколько часов вдыхая свежий воздух, — Пришлось привязать его к кровати.       Довольная лыба на лице была достаточно красноречива — Антон насладился последним сполна. Дмитрий Вячеславович от услышанного же сполз по креслу ниже, задумчиво хмуря брови, а, когда в ординаторскую вошли другие врачи, ответил на их приветствия с большим запозданием.       Катя знала их ещё из универа.       Например, Станислав Шеминов был заведующим педиатрическим отделением и иногда вёл пары и читал лекции у первых двух потоков. Строгим был, требовательным, но и давал много. Его любили все, кто хотел учиться, а не просто ходить на пары для галочки, а он любил старательных студентов в ответ, закрывая глаза на опоздания и заступаясь за них на экзаменах.       Доктор Джабраилов с недавних пор заведовал терапией, заменив ушедшего на пенсию профессора. Лекции не читал, пары не вёл, да и в целом появлялся на глазах студентов крайне редко — только на экзаменах. Однако и этого хватало для того, чтобы все его люто ненавидели: очень уж Игорь Эмранович любил задавать противные, никому не понятные вопросы.       Журавлёва, кстати, Катя тоже знала — тот был очень классным травматологом, который ни пары не вёл, ни лекции не читал да и в целом к кафедре никакого отношения не имел. Зато во время хирургии студенты в очередь к нему выстраивались, чтобы на операцию посмотреть — настолько классно он справлялся даже с самыми сложными случаями.       Оказаться в окружении едва ли знакомых мужчин стало слишком неловко. И даже недовольство предстоящей работой отошло в сторону. Катя будто попала за кулисы на встречу с популярной рок-группой, и, пусть на ней много внимания не концентрировалось, даже быстрые косые взгляды заставляли краснеть. Не вынося этого, девушка тихонько встала с кресла, перемещаясь на место за рабочим столом, то, что было в другом конце помещения и поближе к Антону, к которому за прошедшие месяцы работы в поликлинике успела прикипеть. Тот понимающе ей улыбнулся и, перездоровавшись со всеми вошедшими, снова упёрся в окно, залпом выхлёбывая половину стаканчика.       — Неужели до сих пор не отошёл? — продолжал сокрушаться Журавлёв, уже вовсю намывая кружки в раковине, — Мы в него физа вливаем больше, чем у него вообще крови есть. Как так может быть? Что он такого принял, что его до сих пор не отпустило? В наркологию его отправить..?       Дверь снова хлопнула и внутрь вошли трое: две женщины и один мужчина. Здесь уж Кате пришлось приосаниться и стереть с лица растерянно-смущённое выражение, потому что в компании главного врача и её секретаря она провела не одну неделю — не узнать их было бы странно. Да и само появление женщин в помещении, полном маскулинности, прибавило уверенности.       Врачи, кстати, тоже невольно поубавили весёлый тон беседы. Новоприбывших они явно не знали в лицо, но подозревали, что это были не последние люди, поэтому благоразумно вели себя профессионально тихо и галантно. Даже уступили место на диване.       Катя хитро прищурилась, готовясь к представлению, — Антон никогда не отличался благоразумием. Особенно после тяжёлой смены в неотложке.       — Да хоть в церковь его сплавь, мне всё равно, — замечая незнакомцев краем глаза, но даже не собираясь хотя бы сесть на подоконнике прямо, ответил тот, — Только обращение сам заполняй. И заведующему тому чокнутому сам звони. Я и так чуть не ёбнулся каждые пять минут караулить палату, лишь бы он вместе с кроватью не выпорхнул. Не собираюсь твоего Кабанникова и дальше пасти.       И, будто ему было мало ошарашенных взглядов, Антон достал из кармана электронку и нервно закурил.       Врачи не казались слишком удивлёнными, только обменивались между собой насмешливыми взглядами. Для них было привычно то, насколько хамоватым становился Антон, если его что-то злило. Особенно, если это что-то ещё и всю ночь мешало спать.       А вот женщины не сразу смогли прийти в чувство.       — Здравствуйте, коллеги, — наконец собралась с мыслями одна из них. Встала, дёрганым движением поправляя пиджак, и вышла в центр комнаты, доброжелательно улыбаясь, — Знаю, моё назначение прошло слишком стремительно, так что со многими из вас я не успела познакомиться. Самое время исправиться. Меня зовут Варвара Сергеевна. Я ваш новый главный врач, — и будто специально посмотрела на даже не дрогнувшего Антона. Не пытаясь приструнить, а словно из чистого любопытства, пытаясь понять, изменится ли он в лице от осознания, перед кем именно проявил свой характер.       Но Шастун не казался даже слегка смущённым или виноватым. Только передёрнул плечами от холода и потёр глаза, явно уже засыпая на ходу. Странным образом новая главная казалась довольной этим.       — Вы, возможно, уже успели заметить, что я привела с собой врачей с моего прошлого места работы. Надеюсь, с ними вы поладите, — снова обращая всё своё внимание на подчинённых у стола, продолжила Щербакова, — Что касается администрации, то имею удовольствие представить вам моего секретаря — Ольгу Сергеевну, — Парфенюк, зажатая на диване между хирургами, скованно помахала рукой, — А так же Арсения Сергеевича, который занимается делами связи с общественностью.       Катя не сразу поняла, почему она теперь указала в её сторону. Запоздало обернувшись, она обнаружила названного мужчину прямо за своей спиной, стоящего, прислонившись поясницей к рабочему столу. Девушка неловко попыталась уступить ему место, но он молчаливо усадил её назад одним только взглядом, а затем сдержанно улыбнулся врачам в другой части помещения.       «Красивый,» — проскочило в голове Кати, — «Конечно, не такой мускулистый, как местные травматологи и хирурги, но и без этого до безобразия хорош собой.»       В модном костюме, с небрежно расстёгнутой рубашкой в цветах и лёгкой кудрявой укладкой Арсений выглядел, как кинозвезда. Или модель. Это ещё если не говорить о его природных данных, что тоже внушали восхищение. Чистая белоснежная кожа с едва заметными морщинками в уголках глаз и на ямочках щёк, мягкий аристократичный контур лица, россыпь родинок на скулах и шее, лукаво-прекрасная улыбка и светлые, даже слишком сияющие голубизной глаза, в которых было так много самодовольства и насмешки, что Катя не сразу поняла, что они смотрят на неё.       Пойманная на разглядывании, она тут же стыдливо опустила взгляд, откатываясь на кресле к подоконнику. Антон послушно подобрал ноги, не мешая ей расположиться рядом, и выпустил очередную струйку дыма в открытую форточку.       Улыбка Арсения Сергеевича дрогнула, а глаза метнулись в сторону и замерли на наглом фельдшере, одаривая его самым пристальным и недовольным прищуром. Тот и ухом не повёл, продолжая попивать кофе и курить в тщетных попытках не заснуть, однако Кате между ними стало крайне некомфортно.       — Чем вы обычно занимаетесь на утренней планёрке? — снова вклинилась в напряжённую тишину Щербакова.       — Ну, собственно, этим и занимаемся, — пожал плечами Шеминов, — Обсуждаем, как прошла ночь у дежурного неотложки.       — И как прошла ночь.. ?       — Антон Андреевич, — подсказал Журавлёв.       — Как прошла ночь, Антон Андреевич? — солнечно улыбнулась Варвара Сергеевна.       — Хуёво, — ёмко ответил тот.       С тяжёлым вздохом выпрямился, усаживаясь на подоконнике ровно и свешивая ноги вниз, передал почти пустой стаканчик Кате, а сам удобнее перехватил истории, ровняя стопку и хлопая ей по коленям. Антон стоически проигнорировал всё более мрачнеющий взгляд Попова и начал раньше, чем кто-либо ещё успел отреагировать на его резкий ответ:       — С яблоком в жопу я не шутил, кстати, — бросил он Журавлёву, — У меня есть подозрения, что он где-то прячет нычки. Возможно даже, что и в жопе. Поэтому и не отойдёт никак.       — Как вариант, — согласился тот, не переставая хлопотать на кухонном закутке, — Правда, теперь его сломанная нога будет ждать операцию ещё недели две.       — Мне не жаль, — ухмыльнулся Шастун. Перебрав папочки на коленях, вытащил одну и отложил её в сторону, — Здесь пневмония. Типичная. Кашель, темпа, вся хуйня. Дал ибупрофен, амклав и положил в терапию.       Историю тут же забрал Игорь Эмранович. Полистал недолго, важно покивав, и остался где-то рядом, запрыгивал на один из столов.       — Здесь сложнее, — продолжил Антон, разглядывая множество стикеров на толстенькой папочке, — Ребёнок трёх лет. Бронхоэктазы и разрешившаяся пневмония. Мама тихая, доброжелательная, мозги не ебёт. Они должны были ложиться на операцию ещё в прошлом месяце, но за день до госпитализации заболели. Лечились дома, вызывали врача на дом. Всё было хорошо, но сегодня он особенно сильно захрипел, посинел, со слов матери в какой-то момент вообще дышать перестал. Я послушал, и там в лёгких… — Шастун скривился, поднимая голову только лишь для того, чтобы пересечься взглядом с Шеминовым и поджать губы, намекая, что ничего хорошего он не услышал, — Положил в педиатрию пока, хотя не совсем понимаю, с чего бы такой кашель. Процесс не активный, но и на остаточный вообще не тянет. Коклюш? Привит и давно. Хрипы для бронхоэктазов типичные, но я как будто услышал ослабление внизу слева. Хотя пневмония давно разрешилась… Странно, короче, — и передал историю через Игоря, — Я их в отдельную палату положил, ну, мало ли.       — Кровь взял? — листая папку, поинтересовался Станислав Владимирович.       — Стас, ну я еблан, скажи? — взорвался Антон, секунду спустя снова хватаясь за электронку и звучно затягиваясь, — Конечно, взял. Только у нас аппарат опять работает с божьей помощью. А я атеист, поэтому в меня он только краской плюётся.       — Сегодня тогда отправим пробирки в «Здоровье», — примирительно поднял руки Шеминов, — Рентген с контрастом сделаем ещё и бронхоскопию.       — Потом расскажешь, чё там?       Ответ заведующего терапией потонул в хлопке двери. За ширмой появился мужчина в косухе, которого Катя видела впервые. Остальные же, видимо, его прекрасно знали — поздоровались рукопожатно и по-дружески искренне. Даже новая главная одарила его приветливой улыбкой, хотя она не знала большую часть своих ново-подчинённых.       Катя невольно к нему пригляделась. У мужчины был интересный профиль с каким-то заморским флёром, не по возрасту слегка седые виски, лёгкая щетина с той же проседью на щеках и широкая улыбка. Подключая мифическое клиническое мышление, девушка попыталась придумать, каким именно врачом он мог бы быть. Невысокого роста, но достаточно крепкий и уверенный — точно хирург, а вот специальность… Для травматолога низковат, для абдоминального слишком самодоволен.       Поймав его ответный взгляд, Катя вдруг поняла, что пялилась на него уже неприлично долго, и тут же смутилась, отводя свой к двери.       — Ого, Шаст, — видимо, сместив внимание вбок, он заметил хмурого, полного ненависти и пессимизма Шастуна. Ухмыльнулся, протягивая с издёвкой: — Выспался?       — Да блять, — отмахнулся тот, — Я пока с задыхающимся ребёнком там разбирался, у меня под дверью двое чуть не подрались. Пьяные вусмерть, я аж сам захмелел, пока их смотрел. И знаете что? — взмахнул руками, едва не опрокидывая стройную стопку историй, — Припёрлись в неотложку, потому что упали и ушибли колени. Сука, терпеть не могу, — его натурально затрясло от злобы, — Еле-еле отправил их отсюда: очень хотели полежать в травме. Я, пока их на улицу выпихивал, думал, что сломаю им что-нибудь, чтобы удовлетворить это желание.       — Надеюсь, камера работала, — смеясь, накинул на себя халат неизвестный Кате врач, — Хочу на это посмотреть.       — Сегодня вообще все какие-то ёбнутые были, — продолжал тем временем ворчать Антон, тряся в руках очередную историю, — Это проклятие какое-то, наверное. Признайся, проклял меня? — почти серьёзно спросил у неизвестного, но тот только отмахнулся, перехватывая из рук Журавлёва нож и сменяя его, — Те страстно хотели лечь, а эта крайне мнительная женщина сорока лет всю ночь каталась на скорой из дома к нам и обратно и никак не могла решить, будет она ложиться или нет. Под конец так меня заебала, что я отправил её домой с обещанием, что, если она в следующий раз не приедет сразу с вещами, я её свяжу и вызову псих-бригаду.       Он брезгливо скривился, впихивая историю в руки Джабраилова.       — Помогло? — поинтересовался тот.       — Да, но я надеюсь, ты не отпустишь её на следующий день, потому что... — и замер с электронкой у губ, не находя нужных слов, — Похуй. Просто ради меня не отпускай. Пусть посидит и подумает о своём поведении.       — Что у неё? — улыбаясь, открыл историю Игорь Эмранович, — Подозрение на пиелонефрит? Ну, тут пока диагноз поставим, пока лечение подберём. Может, ещё и урографию проведём, чтобы исключить органику, — задумчиво поджал губы и наконец заключил: — Недельки две подержим, Шаст.       — Премного благодарен, — шутливо поклонился Антон. Звучно затянулся, уже который раз ощутив затылком чьё-то недовольное пристальное внимание, но снова в лице не изменился, уже из чистого упрямства игнорируя. Следующей в стопочке была более старая история, толстая и исписанная, и Шастуну понадобилось несколько мгновений, чтобы вспомнить, откуда она у него взялась, — А, точно, — осенило его, и он повернулся к Шеминову, — Твой Любимов всю ночь блевал.       — Кишечка? — подобрался педиатр.       — Охранник сказал, что видел, как он во время обеда вышел на улицу и поел чебуреки возле рынка.       Врачи едва слышно захихикали, переглядываясь между собой, а Станислав Владимирович слегка расслабился, вновь вытягиваясь на кресле.       — Не так страшно, — заключил он, принимая историю своего пациента и мельком вглядываясь в новые записи. Ухмыльнулся, — Я, конечно, и раньше говорил с ним о том, что с гастритом есть чебуреки — не самая лучшая идея, но, кажется, в этот раз мои поучения будут для него более существенны.       — Но вы не расслабляйтесь, кишечка тоже есть, — размахивая уже другой историей, осадил веселящихся коллег Антон, — Только я смог сомкнуть глаза, как в пять часов утра примчал вот этот студент двадцати лет отроду. Рвота фонтаном, живот болит, бледный, обезвоженный. Пытался выпихнуть его в кишечную инфекцию в десятку, но они, как всегда, изговнились, мол, поноса нет — значит, не кишечка, забирайте себе, — отобрал у Кати стаканчик, залпом допивая, чтобы смочить горло, и уже слегка тише продолжил, — А от него ещё так алкашкой пасло, что я не заподозрил ничего такого, если честно. Сорбенты дал, капельницу поставил, оставил в приемнике откисать. Думал, может, отойдёт к утру и пойдёт домой.       — Отошёл? — картинно прикладывая руку к сердцу, полной надежды голосом спросил Игорь Эмранович.       — Ага, хуй там, — мрачно оскалился Антон, — Всю неотложку мне засрал, бедняга. Я его в бокс положил, а потом до шести полы намывал с антисептиками.       — Отправили его обратно в кишечную инфекцию?       Голос Арсения бархатом прокатился по помещению. Катя почувствовала мурашки на руках от этого строгого тона и пронзительного взгляда. Лёгкое пренебрежение читалось на его красивом лице, и, если бы вся эта аура высокого осуждения была направлена на неё, Катя тут же бы сжалась до размеров хомячка и побежала прятаться в огромные карманы зипки Журавлёва.       А Антон же лишь впервые с появления новеньких поднял на Попова глаза. И чуть ли не рыкнул:       — Историю видишь? — взмахнул он папочкой в воздухе, — Как думаешь, где он лежит, раз я держу её в руках?       Напряжение достигло своего пика. Катя вжалась в стену позади себя, будто искры враждебности могли реально её задеть. Она никогда не видела Антона настолько раздражённым, да и Арсений не казался тем, кто обычно ведёт себя настолько высокомерно. Они всё продолжали пялиться друг на друга, с каждой секундой мрачнея всё сильнее и сжимая челюсти до тихого скрипа зубов.       — Опять отделение закрывать, — неловко прокашлявшись, подал голос Джабраилов.       — Сорян, — переводя тяжёлый взгляд на вид за окном, пробормотал Антон. И, будто издеваясь над и без того пыхтящим недовольством Поповым, снова закурил.       — Ещё что интересное было? — стараясь хоть как-то разрядить обстановку, спросил Журавлёв.       — Да так, по мелочи, — быстро затягиваясь и выпуская дым через нос, Шастун перебрал оставшиеся на руках бумаги, — Температура, со слов, «ещё пару часов назад была, но сейчас нет». Кашель, слабость, потеря аппетита. Болеет пятый день. И таких трое, — мрачно ухмыльнувшись, он смял листок с перечисленными посетителями неотложки и сходу забросил его в мусорку по ту сторону ординаторской, — Прямо тянет их в два часа ночи вылезти из тёплой постельки и прийти в больницу.       — Ну так понедельник, — скрестив руки на груди, авторитетно отозвался неизвестный врач, — Всем хочется на больничный.       — Мне бы кто больничный так дал, — едва слышно пробормотал Антон, — Тем не менее, я дал им рекомендации и отправил домой. Учитывая то, что у нас тут скоро все этажи будут блевать, пусть спасибо скажут.       Врачи важно покивали, принимаясь наперебой обсуждать предстоящую волну кишечной инфекции, но Антон, откопав среди своих записей ещё одну историю, вмиг взбодрился, едва не подскакивая на месте.       — А, вспомнил! Ещё был мужик с пробитой башкой, — и улыбнулся кривовато, но искренне, будто секунду назад не сидел темнее тучи, — Прикольный такой. Мирно ждал в очереди, кровью истекал, анекдоты травил. Я как вышел, да так и ахуел. И никто даже не почесался сказать, что он там сидит, представляете?! Как будто нормально, что он собой всё кресло залил!       Передав последнюю историю коллеге, Антон окончательно исчерпал свой резерв и раскис, оглушительно зевая и снова доставая электронку из кармана. (В какой? В пятый раз закуривая?)       — Ёбнутые, — в перерывах между затяжками продолжил ругаться он, — Все ёбнутые! Я там, что мог, перевязал и кровь, вроде, остановил. Но зашивать рану не стал, всё равно же полезешь ревизировать. Наложил повязку и отправил его пока в хирургию, а там дальше сами разберётесь, — неизвестный покивал, разглядывая стикеры на истории в руках, а затем взял со стола карандаш и дополнил часть надписей своими заметками.       — Анамнез не собрал? — только уточнил он.       — Не успел, — виновато скривился Антон, дрожащими от усталости пальцами поднося электронку ко рту, — Там уже пересменка пришла, так что я только коридор домыл (будто делать мне нечего) и ушёл. Если что-то интересует, спроси у Леры. Она его в отделение отводила.       Закончив с докладом о прошедшем дежурстве, он уставился куда-то в пустоту и только и успевал что выдыхать сладковатый дым в форточку. Врачи наконец оставили его в покое, принимаясь переговариваться между собой, обсуждая новых пациентов и согласовывая с новым главврачом вызов санитарной бригады. Закрытый на карантин этаж грозил наделать много шума, а Антон вполне красноречиво дал понять, что сегодня к нему со всякой фигнёй лучше не лезть, поэтому он уже не рассчитывал на то, что про его существование вспомнят.       (Ну или хотя бы побоятся лезть, а то ж он не только зубоскалить умеет. Откусит ещё что.)       Но новенький берегов явно не чувствовал.       — Вы бы могли не курить в ординаторской? — вздёгривая свой графский носик, громко произнёс он.       Антон медленно повернулся, неосознанно привставая на подоконнике и выпрямляя спину, демонстрируя широкий разворот плеч. Даже в таком положении он казался гораздо больше и выше Попова, словно нависал над ним, придавливая к месту одной только своей гнетущей, раздраконенной тяжёлой ночью аурой. Выпустив тонкую струйку дыма куда-то в пространство между ними, Шастун растянулся в жутковатой улыбке, и его стальным взглядом вполне можно было порезаться.       Арсений даже не моргнул лишний раз. Только слегка наклонил голову и вздёрнул бровь, с едва заметным интересом рассматривая звереющего на глазах фельдшера.       — Ого, какой взгляд, — появилась рядом смеющаяся главная. Обхватила готового снова вставить своё замечание Попова за плечи и торопливо залепетала, перетягивая на себе внимание: — Не воспринимайте так близко к сердцу, Антон Андреевич. Арсений Сергеевич будет заниматься моральным обликом нашей больницы в глазах общественности. Ничего личного в его придирках нет.       — И будет лучше для нашего морального облика, если вы не будете курить в медицинской организации, — натягивая на лицо профессионально-ласковую улыбку, всё же выпалил тот. Хитро прищурился, нагло дразня нисколько не успокоившегося Шастуна, — Вам так не кажется, Антон Андреевич?       — Для морального облика будет лучше, если у нас появятся новые аппараты в лаборатории и круглосуточная служба уборщиц и охраны, — не прекращая прожигать того полным злобы взглядом, с готовностью ответил Шастун, — А до тех пор, пока я исполняю три роли разом, я буду курить где и когда захочу, Арсений Сергеевич.       В ординаторской тут же стало мертвецки тихо.       Даже улыбчиво-солнечная Щербакова замерла, шокированно округляя глаза. Но, стоило Арсению в её руках снова набрать в грудь воздух для очередного ответа, она сильно пихнула его в бок.       — Сень, хватит, — осадила одной только ненавистной формой имени, заставляя Попова недовольно забухтеть себе что-то невнятное под нос. Без лести сдержанно улыбнулась напоследок и, уже выходя из помещения, таща за собой Олю и Арсения, бросила: — Было приятно с вами познакомится!       Едва дверь хлопнула, а Антон снова повернулся к окну, скрещивая руки на груди, как Игорь Эмранович заключил:       — Странные они.       — Ага, — согласился с ним Журавлёв, плюхаясь на диван с тарелкой разогретой каши в руках, — Особенно этот Арсений. Весь такой холёный, аккуратный, улыбается красиво. А потом — хвать! И уже руку по локоть откусит.       — Плохое у меня предчувствие, — доставая с полки кружки всех присутствующих, включился в разговор Шеминов, — Этот тип нам мозги ещё выебет.       И пока врачи перекидывались согласными кивками, неизвестный Кате мужчина закончил нарезать фрукты. Сложил их аккуратно в блюдо, поставил на стол и, развернувшись в сторону окна, уставился ровно на неё.       — А это у нас кто? — мягко улыбнувшись, произнёс он.       У Кати сердце остановилось, а затем забилось втрое чаще. Все те, кого она так удачно сравнила с членами популярной рок-группы, тут же обратили на неё самое пристальное внимание, и от этого нужные слова просто застряли где-то в горле. Девушка беспомощно уставилась на Антона, а тот быстро пришёл на помощь:       — А! Знакомьтесь, господа коллеги! Это Екатерина.. прости, не помню отчество. Практикантка. Будет у нас тут периодически появляться, помогать со всяким.       — Практика обычно так долго не длится, — нахмурился Шеминов, потянувшись к блюду и хватая горстку мытой голубики, — Вы же с педиатрии, верно? Второй поток. У вас практика закончилась ещё в прошлом месяце.       — У меня договор с больницей, — наконец обрела голос Катя. С заведующим педиатрией ей было привычнее общаться — всё же тот пару раз вёл у них пары, — Я буду здесь работать после выпуска, поэтому попросила администрацию разрешить мне иногда приходить. Больница огромная, хочу освоиться.       — Весьма ответственно, — удовлетворённо покивал неизвестный, расплываясь в широкой улыбке, — Даже удивительно. Фрукты будешь? — и жестом пригласил к столу, отодвигая для неё одно из кресел, — У тебя есть своя кружка? Лучше принеси, хорошо? Мы тут часто чаи гоняем, — и, пока красная от смущения Катя устраивалась за столом, бросил ещё один взгляд на подоконник, с которого Антон даже не сдвинулся, — Шаст, тебя долго ждать? Хватит пялить в окно. Все и так поняли, что тебе этот Арсений особенно сильно понравился! Можешь не прикрывать стояк бумажками.       Врачи разразились хохотом, но Шастун только махнул на них рукой. Хотя с места всё же встал.       — Мне только кофе заварите, пожалуйста. А то я в таком состоянии до дома не доеду.       Дима понимающе кивнул и всыпал последнюю горстку растворимого кофе в его кружку.

***

      Временами Антон чувствовал себя медицинским разнорабочим.       Их больница была краевым центром, поэтому в ней, казалось, соединились вообще все возможные варианты лечебных учреждений. Здесь был и детский стационар и взрослый, два поликлинических отделения, тоже — взрослое и детское, станция скорой медицинской помощи, небольшой закуток университетской кафедры, реабилитационное отделение, патологоанатомическое бюро… Да и много чего ещё. Разве что санатория не было (жаль).       Так вот больница была пугающе огромной, а персонала, как и всегда, не хватало. Особенно фельдшеров. Именно поэтому Антона бросали из одного отделения в другое, сажали на дежурства в неотложку, ставили в ночные смены на этажах, а иногда даже оставляли вместо врачей на приёмах в поликлинике. Находясь не на своём месте, Шастун первое время сильно волновался, боясь сделать что-то не так и не оправдать доверие. Но, как оказалось, дефицит кадров закрывал руководству глаза на многие косяки.       Особенно на скверный характер и склонность к сквернословию. (Разве так важно, что сотрудник скрипит зубами и хлопает дверьми, если он выполняет план?)       Тем не менее, когда Антону ставили смены на скорой, он был невероятно рад. Больница, с её вечной бюрократией и толпами пациентов в коридорах, нагнетала тоску. Антон очень быстро уставал в окружении стольких людей, и, пусть на скорой он тоже активно контактировал с самыми разными пациентами, там всё компенсировалось вспышками адреналина и особой романтикой.       У Антона было три компонента идеальной смены: любимый плейлист из колонок машины, быстрый перекус хот-догом и отвратным кофе на заправке и долгий, сладкий перекур по окончании смены на станции. И Шастун был готов терпеть всё, что угодно, ради своей обожаемой рутины.       — Да блять!       Красный значок с перечёркнутой сигарой был приклеен прямо на уровне глаз. Он, как красная тряпка для быка, поднимал в груди Шастуна неконтролируемую злобу.       Это была одна из последних курилок.       С тех пор, как Антон познакомился с новой администрацией, медленно но верно его привычная рутина превращалась в ад. Сначала в машинах запретили включать музыку, мол, неэтично при пациентах отвлекаться на плейлист. Потом появился тупой запрет на дозаправку во время смены — кто-то посчитал, что на это тратилось слишком много времени и проще было просто сменить машину.       А теперь курилки.       Не то чтобы Антон был очень привержен следовать правилам. Он, помня о том, что фельдшеров с его уровнем знаний и объёмом опыта в больнице больше не было, спокойно продолжил и дальше слушать музыку, зависать на заправках.. и курить. Только, если от первых двух компонентов он всё ещё получал удовольствие, как и прежде, то последний под аккомпанемент запретительных знаков превратился в пытку. Не очень-то приятно знать, что делаешь что-то там, где это тебе напрямую делать запретили.       А то, что знаки появлялись специально, назло Антону, тот не сомневался ни на секунду.       Арсений ходил по больнице довольный и сверкающий превосходством. Он каждый день был чем-то занят: то менял познавательные плакаты в коридорах, то занимался новым освещением, табличками на дверях, оформлением информационных досок, а в какой-то момент он вообще опустился до того, что почти неделю расклеивал на лестницах специальные светящиеся ленточки, чтобы ступеньки было видно в вечерней полутьме. Антон время от времени пересекался с ним во время работы и не стеснялся говорить, насколько бесполезной чухнёй тот занимался.       (Признаваться в том, что на лестнице он перестал спотыкаться только после того, как Арсений наклеил светящиеся метки, Шастун категорически отказывался.)       Так вот то, что именно Попов лепил отвратные запрещающие значки, знали все, а то, что делал он это специально, дабы позлить Антона, понимал только сам Шастун. Стоило ему, наткнувшись на очередную «красную метку», переместиться на другое курительное место, как, спустя буквально пару дней, противные наклейки появлялись и там. Возможно, это было совпадением, но Антон, каждый божий день неизменно ловя на себе насмешливые взгляды Попова, о случайностях даже и не думал.       И с каждого веселящегося прищура и каждой лукавой улыбки бесился до такой степени, что руки чесались шею хитрецу свернуть.       В конце концов, последним оплотом свободы остался подоконник ординаторской. Место, откуда всё и началось.       Обнаружив новую наклейку на углу возле парковки машин скорой, Антон, даже не попытавшись найти другое место, сразу двинулся именно сюда. В послеобеденное время здесь было тихо, все врачи сидели по своим отделениям и в ближайшее время спускаться вниз не собирались. Только Катя сгорбленной фигурой сидела над столом, обложенная со всех сторон папками историй.       — Привет, — поздоровался с ней Антон. Дождался, когда она оторвёт голову от опасной близости с поверхностью рабочего места, и потряс в воздухе пачкой сигарет, — Ты не против, если я здесь.. ?       — Конечно-конечно, — отмахнулась она.       — Точно? Я буду курить именно сигареты.       — Антон, — откидываясь на диван и скрещивая руки на груди, нахмурилась Катя, — Я всю прошлую неделю провела в ПАО. Думаешь, запах сигарет сможет меня спугнуть?       — Как скажешь, — только и улыбнулся тот, запрыгивая на подоконник.       Антон не был лицемером, но никотин успокаивал его в разы лучше, чем то непонятное сладковатое месиво, что было в электронках. Пожалуй, если бы в отделениях не разрешали курить только их, Шастун бы никогда к ним и не притронулся. Чаще всего смены выдавались настолько напряжёнными, что даже пройти пару шагов до задней двери и выкурить сигарету-другую на пороге казалось невозможным, поэтому приходилось довольствоваться малым: пускать пар с вишнёвым душком, лёжа на диване в ординаторской.       Теперь же Шастун чувствовал себя настолько уставшим, что многолетние принципы шли лесом. Он медленно и со вкусом выкуривал свою долгожданную сигарету, не обращая внимание ни на холод из настежь открытого окна, ни на хлопнувшую дверь и приближающиеся шаги.       Он бы и Арсения проигнорировал, но тот внезапно сел рядом и под бдительным прищуром зелёных глаз аккуратно прилепил бесючую наклейку на стекло. Аккурат напротив глаз. Словно красную тряпочку повесил на рога, не оставляя и шанса, что это останется незамеченным.       Завершив своё дело, Попов потряс стопкой таких же наклеек перед лицом багровеющего от злости Антона и притворно-дружелюбно протянул:       — Антон Андреевич, в следующий раз я этим заклею тебе рот.       Шастун хмыкнул, растягиваясь в плотоядной ухмылке. Выпустив густой, насыщенно-горький дым прямо в лицо Попова, он приподнял на руках и, теперь действительно угрожающе нависнув над ним, ответил:       — В следующий раз я посажу тебя на хуй.       Обычно такое пугало.       Как минимум, такое должно было напугать мужчину. Даже такого лощёного, как Арсений. Даже если тот был геем. (А он наверняка был.)       Но Попов не испугался. Ничуть.       Он медленно выпрямился, самовольно глубже заползая в ловушку из огромных рук, буквально позволяя Антону себя накрыть. Заглянул в глаза, долго и тщательно их рассматривая, не тушуясь даже тогда, когда ему в лицо снова пустили дым, а затем обескураживающе уверенно и твёрдо проговорил:       — Мы друг друга услышали.       И также ловко выполз из «ловушки», покидая ординаторскую быстрее, чем Антон успел бы понять, что сигарета из его пальцев пропала.       Катя догадалась о том, что увидела что-то непристойное, только тогда, когда рядом присвистнул тот-самый-неизвестный. Она тут же густо покраснела, пряча блестящий от смущения взгляд на страницах очередной истории, но картинка с обжимающимися на подоконнике словно отпечаталась на роговице.       — Вот же сука! — тем временем пришёл в себя Антон, сжимая в кулаке пустую пачку, — Это была последняя сигарета!       — Иди догони его и попроси компенсацию, — не прекращал смеяться мужчина рядом, — Думаю, с ценой вы быстро определитесь.       — Дим, отъебись! — только и ответил Шастун, фурией выбегая из ординаторской и громко хлопая дверью.       Неизвестный, кажется, нисколько не обиделся. Плечами пожал и повернулся к Кате с неугасшей веселинкой во взгляде.       — Я представлялся? — спустя мгновение молчания произнёс он. Девушка отрицательно покачала головой, — Дмитрий Позов. Нейрохирург.       Он протянул свою ладонь, а Катя машинально её пожала, почему-то от понимания, насколько та была крепкой и тёплой, краснея ещё сильнее.       — Видела когда-нибудь, как вскрывают абсцесс мозга? — не позволяя девушке слишком далеко укатиться в свои мысли, спросил Позов.       — Нет.       — А хочешь?       Когда Катя с горящими интересом глазами закивала, Дима, не выпуская её ладонь из своей, встал с дивана и потянул практикантку за собой.       Возможно, практика обещала быть не такой уж и скучной.