Не поддаётся классификации

      Все знали: если Антон возвращался со смены на скорой с хвостиком на голове, то это означало лишь одно.       Шастун с кем-то пиздился.       Дверь в ординаторскую шарахнула так сильно, что Шеминов засомневался в том, осталась ли она цела. Антон промчался мимо, пыхтя и скрипя зубами, а на его голове торчал презабавнейший хвостик, явно собранный с трудом. Длинны волос ещё не хватало, чтобы собрать их на затылке, как и положенно, поэтому кудрявая пальмочка подпрыгивала на макушке с каждым шагом фельдшера и приковывала взгляды.       — Хоть слово, и я начну плакать, — предупредил Стаса Антон, даже не оборачиваясь в его сторону. Ему и не нужно было смотреть на педиатра, чтобы знать, что тот улыбался, — Сначала я сдам смену и закрою карты, а потом ты будешь издеваться над моими волосами.       Шеминов примирительно поднял руки и тут же переключил своё внимание на Катю, продолжая обсуждение околонаучной статьи, которую недавно прочитал. Антон же затянул хвостик потуже и приготовился к беготне по этажам.       Отращивать волосы Шастун начал где-то на пятом году своей практики. Это не было чем-то преднамеренным, просто именно в тот момент он окончательно выгорел и потерял терпение к человеческой тупости. Отдых дома после тяжёлых смен теперь не приносил облегчение: тишина и покой в собственной квартире только больше раздражали. Антон чувствовал ежедневное и ежеминутное напряжение, был ли это отпуск, праздники или даже больничный. На фоне такого душевного состояния проводить свой досуг активно совсем не хотелось, а, соответственно, проводить его с пользой хотелось ещё меньше. Антон едва ли заставлял себя регулярно ходить в зал и хотя бы раз в месяц бриться, так что парихмахерские остались где-то за пределами его жизни, постоянно откладываемые на потом.       Вскоре локоны волос отросли настолько сильно, что у Антона выработалась привычка заправлять их за уши, а на их концах появились мелкие светлые кудряшки, о существовании которых он даже не подозревал. И не то чтобы Шастун планировал отращивать их и дальше, но пока что зачёсанные назад с капелькой специального геля, вьющиеся и лоснящиеся локоны его вполне устраивали.       Разве что теперь завитушки постоянно лезли в глаза во время работы, а раз в полминуты убирать их с лица и заправлять за уши быстро надоедало. Антон, конечно, всегда носил с собой резинку, но хвостик, в силу его веселящего действия на окружение, собирать не любил и делал это только в самых крайних случаях.       Например, когда злился и не хотел, чтобы зрительный контакт с потенциальным спарринг-партнёром хоть чем-то прерывался.       — О, Шаст! — влетел в ординаторскую Журавлёв, как и всегда, широко и солнечно улыбаясь. Но, едва он более внимательно осмотрел фельдшера и заметил пресловутую пальмочку на его макушке, как улыбка тут же померкла, и Дмитрий медленно сел на диван, стараясь как можно меньше привлекать к себе внимание.       Когда Антон с громким уставшим стоном отшвырнул заполненные документы в сторону, Журавлёв скоро переглянулся с Шеминовым и, о чём-то с ним невербально договорившись, осторожно спросил:       — Надеюсь, ты хоть не подрался?       — Нет, хотя очень хотелось, — скрещивая руки на груди, скрипнул зубами Антон.       Врачи тут же расслабленно выдохнули, мысленно перекрестившись, и Катя не сдержала позабавленную ухмылку. Она не раз слышала, как в поликлинике обсуждали фельдшера, на которого жалобы писали чаще, чем на всех врачей их не самой маленькой больницы вместе взятых, но до этого дня все её догадки о личности таинственного драчливого фельдшера были лишь догадками.       А разгадка сидела на подоконнике, пыхтела электронкой и в красках рассказывала о том, с каким несознательным гражданином ей пришлось столкнуться на самом крайнем вызове.       — Этот мудак встал, как баран, поперёк дороги и минут двадцать не пускал нас, представляете?! Ещё и ругался, мол, «приезжают всякие во двор, кто вас только пропускает», — ткнул себя в грудь, переходя на возмущённый крик, — Нас! Скорую!       Шеминов недовольно покачал головой, полностью согласный с реакцией друга. А Катя, откинувшись на диване, шокированно протянула:       — Жесть. Я думала, такое только в трэш-пабликах бывает, — Антон нервно затянулся, невесело хмыкая, и девушка боязливо поинтересовалась: — Пациента хоть довезли?       — Конечно, что с ним стало бы? — отмахнулся Шастун, — Он у меня всё равно под капельницей лежал, приходил в себя после попойки с последующим обезвоживанием, — и снова, как по щелчку, завёлся, подскакивая на месте и театрально взмахивая руками:       — Но сам факт! А если бы в машине был умирающий?!       Петли тихо взвизгнули, когда вошедший постарался как можно тише открыть дверь, словно жаловались на то, как жестоко с ними обычно обращались. В помещение практически впорхнул Вячеслав Юрьевич, сверкающий улыбкой и источающий вселенское счастье.       — Добрый день, коллеги! — на ходу снимая с себя пальто, поздоровался хирург, и врачи приветственно отозвались, не испытав никакой неловкости рядом с новеньким.       Пусть Слава и появился в коллективе одновременно с остальными «переселенцами», приведёнными главной за ручку, ему удалось достаточно быстро влиться в общее течение. Он был жизнерадостным и на первый взгляд невероятно интеллигентным, чем поначалу сильно смущал своих новых коллег. Но очень скоро выяснилось, что его не пугали сомнительные шуточки, да и сам он частенько выдавал такую чернуху, что только Антон и смеялся. Первое время все находили такой контраст крайне подозрительным, но картинка сложилась, когда врачи уточнили область его профессиональных навыков.       Гнойная хирургия — смех и ужас в одном флаконе, как ни посмотри.       Катя за пять лет меда многое успела увидеть, но недавняя операция, на которую её великодушно привёл Позов, оставила неизгладимое впечатление. И пока девушка сдерживала рвотные позывы, наблюдая за тем, как из-под мозговых оболочек сочился ароматнейший буроватый экссудат, Вячеслав Юрьевич в восторге записывал происходящее на видео и едва не облизывался от удовольствия.       На стол приземлился контейнер, полный сырников, и Чепурченко снова расплылся в любящей, нежной улыбке:       — Угощайтесь. Жена готовила, она у меня кудесница.       Катю заметно передёрнуло на воспоминаниях о зловонной гнойной жиже. Стараясь перевести своё внимание на что-то другое, она тут же потянулась к сырнику, с остервенением вгрызаясь в него.       — О, Катенька! А я тебя не заметил, — засмеялся Слава, окидывая взглядом Журавлёва, что почти полностью закрыл девушку своей внушительной фигурой, — Как дела, дорогая?       С сырником в зубах, Катя бросила тоскливый взгляд на гору историй, что высилась тремя пиками на столе. Прошло несколько дней с тех пор, как она взялась готовить их к проверке, а объём, казалось, не уменьшался. И пальцы уже ныли, и спина отваливалась. А глаза…       — Кушай, Катя, кушай, — отворачивая её от вида на стол, запричитал Шеминов, — Не смотри туда, истории никуда от тебя не убегут. Кушай. Вот, чаем запивай.       Посмеиваясь, Чепурченко налил себе кофе и, пока он настаивался, наполняясь горечью, пошёл переодеваться.       — Что обсуждали? — послышался его любопытный голос из-за ширмы.       — Баранов на дорогах, — мрачно отозвался Шастун, звучно затягиваясь.       — Антон Андреевич, вы со смены?       — Да, и сразу в ночь в отделение, — он свесил ноги с подоконника и раздражённо потёр веки, — Решил домой не заезжать, всё равно больше времени на дорогу потрачу.       Слава выпорхнул из-за ширмы, блистая в моднявой хирургичке, один верх от которой стоил как половина зарплаты Антона. К слову, свои хирургички Шастун заказывал на популярных маркетплейсах. Часто они не сидели по фигуре, сильно жали в бёдрах и рукавах, но жаловаться не приходилось, потому что уже через пару месяцев они, залитые всеми возможными биологическими жидкостями и застиранные до дыр, приходили в негодность. Черпурченко, в силу специальности, тоже приходилось часто менять форму, но, кажется, о цене он никогда не беспокоился.       Окидывая его более прицельным взглядом, Антон заключил, что Славе бы пошли и те брезентовые подобия хирургичек, что продавались в сэкондах. С его-то внешностью кинозвезды он мог надеть халат на голое тело, и никто бы слова против не сказал.       Хирург тем временем уселся на кресло, расслабленно вытягиваясь, и подтянул к себе поближе кружку с логотипом неизвестной фарм компании.       — А я сегодня буду с вами дежурить, — сообщил Чепурченко, громко помешивая кофе.       — Как предпочитаете выстроить дежурство: спим по очереди или спите только вы, и будить вас не стоит?       Грубый оттенок голоса Антона и весь его напряжённый, уставший вид намекали на то, что дедовщину он не приемлет. Пальмочка на макушке всё ещё смотрелась забавно, но острый взгляд, открытый и готовый к испепелению, просто не позволял на неё отвлекаться. Обычно запугивание срабатывало, и даже самые заносчивые врачи сдавались под напором фельдшера, пусть и выглядели при этом крайне недовольно.       Но Слава, очевидно, был особенным. В хорошем смысле слова.       — Конечно, по очереди, — удивлённо и даже слегка оскорблённо ответил он, — Что за вопросы? Я бы даже, учитывая ваше состояние, предложил выбрать второй вариант, но поменяться местами. Вам бы поспать, Антон Андреевич…       Шастун впервые за утро расплылся в довольной улыбке. Снова затягиваясь, саркастично заметил:       — Я с ума сойду, если буду столько отдыхать.       Под всеобщее хихиканье, дверь снова открылась, и внутрь ввалился сменщик Антона на скорой.       — Так и знал, что вы тут прячетесь, — хмыкнул Нурлан, ловко взбираясь на подлокотник дивана. Заметив неизменно дымящую фигуру на подоконнике, подобрался, радушно и горячо её приветствуя:       — Тоха, салам! Мне Макар показал на видеорегистраторе, как ты тому идиоту бампер помял. Ух, кайф! Распечатаю, вставлю в рамку и повешу у себя дома.       Антон притворно-смущённо ему поклонился, словно актёр после успешного спектакля.       Сабуров устроился к ним не так давно и проработал не так много. Подольше, чем новенькие, но недостаточно долго, чтобы достичь того хрупкого дзена, что был присущ Шастуну на сменах. Первое время ещё зелёного фельдшера даже ставили с ним в пару, чтобы опыта набирался, но достаточно быстро от такой практики отказались: два хороших специалиста в одной бригаде — непростительная роскошь для больницы, в которой таких кадров по пальцам пересчитать можно.       Нурлан обладал незаурядным умом, почти фотографической памятью и быстро реагировал в экстренных ситуациях, но конфликты совершенно не переносил и решать их не умел. Это, как оказалось, и было причиной его самовольного увольнения с прошлого места работы.       А работал он в полиции.       Учитывая специфические профессиональные знания Сабурова, его часто бросали на всякого рода криминальные вызовы, что ему критически не нравилось, потому что, очевидно, с бывшими коллегами мало кто любил встречаться. Антон не много успел узнать о его прошлом в погонах, но из всех коротких разговоров на заправках стало ясно — в полиции Сабурову было очень плохо. Сложно представить, насколько же именно плохо, что, впахивая на скорой, он чувствовал себя хорошо.       Хотя, может, дело было в том, что он не впахивал на две ставки, как это делал Антон, а именно что работал на половину.       — Я делаю заказ в доставке, — копаясь в телефоне, сообщил Сабуров, — Кто что будет?       Со всех сторон посыпались названия продуктов, готовых наборов для завтрака и напитков, которые, по традиции, заказывали одной кучей, чтобы курьеры не бродили к ним стайкой один за другим ближайшей полчаса. Катя смущённо спряталась где-то в складках зипки Журавлёва, но Антон вовремя заметил её попытку раствориться и практически силой заставил тоже что-то выбрать.       — Ты же мне кофе покупаешь? Вот, дай отплатить, — строго прищуриваясь, настоял он.       Всё ещё слегка злой и напряжённый, Антон наводил нехилый страх даже на взрослых (и физически гораздо более сильных) врачей, что уж говорить о бедной Кате? Она после недолгих размышлений сдержанно кивнула и послушно приняла чужой телефон в руки, самостоятельно набирая в поисковике любимые лимонные моти. Антон проследил за ней до момента, когда она вернула устройство хозяину, а затем мягко улыбнулся и расцепил руки. Развернулся к Стасу, что как раз оказался возле рабочей зоны, перебирающий те стопки историй, что практикантка уже успела обработать, и указал на стационарный телефон:       — Вызвони Игоря и Рому, они тоже что-то хотели заказывать.       Шеминов тут же принялся откапывать трубку из вороха бумаг и папок, уточняя на ходу:       — А Бебур?       — Ну, ты же Игорю позвонишь, — пожал плечами Шастун, — Значит, и Бебур будет в курсе.       Прошло не больше двадцати минут, как все названные собрались в ординаторской в ожидании доставки. Мест критически не хватало, так что некоторые врачи стояли у столов, облокотившись на них почти всем телом и с завистью поглядывая на практически пустой подоконник, где Шастун не прекращал снимать стресс никотином, но садиться с ним рядом, ожидаемо, боялись. Катя пару раз пыталась уступить место, ссылаясь на то, что может пока заняться историями, но все хором сажали её обратно, приговаривая, что работать слишком много нельзя.       Когда заветный курьер прибыл и продукты были растасканы по отделениям, в помещении стало гораздо посвободнее. Антон подкатил за собой кресло и уселся наконец за стол, с удовольствием принимаясь за свою лапшу, Катя медленно засмаковала вкуснючие моти, вероломно прихлёбывая их чаем из пакетика, Журавлёв и Шеминов завозились у гарнитура, нарезая какой-то фито-салатик, а Чепурченко всё также продолжил потягивать уже давно остывший кофе.       Видимо, последнего дома накормила завтраком жена.       — Кстати, всё забываю спросить: почему мы все дислоцируемся именно в этой ординаторской? — неожиданно спросил он, вырывая всех из пищевого транса, — Разве в каждом отделении нет собственных? Или у вас настолько сильно развито коллегиальное единство?       — На самом деле это удобно, — тут же отозвался Стас, стряхивая влагу с рук и ставя на стол большую миску с салатом, — После дежурства неотложки мы сразу узнаём, что и где происходило, и оперативно разбираем пациентов. Если бы сидели по своим отделениям, до нас информация только к вечеру бы дошла.       — Дай бог, что к вечеру, — согласился Дима, плюхаясь на своё место рядом с Катей, — Я иногда о новых пациентах в отделении только при выписке узнавал.       — А во-вторых…       Стас прервался на полуслове, стоило двери снова открыться. На пороге показался Арсений. Как всегда, одетый с иголочки, смотрящий на всех сверху вниз, но сияющий полной очарования улыбкой.       Ко многим новеньким врачи успели привыкнуть — работа вместе сближала. Но вот Попов оставался для всех ходячим триггером. Вечно недовольный, постоянно что-то поправляющий и уточняющий, въедливый, настырный. Всем казалось, что его работа не в контактах с общественностью заключалась, а в доведении «старого» персонала до ручки увольнения по собственному желанию.       Да и сам Арсений не горел желанием сближаться с людьми. Сначала это списывалось на предвзятое отношение к новым коллегам, но позже оказалось, что он и среди привычных ему врачей не был слишком уж благодушен. Единицы общались с ним в дружелюбном тоне.       И в эти единицы входил Слава.       Арсений, поздоровавшись с остальными одним кивком, сел рядом с Чепурченко, мгновенно расслабляясь в его присутствии. С искренней благодарностью он принял заказанный Чепурченко онигири и тихо-мирно принялся есть, стоически игнорируя удивлённые взгляды.       — Так что там вторым пунктом? — спустя минуту молчания поинтересовался хирург, словно и не заметивший неловкой заминки.       Врачи стушевались, косясь на Попова, и напряжённо переглянулись. Говорить при нём на спорные темы не хотелось, потому что они знали — на любое острое высказывание обязательно последует не менее острый ответ, а вести такого рода диалог с Арсением с утра пораньше не хотелось никому.       Ну, кроме одного фельдшера, очевидно.       — Пациенты не доёбывают, — стараясь как можно незаметнее спрятать электронку в складках хирургички, резко ответил Антон, — Эта ординаторская в самой жопе здания, про неё даже охранники не знают. Поэтому здесь нас не смогут найти пациенты.       — Пациенты и так не должны заходить в ординаторские, — закатил глаза Попов.       — Да что ты, зайка? — умилённо протянул Шастун, бросая на него насмешливый взгляд, — А ты и в Деда Мороза всё ещё веришь?       Как и подобает интеллигенту, Арсений сначала дожевал, прежде чем приготовиться к ответу. Антону же было плевать на этикет, поэтому под недовольным взглядом Попова он спокойно прихлебнул чай и с самым громким и противным сюрпом всосал последнюю порцию его обожаемой лапши. Арсений скривился, брезгливо поморщился, но, найдя в себе силы снова посмотреть на фельдшера, как можно спокойнее произнёс:       — Это неэтично. Пациенты имеют право обращаться к своему врачу в любое время.       — О, и они активно этим правом пользуются, — растянулся в язвительной улыбке Шастун. Коробку из-под лапши ловко закинул в мусор и, с наслаждением потянувшись и почесав оголившийся живот, нагло закончил: — Именно поэтому мы и прячемся.       Арсений тут же вспыхнул, едва заметно краснея, и Антон откинулся на своём кресле ещё более вальяжно, невероятно довольный тем, что смог довести этого выскочку до приступа чистой ярости.       Стараясь остудить накалившуюся обстановку, в разговор вклинился Шеминов:       — Если происходит что-то действительно важное, нас вызванивают из отделений медсёстры, — заверил он Арсения. Дима рядом согласно поддакнул, а Катя между ними, снова оказавшаяся в центре очередного скандала, громко сглотнула, стараясь утонуть и спрятаться в уютной зипке Журалёва, — Да и мы общаемся с пациентами каждый день по два-три раза за время обходов. Конечно, иногда и этого не хватает некоторым особо мнительным, но ведь и у нас есть предел…       Антон важно покивал, под шумок, пока Попов был полностью обращён к врачам, затягиваясь электронкой. Будто что-то почувствовав, Арсений тут же к нему обернулся, но фельдшер успел спрятать устройство, скрестив руки на груди и выдохнув сладковатый дым себе же в плечо.       — Меня как-то раз пациентка поймала в очереди к стоматологу, — помогая другу, перевёл на себя внимание Попова Дима, — Представляете? Заметила в окне, когда мимо проходила, и забежала, требуя, чтобы я осмотрел её. Мол, на приём не запишешься, а вы всё равно сидите ничего не делаете! Хорошо, что у меня зуб так сильно болел, что я даже рот открыть не смог.       — Меня бы это не остановило, — ухмыльнулся Антон.       — Верю, — хохотнул Дима.       Пока Арсений осмысливал сказанное, Шастун снова затянулся, только в этот раз куда более шумно. Поняв это, он даже не посмотрел на Попова, ощущая его пристальный прищур на себе каким-то шестым чувством. Когда пришло время выдыхать и на лице отразились все последствия острой гипоксии, а затылок всё ещё покалывало от чужого пристального взгляда, Антон сполз по креслу ниже и, притворившись, будто заглядывает себе за ворот хирургички, прерывисто выдохнул дым под неё, тут же прихлопывая плотную ткань к телу, чтобы тот не вылетел обратно слишком явными струйками.       — А на прошлой неделе был случай, — едва сдерживаясь от смеха, решил тоже помочь другу Стас, — Один взбудораженный весенним обострением папаша выломал дверь в кабинет педиатра, потому что опоздал на час, а та уже закончила приём и закрылась на пересменку. Бедная девочка только вышла с декрета, так перепугалась, что на следующий же день уволилась.       Слава покачал головой, причитая, насколько же наглыми и грубыми бывают некоторые люди.       — Ой, Катенька, — заметив, как затихла практикантка, обратился к ней Чепурченко, — Запугаем сейчас тебя, и ты не захочешь работать.       — Всё равно придётся же, — краем глаза увидев, как Антон снова попытался незаметно выпустить дым, с несдержанной улыбкой на лице ответила та, — У меня нет двух лимонов, чтобы штраф за целевое выплачивать.       — Уф, точно, — зашипел вслух Вячеслав Юрьевич, с запозданием припоминая детали их знакомства, — Я уже и забыл, что ты здесь не по своей воле.       И, когда казалось, что обстановка наконец разрядилась, а настроение в комнате стало достаточно позитивным, как гром среди ясного неба, раздался строгий голос Попова:       — Антон Андреевич, я всё вижу.       Шастун невольно вздрогнул, смазанным движением засовывая электронку в карман. Мысленно он сам себя за это поругал: будто от мамки сигарету прятал, в самом деле! Поэтому уже спустя мгновение Антон передёрнул плечами и уверенно, будто ничего и не произошло, заглянул мужчине в глаза, невинно протягивая:       — Арсений Сергеевич, не понимаю, о чём вы.       Тот только закатил глаза и, устало вздохнув напоследок, поднялся с места. Поблагодарив Чепурченко за завтрак, он выкинул пустые упаковки, помыл руки и удалился из ординаторской также стремительно, как и появился.       Врачи разом расслабленно выдохнули. Катя, зажатая между ними, тоже вынужденно выдохнула. Только Антон остался таким же, каким и был до появления Арсения, — язвительным и уставшим. Разве что теперь казался куда более довольным жизнью. Даже курить резко перестал.       Поразительно, как быстро у него поднималось настроение после перепалок с Поповым.       — Слав, вот ты мужик нормальный, — взмахивая руками, неожиданно начал Стас, — Вы же работали вместе? Что с ним такое?       — Он нормальный, просто немного принципиальный, — неловко улыбаясь, ответил Чепурченко, — Мы раньше все в частной клинике шарашили, а там, сами знаете, пациент — судья и палач в одном лице, — коллеги важно покивали, соглашаясь, — Мы не привыкли к такой дружеской и дурашливой атмосфере, но, как врачи, находим в ваших внутряках одни плюсы. А Арсений вертится с другой стороны всего этого, поэтому для него это ребячество в чистом виде.       — Всё равно, — покачал головой Дима, недовольно поджимая губы, — Он как-то.. слишком старается. Плакатики эти, наклейки, правила дурацкие. Бесполезная же хуйня?       — Так кажется на первый взгляд. Знаете, как вся эта «хуйня» в своё время подняла доход клиники? — возразил Слава, после чего шёпотом, словно разглашая какую-то страшную тайну, сам же и ответил: — До небес.       И пока новые коллеги обдумывали эту информацию, добил их окончательно:       — Он же не требует чего-то сверхъестественного, не так сложно слушать его советы. Хотя бы время от времени. А чем больше сопротивляетесь, тем сильнее он будет к вам придираться — проверено.       Стас и Дима, кажется, весьма прониклись его речью, смягчаясь на глазах. Антон же не разделил их оптимизма. Надменно скрестив руки на груди, он твёрдо произнёс:       — Никто не будет стараться ему угодить.       На что Слава с лисьей улыбкой на губах метко ответил:       — Но ты же перестал курить там, где он запретил.       Антон тут же отвернулся, стараясь не замечать ни насмешливых взглядов друзей, ни собственный горячий румянец на скулах.       Интересно, если сейчас он покраснел от смущения, то возможно ли, что не так давно и Арсений побагровел далеко не от злости?

***

      Рабочий день врачей обычно заканчивался в пять, но многие из них уходили и раньше, если успевали заполнить карты, оформить выписки и обойти всех пациентов по третьему кругу. Поэтому, как и всегда, после обеда в ординаторской остались только Антон и Катя — остальные врачи поспешили в отделения, чтобы как можно быстрее закончить с делами и отправиться домой.       Катя сидела за столом, сгорбившись от веса ответственности и совершенно исчезнув из вида за горами историй, а Антон спал на диване, справедливо рассудив, что лучше сделать это заранее, пока есть возможность.       Ну, или пытался спать.       Странные мысли не покидали обычно стабильно пустой разум. Неужели он действительно относился к Попову как-то иначе? Обычно «тирана» такого характера и такого положения Шастун посылал куда подальше, напрочь игнорируя глупые правила и брезгливые взгляды. И такое случалось, даже не раз. Но в этом случае так почему-то не получалось.       Арсений волновал.       Взглядами своими колючими и пронзительными, тоном голоса, заносчивым и высокомерным, костюмчиками в цветах, раздражающими грубую глубинную маскулинность. Походкой, запахом, вовлечённостью в работу, складными речами, красивыми завитками чернильных волос, белоснежной, будто фарфоровой, кожей, манерами, оттенками движений. Он волновал всем и ничем одновременно, и Антона не покидало ощущение, что он не должен был так реагировать.       Он не должен был даже смотреть на него, правда же? Да, собачиться и нарушать правила показательно и назло — как смысл жизни. Но не искать повод для новой ссоры, не рассматривать на красивом лице следы искренних эмоций, не караулить возле лестницы, чтобы в очередной раз накрутить на очередную перепалку. В конце концов, не бросаться двусмысленными угрозами.       В коридоре неожиданно раздался кашель, который сложно было с чем-то спутать, и он мгновенно вырвал Антона из задумчивой полудрёмы.       Шастун подскочил с места, торопливо переглядываясь с точно также вскочившей Катей. Грубый, низко тональный и, как любят писать в учебниках, «лающий» кашель приближался к двери ординаторской, напрягая одним своим существованием. Когда Антон уже приготовился ко встрече с особо настырным пациентом, дверь открылась и на пороге появился запыханный Позов.       — Дим? — удивлённо приподнял бровь Антон. Из-за спины друга повторился тот самый кашель, и хирург торопливо впихнул в тёплое помещение слегка сонную темноволосую девочку. Та снова грубо покашляла, недовольно потирая красные глаза, но послушно села на диван. Антон нежно улыбнулся, — Ого, у кого-то проблемы.       — Да, у Олеси ларингит, как слышишь, — с замученным видом снимая с себя пальто, ответил Позов, — В садике нас бы развернули, так что пришлось взять с собой.       Олеся, смотря на отца, тоже начала торопливо раздеваться, но в силу возраста и болезненной слабости у неё это получилось куда хуже: руки застряли в рукавах куртки, шарфик упал на пол, а шапка покосилась и вытянула из аккуратной косички несколько прядей. Антон умилённо залепетал какие-то глупости, поздоровался с малышкой и предложил свою помощь. Сначала она недовольно попыхтела, видимо, собираясь ответить, что и сама справится, но, заметив в помещении другую девушку, отвлеклась на незнакомку и, смущённо замерев, позволила стянуть с себя верхнюю одежду.       Катя тем временем осторожно приблизилась, нервно разминая ноющие болью пальцы. Механически поздоровавшись с хирургом, она во все глаза уставилась на маленькую, сопящую и кряхтящую девочку, что вызывала какие-то неоднозначные чувства. Нет, сама она была невероятно милой, и что-то тёплое поднималось в груди, едва Катя сопоставляла малышку и её отца. Но вот сам факт существования у Позова ребёнка, а значит — и потенциальной жены, неожиданно расстраивал.       Катя тут же отмахнулась от этих глупых мыслей. Конечно, Дмитрий был красивым и интересным мужчиной, но… У неё ведь даже друзей не было. Странно иметь любовный интерес в человеку, значительно старше и ещё более значительно выше по социальному положению, если даже со сверстниками общение не складывалось.       Хитрый прищур Антона вырвал девушку из задумчивости. Она тут же покраснела, осознав, что он, вероятно, всё понял, и убежала обратно за свой стол, намереваясь спрятаться в трёх пиках историй до конца жизни. Шастун же только тихо посмеялся и полностью переключился на друга, уже успевшего переодеться.       — Стаса позвать? — поинтересовался он, не выпуская из поля зрения кряхтящего ребёнка.       — Ой, не надо, — отмахнулся Позов, — Если он прискочит, то сразу начнёт пятиступенчатое лечение с излишним кудахтаньем над профилактикой ларингоспазма. Я уже дал ей ибупрофен и сварганил раствор для полоскания, — вытащил из сумки полуторалитровый термос и с громким стуком поставил его на стол, — Пока этого хватит.       Олеся сморщилась, едва её взгляд упал на термос, но против ничего не сказала, полностью увлёкшись своими книжками и картами. Антон из чистого любопытства открутил крышку и моментально, идентично ребёнку, сморщился, почувствовав насыщенный травяной аромат.       — Ты будешь тут до вечера? — с еле заметным напряжением в голосе поинтересовался у него Дима, намывая руки. Антон кивнул, поставив термос на место и снова сел рядом с Олесей, с интересом заглядываясь на яркие картинки, — Присмотришь за ней, пожалуйста? Мне на операцию уже пора готовиться.       — Конечно! — не раздумывая ни секунды, выпалил Шастун.       — Спасибо большое, — выдохнул Позов, подходя ближе и привычным быстрым движением перезаплетая дочери косу, — Я постараюсь не задерживаться. Но, если что-то случится, зови…       — Или тебя, или Стаса, я помню, — не первый раз оставаясь за няньку, улыбнулся Антон, — Не переживай. Мне не сложно, а Олеся чудо!       — Ладно, — окончательно успокоился Позов. Присел перед дочерью на корточки и, заправив непослушные пряди чёлки за уши, ласково пригрозил: — Веди себя хорошо. Не доставляй Антону Андреевичу проблем, и тогда после работы я куплю тебе мороженное.       — Я же болею, — удивлённо округлила глаза девочка, переходя на шёпот, — Мне можно мороженное?       — Ну, я же врач, я лучше знаю, — важно вскинул голову Дима. И, пока дочь, довольная тем, что её накормят мороженным, защебетала что-то Антону под руку, встал и тихо ушёл.       — Ну что, Олесь, — не позволяя девочке заметить, что её отец уже исчез, включился Шастун, — Посмотрим мультики или поиграем в карты?       — Карты! — вскинула она руки, после чего строго сощурилась и проговорила: — Только в них не играют.       — А что с ними делают? — устраиваясь на диване удобнее, поинтересовался Шастун.       — Будущее предсказывают.       — Точно-точно, забыл, — наблюдая за тем, как ребёнок начал неловкими движениями перебирать большие и красочные карточки, согласился он, — Ну что, тогда предскажи мне, как пройдёт моя смена.       Олеся медленно и вдумчиво покивала. Быстро и невнятно прошептала что-то в свои руки, а затем не слишком аккуратно втянула из колоды две карты. Антон увидел на одной из них мечи, а на другой влюблённую пару, что для него не имело никакого смысла. Для малышки, видимо, тоже, потому что она поджала губы и надолго зависла, пялясь в стол в попытках придумать хоть что-то.       — Тяжело, — наконец произнесла она.       Антон ухмыльнулся:       — Знаешь, смена ещё даже не началась, но я почему-то уверен, что ты предсказала очень правильно.       Олеся была этакой «дочерью полка».       Её знали все, кто так или иначе попадал в ординаторскую, потому что Диме, как отцу-одиночке со склонностью к гиперопеке, было сложно оставлять её одну или нанимать незнакомого человека, чтобы за ней присмотрели. Олеся буквально росла на глазах сотрудников больницы, и это никогда не доставляло проблем, пусть Позов каждый раз и волновался, как в первый, переживая, что всем мешает.       Олесю любили. Она была в меру активным, нежным и очень добрым ребёнком. Своим ласковым характером она притягивала к себе женщин с обострённым материнским инстинктом, а очаровательной неуклюжестью влюбляла в себя всех суровых мужчин больницы. Последние, словно коршуны, зависали над ней, не способные отвести взгляд от умилительной мордашки, но способные в любой момент порвать любого, кто навредит ей.       Антон с удовольствием возился с Олесей, даже когда Катя закончила с практикой и ушла домой, оставив его с трёхлеткой один на один. В буднях, наполненных напряжением и злобой, эти пара часов ребячества были для него глотком свежего воздуха.       Они долго играли в карты, вовремя выполняли все предписанные медицинские процедуры, потом отбивались от Стаса, что всё же узнал про болезнь малышки и припёр с собой ларингоскоп, затем снова играли в карты, смотрели мультики и читали сказки. А потом в ординаторской объявился Журавлёв, и Олеся со скоростью света взлетела на крепкие плечи травматолога, восторженно щебеча что-то на ухо своему любимому врачу, видимо, упрашивая его остаться и посмотреть с ней мультик.       День, казалось, складывался замечательно.       Пока на пороге снова не появился Попов.       — Что здесь делает ребёнок? — нахмурился он.       Олеся, поймав на себе напряжённый взгляд незнакомого мужчины, тут же бросила все свои дела и спряталась за Антоном, крепко сжимая в кулачках мягкую ткань его толстовки. Шастун осторожно приобнял её со спины, чтобы малышка не свалилась с дивана, ласково и успокаивающе улыбнулся, а затем обернулся к Арсению и окатил его контрастно равнодушным холодом.       — Это Димы.       Пугающий вид фельдшера Попова никак не напугал. Он привычно высокомерно вздёрнул нос и произнёс:       — Это больница, а не детский сад.       — Она болеет, — давя интонацией, настаивал Антон, не сводя с мужчины злобного прищура.       — Значит, пусть Дмитрий Темурович отведёт её к врачу, — скрестив руки на груди, фыркнул Арсений, — Что за непрофессионализм? Теперь весь персонал должен сидеть и смотреть за больным ребёнком, пока в больнице куча других, официальных пациентов?       Антон натурально закипел от ярости, в считанные секунды теряя те крохи спокойствия, что ему подарило время, проведённое с ребёнком. Он был готов в это же мгновение встать и высказать нахалу пару ласковых, приправив слова физическим воздействием. Чтобы наверняка дошло.       Но Олеся всё ещё испуганно прижималась к его спине, прячась от внимательного льдистого взгляда незнакомца, поэтому Антон, переборов себя, только сдержанно кивнул, намекая, что разговор не окончен. Осторожно отцепив малышку от своего худи, он легко поднял её в воздух и бережно передал затихшему Журавлёву.       — Поиграешь пока с Олесей?       — Ага, — нервно улыбнулся тот, протягивая к девочке руки, — Леся, иди ко мне, золотце моё! Погадаешь мне? Давай погадаем на твоих картах, хочешь?       Та взвизгнула от восторга и чувства невесомости и охотно перелезла к травматологу на коленки. Тут же забыв о страхе, она начала что-то торопливо ему рассказывать, время от времени прерываясь на кашель. Детская психика моментально отсекла неприятные воспоминания, и вот уже спустя пару мгновений Олеся снова закопошилась с карточками, теперь предсказывая, какой вкусный ужин приготовила Диме его девушка.       Антон с нежной улыбкой понаблюдал за этим, а затем развернулся к ожидающему его Попову и без капли прежней нежности практически приказал:       — Выйдем.       Стоило двери в ординаторскую закрыться, как Арсения припёрли к холодной стене коридора, настойчиво, но пока ещё не слишком больно надавив на плечо.       — Слушай сюда, — едва ли не рыча, навис над ним Шастун, — Олесю и пальцем не трогай.       Пожалуй, только теперь Арсений в полной мере оценил, насколько фельдшер был крупнее. Выше, шире в плечах; с такого расстояния ему пришлось сильно запрокинуть голову, чтобы заглянуть в холодные зелёные глаза Шастуна. Разница в размерах была внушительна, возможно, не настолько сильно, чтобы испугаться, но достаточно, чтобы прикусить язык и не дать колкости с него сорваться.       — Ничего плохого лично к ней я не имею, — собрался с мыслями Попов, — Я просто говорю о том, что ребёнку не место в ординаторской.       Кажется, Антон только ещё больше закипел от такого ответа. Наклонился ниже и на плечо надавил значительно сильнее, словно собираясь поставить заносчивого придурка на колени.       — Это наша ординаторская. И наш ребёнок.       Пластиковая панель на стене впилась в поясницу, и Арсений поморщился, задушив в зачатке трусливый порыв начать вырываться. Колени задрожали или от давления сверху, или от напряжения в теле — не имело значения, Попову не понравился один только намёк на собственную слабость.       Вложив в голос как можно больше стали, он произнёс:       — Антон Андреевич, вы же понимаете, что правила придуманы не просто так? — и, когда Шастун собирался ответить, упёрся рукой в его плечо, рывком отталкивая от себя: — Этот ребёнок болен, Антон Андреевич. Дмитрий Темурович должен взять больничный и позаботиться о своей дочери.       Антон по инерции сделал шаг назад, позволяя наконец Попову вдохнуть полной грудью. Тот оказался неожиданно взъерошенным — Антон даже не заметил, что настолько сильно приложил его об стену. Теперь его обычно аккуратно зализанные кудри волос встопорщились на затылке, рубашка сместилась в бок, в вороте показались тонкие косточки ключиц, а на щеках появился розовый румянец — он выглядел жалко.       И только злющие льдистые глаза сверкали превосходством, словно требовали продолжить начатое и всё же разбить красивое лицо.       Антон с трудом смог оторваться от созерцания, ловя за хвост мысль, слишком стремительно ускользающую от наполняющегося опасным возбуждением разума.       — Арсений Сергеевич, а вы знаете, сколько в нашей больнице ежедневно проходит нейрохирургических операций? — скрещивая руки на груди, ухмыльнулся Шастун.       — Около двух-трёх, — непонимающе сощурившись, не сразу ответил Попов.       — А сколько в нашей больнице нейрохирургов? Не считая ординаторов второго года.       Арсений поджал губы, стыдливо опуская взгляд.       — Один.       Что-то внутри Антона вздрогнуло от его сражённого, растрёпанного вида. Что-то тёмное, грубое, горячее. Оно заставило снова подпереть Поповым стену и надменно, с грубым низким подтоном пророкотать прямо над его забавно топорщащимися волосами:       — Будьте благодарны, что Дмитрий Темурович чрезмерно ответственный трудоголик, который прикрывает в том числе и вашу задницу от сотен жалоб недовольных пациентов, — пальцы невесомо скользнули по гладкой линии челюсти, отчего Арсений резко поднял голову, бросая на фельдшера нисколько не умеривший гордость взгляд. Антон хмыкнул и со сладкой улыбкой на губах пригрозил:       — Олесю не трогай. Порву.       Арсений замер, надолго зависая в контакте глаза-в-глаза, словно размышляя над чем-то очень сложным. Наконец, никак не изменившись в лице, он кивнул и, ловко вывернувшись из-под руки Шастуна, ушёл.       Антон вернулся в ординаторскую только спустя минут десять. И большую часть этого времени он потратил на поиск места, где ещё можно было курить.

***

      Если существовал некий топ-10 самых приятных шарашек в больнице, то у Антона он состоял только из двух строчек. На первом стояли смены на скорой, к которым он испытывал такую горячую любовь, что готов был терпеть любые издевательства, лишь бы продолжать кататься по городу под мигалки и вопящий из динамиков фонк и выскакивать на наркоманов с внутрикостным катетером в руках, как чёрт из табакерки.       На втором месте стояли ночные дежурства в хирургическом отделении.       Хирургическое отделение располагалось в новом корпусе, который строили, очевидно, большие любители лиминальных пространств. Широкие коридоры с высокими потолками, белая зеркально отполированная плитка на полу, минимум мебели, едва заметные на фоне стен двери с кодовыми замками, двухпролётные лестницы — ночью, когда всё это покрывалось тьмой, а люди исчезали за дверьми своих палат, корпус превращался в рай на земле. Антон любил ночные смены в хирургии, потому что чаще всего там лежали не самые тяжёлые пациенты и постоянного наблюдения они не требовали, поэтому Шастун мог спокойно разгуливать по больнице, размышляя о своём.       Сегодня размышлять хотелось о многом, но мысли, как назло, просто не складывались. Перед глазами всё стоял образ растрёпанного, стыдливо поникшего Арсения, и эта картинка не отпускала даже спустя несколько часов.       Антон несчастно вздохнул, замирая напротив одинокого кабинета, спрятанного между двумя большими дверьми в отделения. Кабинет был маленький и нелепый и использовался как архив: в него просто сбрасывали ненужные бумаги в коробках и забывали на долгие годы, позволяя им обрастать пылью.       Что удивило Антона — в кабинете горел свет.       Когда Шастун открыл дверь, удивление утроилось — внутри, прямо на полу, сидел Арсений, обложенный книгами, бумагами, папками и коробками. Лохматый, сонный, впервые на памяти Антона демонстрирующий хоть что-то, кроме бесконечного самодовольства — его вид так сильно поразил фельдшера, что он не сразу заметил, когда мужчина обернулся в его сторону и нахмурился, вновь натягивая маску высокомерия.       — Всё ещё тут? — неловко прокашлявшись, невнятно произнёс Антон, — Ваш рабочий день закончился… — он поднял руку, но только после этого вспомнил, что оставил часы на зарядке в отделении. Хмыкнул, кривовато улыбаясь, — Давно закончился, короче.       Арсений в ответ пожал плечами, отворачиваясь от него и вновь припадая к бумагам.       — Можете сколько угодно говорить, что я занимаюсь бесполезной хуйнёй, но моя работа не станет от этого легче.       — И чем вы занимаетесь? — переступая порог кабинета, поинтересовался Антон.       На полу, среди всякой маловажной документации, валялись какие-то записки, сканы из историй, книги по анатомии, физиологии, фармакологии и самодельные методички с множеством стикеров на них. Набор чтива показался Антону странным, а, когда Арсений ответил, вопросов стало только больше:       — Перебираю старые жалобы.       Шастун невесело хмыкнул:       — Хотите посчитать, сколько кому штраф наложить?       Арсений одарил его самым невпечатлённым взглядом из всех, что были в его арсенале, а затем окончательно откинул от себя стопку исписанных бумажек, с уставшим невнятным бурчанием потирая глаза.       — Хочу понять, где жалобы обоснованы и стоит обратиться к юристам, а где написаны истеричками и аферистами и не стоят внимания, — с запозданием ответил он, после чего показательно отвёл руку в сторону и опустил одну из бумаг в узкую прорезь устройства, — Последние попадают в шредер.       На весь кабинет раздался негромкий гул работы аппарата, и Антон завис на нём взглядом, невероятно поражённый ответом Попова.       То есть он сидел тут посреди ночи, перебирая бесчисленные жалобы и в самом деле пытаясь в них разобраться? Не просто вызвать врача и наорать, не просто передать в бухгалтерию, что у кого-то зарплата в следующем месяце будет ниже с вычетом штрафа и не просто забить хер. Разобраться! Без медицинского образования, без опыта работы, без какой-либо мотивации! Он обложился книжками и всерьёз собирался за ночь постичь тот объём информации, что не каждый студент-медик был способен постичь за все шесть лет учёбы.       У Антона будто мозги на месте прокрутились, вставая под совершенно другим углом. Не то чтобы он внезапно начал горячо любить Попова, но теперь, пожалуй, не уважать его было слегка сложнее.       — Я иду за кофе, — после долгого молчания выпалил Антон. Когда Арсений обернулся на него, вопросительно приподняв бровь, как можно более посредственно спросил: — Тебе взять?       Попов нахмурился, как он обычно хмурился перед тем, как начать кого-то отчитывать. Антон даже успел пожалеть о своём спонтанном предложении: наверняка теперь на него должны были вылиться тысяча и одно слово про то, что на дежурстве выходить из здания нельзя, покидать пост безответственно и так далее и тому подобное.       Но Арсений удивил.       — Айс американо. Большой.       И отвернулся назад к бумагам и учебникам, будто ничего и не произошло.       Словно пребывая в глубоком трансе, Антон совсем не заметил того времени, что потратил на дорогу к круглосуточной кофейне неподалёку и обратно. С большой подставкой на четыре стакана в руках он тихо постучался в ординаторскую и, не получив ответ, тенью скользнул внутрь. Слава всё ещё сладко спал на диване, поэтому Антон не стал его будить. Оставив на столе порцию лавандового рафа и записку о том, где его следует искать в случае необходимости, Шастун отключил будильник на телефоне Чепурченко и вышел так же тихо и быстро, как и зашёл.       По пути из отделения Антон отдал ещё один стаканчик постовой медсестре, предупредив и её о том, где он будет находиться. Вместе они сошлись на том, что Вячеслава Юрьевича будить просто так не стоит, и разошлись на мирной ноте, не пожелав друг другу спокойного дежурства.       И только после этого Антон наконец добрался до забытого между отделениями кабинета.       Арсений выглядел удивлённо, когда Шастун отдал ему огромный, гремящий льдом стакан, словно не рассчитывал всерьёз на то, что фельдшер выполнит его просьбу. Тот же преувеличенно вежливо улыбнулся, реагируя на благодарность, а затем неожиданно сел рядом, настойчиво вырывая из уже трясущихся от усталости рук ничуть не поредевшую стопку жалоб.       — Так, — вчитываясь в содержание, Антон с громким сюрпом отпил из своего стаканчика ванильный латте с двойной карамелью и маршмеллоу. Нахмурился, явно разозлённый изложенным на бумаге и, поставив кофе на полки за собой, заключил:       — Вот здесь хуйня полная, — повернулся к так и не отмершему Арсению, указывая на конкретные строчки в жалобе, — Местный анестетик не может вызывать такую реакцию. Особенно в такой дозе.       Попов только спустя несколько секунд понял, что фельдшер ждал его одобрения. С запозданием кивнул, и листик тут же отправился в очередь на шредер, а Антон схватился за новый.       — Здесь тоже херь. Мы качали его сорок минут прямо в коридоре. И сердце завелось! — важно поднял палец вверх, — Пусть почитают статистику выживаемости после успешной СЛР, а потом пишут жалобы.       Арсений, не сдержавшись, хмыкнул, а когда Антон обернулся на него, улыбнулся уголком губ, снова кивком соглашаясь с заключением. Шастун торопливо взялся за следующий листик и замер, краем глаза замечая, как у Попова расслабились плечи. (Совсем как утром, когда он сел рядом со Славой.)       Арсений подтянул к себе ноги, слегка потряс стакан, перемешивая кофе и оттаявшую воду и с удовольствием потянул из трубочки горькое месиво. Испустив тихий стон, он встряхнул головой и с интересом заглянул Антону через плечо, наблюдая за работой.       И тогда на лице Антона тоже появилась маленькая хитрая улыбка.       Может быть, это не было ещё весной в их отношениях, но дело определённо двигалось к оттепели.