Не поддаётся классификации

      Какого. Хера. Произошло.       Эти три слова вертелись в голове Антона все выходные по кругу. Без остановки и передышки, с различными интонациями и громкостью, в разной последовательности и степени шока. Иногда они криком отдавались куда-то на ухо, заставляя схватиться за виски, а иногда нежным шёпотом зависали где-то за затылком, вызывая мурашки по спине.       Прошло уже два дня, а поверить в реальность всё ещё удавалось с трудом. Антон вроде всё также ел, спал, занимался делами. Даже постирался, погладил все свои хирургички, впервые за два месяца поменял постельное бельё и вытер пыль с компьютерного стола. По обыкновению завис на три часа на вб, выбирая себе новую ручку-фонарик, потому что прошлую у него стырил Нурлан.       Словно бы с пользой провёл выходные, ни секунду не сидел без дела. И всё одно — всё будто в симуляции.       Ну не мог он ощутить себя настоящим, пока перед глазами из раза в раз вставал святой образ Арсения на коленях. Его разбитый, запыханный вид, красная шея, влажные губы, хитрый взгляд. Тёмная взлохмаченная макушка, ритмично двигающаяся у паха.       Антон нахмурился, стукая себя костяшками по лбу.       Это совершенно не помогало.       Ничего не помогало.       Шастун несчастно вздохнул и рывком поднялся, откидывая плед в сторону. За время его праздных размышлений в ординаторской появился Поз с пачкой сладких сухарей в руках. Он кинул на друга слегка встревоженный взгляд и осторожно, прощупывая степень «прожарки» его злости, спросил:       — Ты чего такой хмурый, Тох? Выходные плохо прошли?       — Не выспался, — хмуро ответил Шастун. Протянутый сухарь принял и даже попытался благодарно улыбнуться. Вгрызся в крепкий золотистый бок на сухую и тут же снова нахмурился, проваливаясь в свои мысли.       — А, ну, дело молодое, — отозвался Позов, ностальгически протягивая: — Вот я в твои годы…       — Дим, ты старше на три года, — фыркнул Антон, бросая смеющийся взгляд на точно так же фыркнувшего Журавля, — В том, что у тебя виски седые, виновата генетика, а не возраст.       — Ну тебя, — махнул на него рукой Позов и сел на кресло возле стола с показательно громким кряхтением. Спустя минуты две молчаливого размышления, он всё же важным тоном дополнил:       — Посмотрю я на тебя через три года. Это тоже, знаешь ли, немалый срок.       — Да что со мной за три года случится? — возразил Антон, начиная механически складывать плед, — Буду также пахать за двоих, дымить как паровоз и материться как сапожник, — меланхолично улыбнулся, разглаживая складки на крупной клетке, уносясь в какие-то далёкие дали:       — Мы с вами, ребята, заложники тяжёлой рутины. Это в нас ещё во время учёбы вкладывают. Мы будем работать до последнего пота и наслаждаться короткими перерывами на чай и крохотной премией на Новый год. Мы не умеем по-другому. Мы действительно любим эту невыносимую тяжесть трудовых будней.       Отложив плед в сторону, Антон поднял глаза и обнаружил, что своей короткой речью ввёл друзей в какое-то печальное состояние транса. Дима замер с сухарём у рта, напряжённо смотря себе под ноги, а Журавль, подперев рукой щёку, в удивлении вздёрнул одну бровь, пялясь в одну точку.       Экзистенциальный кризис — дело обычное в их профессии, но Антону стало слегка стыдно за то, что именно он напомнил об их нелёгкой судьбе.       Только по прошествии пары мгновений Журавлёв наконец отмер, театрально отбросил ручку в сторону и решительно встал.       — Давай на следующих выходных к нам на дачу махнём? — героически задорным тоном проговорил он, словно не на попойку приглашал, а басню читал, — Баньку затопим, шашлычки пожарим. На речку сходим, порыбачим. А?       — Банька точно пришлась бы к месту, — тоже отмерев, сыто протянул Дима.       Наверняка, ментально он уже был на маленькой дачке в тихой и безлюдной деревеньке, где из назойливого шума было разве что кряканье гусей. Он мысленно уже готовил свои удочки, наматывая на них новую леску, собирал в дорожную сумку банный халат и закупал в алкашке у дома ящик пива. Позов потянулся на своём кресле с блаженной улыбкой на губах и едва с него не свалился, когда дверь ординаторской громко хлопнула.       Внутрь ураганчиком влетела практикантка. Кинула вещи на свободное кресло, простонала что-то невнятное в пустоту потолка и как кинулась на диван. Под руку ей случайно попался Антон — так она, не разбирая кто есть кто, крепко обхватила его за плечо, прижалась к боку и уткнулась холодным носом в ямку у ключицы. И вздохнула несчастно-несчастно, зажмуриваясь до белых кругов перед глазами сильно.       В ординаторской на долгие минуты стало мертвецки тихо. Врачи переглянулись, обмениваясь молчаливым удивлением. А Антон, невольно ставший игрушкой-антистресс, ухмыльнулся недовольному Позову нахально и откинулся на диван спиной. Чтобы Кате было удобнее его обнимать.       Та этим тут же воспользовалась, едва не забираясь на него с ногами. Шастун кожей почувствовал, насколько быстро у неё билось сердце, и это отрезвило, вызывая беспокойство и тревогу. Тут уж было не до подшучивания над другом — как бы у студентки приступ не случился. Антон осторожно перевёл дыхание, боясь потревожить замершую девушку, втянул настойчивый кофейный аромат её волос и тихо поинтересовался:       — Кать? Ты чего?       Сначала она тихо, но протяжно простонала, настойчиво потираясь лбом о пахнущую порошком хирургичку. Потом последовала короткая пауза, в течение которой она, очевидно, собиралась с силами, и только затем девушка что-то невнятно пробубнила в чужое плечо. Откровенно говоря, не сильно старалась, но Антон находился слишком близко, чтобы не разобрать.       — Ты что-то понял? — нахмурился Дима, кидая на него слишком ревнивый для его статуса взгляд.       Шастун в ответ ухмыльнулся противнее прежнего. Показательно погладил несчастную Катю по плечу и как можно участливее ответил:       — Она на лекции Бебура была, — и специально наклонился к уху девушки поближе, переходя на ободряющий шёпот, — Не переживай, Катенька. Все через это проходят.       — А что с его лекциями не так? — подключился Журавлёв, вырастая рядом и нагло выкрадывая из пачки на коленях Димы сухарик.       Катя, будто только этого вопроса и дожидалась, вскинула голову и возмущённо проговорила:       — Он час вёл пространные беседы сам с собой, а последние полчаса убеждал нас в том, что для диагностики аппендицита надо использовать только лапароскопию!       Затем, видимо, к ней волной вернулась головная боль, и она снова припала к прохладной коже плеча Антона. Правда, уже не отворачиваясь и не пряча глаза. Просто легла на него щекой и устало прикрыла веки.       — Здоровья анастезистам, — отозвался Шастун, позабавлено наблюдая за тем, как Позов пытался не завидовать. Второй рукой он нашарил рядом с собой свою сумку-шопер и откопал на самом её дне начатый блистер с кеторолом.       — Так и представляю, как на фельдшерский пункт, где и врачей-то толком нет, везут в бричке лапароскоп, — поддержал его Журавлёв, вгрызаясь в сухарь.       С первого раза раскусить огромный кусочек сладкого хлеба у него не получилось. Сахар посыпался, а сухарь даже не треснул. Дима нахмурился, попытался ещё раз и, чуть не сломав в процессе зубы, с громким недовольным вздохом включил чайник.       — И это он ещё что-то хоть содержательное отчитал, — продолжила уже чуть тише девушка. Глаза, правда, так и не открыла. Да и пробубнила, крепко обхватив бицепс-антистресс своими горячими ладонями, — А так обычно учит нас, как заискиваться перед всеми, чтобы отзывы на продокторов получать хорошие, и как денег срубить побольше.       — Так-то самое важное в профессии, — крутанувшись на кресле, качнул головой Позов. Повернувшись к кулеру, он достал из специального держателя одноразовый стаканчик и одним движением наполнил его водой.       — Не поспоришь, — выискивая в шкафчике чайные пакетики, отозвался Журавлёв.       — Не слушай их, — состроив серьёзную мину, перебил их Антон. Стаканчик из рук хирурга принял и бережно передал его практикантке вместе с таблеткой обезбола, — Твои нежные, наивные ушки не готовы к такому.       Катя ему благодарно улыбнулась и залпом выпила таблетку. Говорить о том, что ещё две она успела закинуть по дороге в больницу, не стала — с Антона станется, он мог и поругать за халатное отношение к желудку. А ей вот вообще не хотелось, чтобы он хоть на что-то отвлекался.       Девушка коварно улыбнулась, на пробу сжимая крепкие мускулы плеча ещё пару раз. До этого момента она беззастенчиво мяла руку Антона без какой-либо задней мысли. Просто полёт души такой был, требовавший мирских удовольствий. А теперь же это было полноценное осмысленное действие, и пока Антон этого не понял, Катя собиралась насладиться вдоволь.       Однако, стоило ей слегка поднять взгляд, как по спине тут же прокатились мурашки. Нейрохирург смотрел на неё с какой-то сложной эмоцией на лице. Не осуждал, не разочаровывался, а словно бы.. завидовал? Конечно, было чему. Почему-то Катя не сомневалась, что любой был бы рад вот так полежать в обнимку с обычно очень колючим фельдшером, что уж говорить про наглое облапывание.       Девушка выпустила несдержанный смешок, на короткое мгновение представив, как это выглядело, если бы на её месте оказался Позов. Карикатурная картинка настолько пришлась ей по душе, что даже головная боль слегка отпустила виски.       Катя блаженно вытянула ноги под столом и удобнее улеглась на чужое плечо. Пока хозяин этого самого плеча не протестовал, девушка не собиралась его отпускать ни на секунду.       И пусть Позов хоть удавится.       — Как там Олеся? — между тем поинтересовалась она, явно вырывая хирурга из омута каких-то сложных мыслей, — Что тогда случилось? С кем она подралась?       — Ой, не спрашивай, — нахмурился тот, отмахиваясь. Вопреки своим словам, уже спустя мгновение продолжил: — Врезала какому-то мальчишке, который пытался ей букетик из листьев и соплей подарить. Да так крепко! — мужчина даже будто бы сочувственно сощурился, — У того кровь из носа фонтаном! Его мать орёт, Олеся рыдает, букетик этот в руках сжимает. И только мальчишка сидит довольный. Весь в крови, но довольный.       — А почему она его ударила? — напрягся рядом Журавлёв, крайне взрывоопасный в вопросах, что касались его любимицы, — Он что-то ей сделал?       Позов закатил глаза, неохотно отвечая:       — Сказала, что он ей не подходит по каким-то там гороскопам, но очень нравится. Вот она от противоречивости чувств и врезала.       — Так и сказала? — не сдержав смешок, спросила Катя, — Достаточно связно для трёхлетки.       — Я обобщил.       Дверь в ординаторскую медленно, слишком нехарактерно для этого места, открылась, а внутрь осторожно просунулась голова Арсения. Его взгляд вскользь прошёлся по врачам внутри, и только затем сам Попов вошёл, тут же торопливо начав что-то искать на столе.       Антон за ширмой весь подобрался. Катя щекой почувствовала, как напряглись мышцы его руки, она в недоумении подняла голову и с удивлением обнаружила на его лице предвкушающую хищную улыбку. Весь его вид приобрёл пугающие острые углы, каждая чёрточка образа говорила о том, что он в любой момент готов к прыжку.       В какой-то момент Шастун и вовсе тихо и бережно отодвинул от себя практикантку. Невольно привлекая внимание врачей, от такого же недоумения замолчавших, поднялся на ноги и медленно двинулся вперёд. К столу, где спиной к нему стоял ничего не подозревающий Арсений.       Идеальные условия для охоты.       Антон почти почувствовал вкус его кожи на своих губах.       И только скрип кроксов по плитке разрушил весь план.       Арсений резко обернулся, забавно вскрикнул, подхватил бумаги и пулей вылетел из ординаторской.       — Арсений Сергеевич! — зло прогрохотал Антон, набирая скорость вслед за ним, — Стой, падла!       Дверь снова шарахнула, являя народу уже приличную дыру в основании, а в ординаторской воцарилась тишина. Наблюдавшие эту картину доктора и Катя шокированно молчали добрые минуты три, осмысливая произошедшее.       Первым отмер Журавлёв. Прихлебнул чай, закусил размокшим сухарём и поинтересовался:       — А давно они местами поменялись?       В ответ ему раздалось уже равнодушное Позовское:       — А хер его знает.

***

      Весть о том, что роли сменились, и теперь Антон настойчиво бегал за матерящимся Арсением по этажам и корпусам, поразительно быстро разнеслась по их немаленькой больнице. И если в первый день на происходящее смотрели с удивлением и нездоровым азартом, то к концу недели уже почти не замечали. В конце концов, не так сложно было представить ситуацию, в которой Шастун хотел бы Попова придушить. А в том, что он догонял мужчину далеко не из самых позитивных побуждений, сомневаться не приходилось: изо дня в день Антон всё меньше сдерживался и всё чаще выражался грубо, громко и яростно, под конец и вовсе начиная то ли рычать, то ли шипеть от избытка негативных чувств.       Темперамент не откликался на смену позиций.       Конечно, Попов не так ярко выражался, не хлопал дверьми и не прыгал из окон, но и его быстрые, торопливые и крайне осторожные передвижения по коридорам забавляли каждого, кто имел честь быть с ним знаком. Если к Антону и его шумному и яркому поведению все успели привыкнуть, то трещащую по швам маску хладнокровия обсуждали на каждом углу. И смеялись едва ли не в лицо.       Арсения это раздражало до скрипа зубов, но он считал этот позор своим личным наказанием за импульсивность.       Надо же было додуматься до такого! Отсосал за фотосессию!       И даже не за свою!       Вообще-то, он не привык бежать от проблем. Арсений был взрослым и честным человеком. По мнению некоторых — даже слишком честным. Не раз за свою откровенность получал и в нос, и в лоб, и в глаз, но считал, что лучше сказать всё напрямую и сразу, чем юлить и бежать от судьбы. Кому надо, тот останется и смирится с правдой, кому не надо — уйдёт, не теряя ни чьего времени зря.       Что ж.       Сейчас именно он бежал от разговора. Но не потому что не хотел говорить, а потому что не знал — что.       — О, да, здравствуйте, Антон Андреевич, — кривлялся перед зеркалом ординаторской в хирургическом отделении Попов, — Что-что? Отсос? Ну да, отсосал. Зачем? Да оно как-то само собой получилось. Шёл, упал, очнулся — член во рту, — притворно рассмеялся, закатывая глаза, — Бывает, да. Спасибо за понимание.       Едва озвучив это вслух, он тут же взбесился, хватаясь за драгоценные локоны волос на висках. Взвыл тихо, но надрывно, от злости на самого себя истерично притопывая ногой, а затем прошёлся по относительно маленькой комнатке, силясь привести ураган мыслей в порядок.       В конце концов, как и всю неделю до этого, так ничего и не придумав, он вышел из отделения настолько вымотанным и морально избитым, что в мыслях присутствовала полная уверенность неотвратимой гибели. По крайней мере, Арсений знал наверняка, что без глотка кофе не доживёт до выходных.       Приложение кофейни в новом корпусе прогружалось медленно и неохотно, и Арс бесился даже с этого, стремительно набирая скорость.       И чуть не врезаясь в Славу с разбегу.       — Арс! — подскочил от удивления хирург, театрально хватаясь за сердце, — Привет! Ты ждал меня в отделении?       Попов почти положительно ответил, как наконец поднял глаза с экрана смартфона и натурально примёрз к месту.       Конечно, рядом со Славой был Антон. Довольный, собака. Злющий, напряжённый, привлекательный в своей остроте и довольный до омерзения.       Арсений судорожно огляделся по сторонам, уже привычно выискивая пути отхода. Он знал, что Антон не напал бы при Чепурченко — слишком дорожил его уважением. Но ещё он очень хорошо знал Славу и понимал, что друг и сам мог засаду для них двоих организовать. Просто по приколу, просто потому что ему нравились их забавные (исключительно с его точки зрения) бултыхания вокруг да около.       Хитрый прищур Чепурченко не предвещал ничего хорошего, поэтому Арсений заранее пробормотал что-то про дела-дела и развернулся к лифтам. Слава успел разве что бросить ему вслед громкое:       — Мы сегодня на тренировку-то идём?       Арсений, не сбавляя ход, покивал, проигнорировал тормозящие лифты и их предательстки заедающие кнопки вызова и резко свернул к лестнице, скрипя по плитке подошвой ботинок.       — Что за тренировка? — с какой-то тоскливой раздражённостью проследил за ним взглядом Антон, непростительно долго задерживаясь на заднице.       Подтянутой, облепленной отличными тесными брюками аппетитной заднице.       — Да мы тут с Арсением Сергеевичем ходим на танцевальные курсы, — переводя свой хитрый прищур на залипнувшего Антона, поведал Слава, — Не то чтобы не умеем танцевать, но интересно хоть раз выучить целую хореографию. Подвигаться в толпе, пропотеть до нитки и на следующий день с трудом встать от боли в мышцах. Понимаете?       — Не совсем. Но я бы посмотрел, — нахмурился Антон, стоило Арсению окончательно скрыться.       Слава рядом позабавленно фыркнул, кажется, уловив в его словах именно тот двойной смысл, что Антон вкладывал. Но это ни капли не смутило Шастуна. Почему-то Чепурченко доверялось, как самому себе. Даже если Антон всё ещё опасался рассказывать о своих чувствах и сомнения лучшему другу, то именно перед Славой скрывать что-либо казалось бессмысленным.       Всё равно же сам всё поймёт.       Фельдшер устало перевёл дыхание, словно бежал кросс, а не болтал с хирургом о танцах.       — У вас операция? — перевёл тему он.       — Ага, буду вырезать огромный дивертикул, — засветился удовольствием Чепурченко, привычно ударяясь во «вкусные» подробности, — Нагноившийся, абсцедировавшийся. Напряжённый, как воздушный шарик! Вот-вот лопнет.       — Впервые слышу, чтобы дивертикул целенаправленно вырезали, — скептично протянул Антон, — Это же обычно случайная находка, разве нет? Он вообще как-то даёт о себе знать, пока не разорвётся?       — Так вот же нагноился и начал болеть, — важно вскинул нос Слава, — Мы думали, что это аппендикс, а сделали лапароскопию и обнаружили вот такой реликт.       — Ого, — Антон аж замер от искреннего удивления, — Неужели это реально работает?..       — Хотите со мной? — мельком взглянув на наручные часы, спросил хирург, поднимая на Антона вновь хитрый взгляд, — Или вы собирались до конца дня пасти Арсения Сергеевича?       — Да почему нет, — закатил глаза тот, — Идём.       Вообще-то смена Антона закончилась ещё часов пять назад.       Он отсидел в неотложке всю ночь, потом отработал восемь часов на скорой и должен был с чистой душой и песком в глазах отправиться домой, но… Неделю назад случился Арсений.       Антон не мог спать.       Он не мог спокойно закрыть глаза. Вместо долгожданного расслабления пытливый и жадный разум подкидывал картинки то недавнего отсоса, то потенциально будущих — и об отдыхе уже не шло речи. К сожалению, паршивец Попов способен был возбудить за долю секунды, одним своим взглядом сучьим будоража внутреннего зверя, и Антон уже, если честно, напрочь стёр ладони и превысил всякий лимит терпения.       Эти догонялки теперь не просто раздражали. Они начинали действительно злить.       Антон ведь не ставил его на колени силой (фу, либидо, прекрати, с такого не заводимся!), он не заставлял, не шантажировал и не просил. Он не умолял его, он даже ни единым своим словом или делом на это не намекнул. Отсос был полностью на совести Арсения. Его зона ответственности. От которой Попов так настойчиво сбегал, что скоро она грозилась стать реальной зоной.       Строгий режим. С отработкой морального ущерба.       Шастун мрачно улыбнулся, представляя, что сделает с Арсением, когда всё же его поймает. Сигарета в пальцах надломилась, смешно изгибаясь, и он сдавленно выругался, когда пепел попал на пальцы.       — Добрый день, — вырос рядом курьер из кофейни. Антон сдержанно кивнул, узнавая пацанёнка, и тот, обрадовавшись, слегка заикаясь, спросил: — Не подскажете, двести третий кабинет — это куда?       Не успел Антон даже рта открыть, как в голове с громким щелчком соединились какие-то сложные механизмы.       Это был кабинет главного врача.       — Я отнесу, — с акульей улыбкой на губах протянул руки вперёд Антон.       — Правда? — искренне обрадовался паренёк.       Бедный мальчишка панически боялся больниц, как сам рассказывал Антону в одну из холодных ночей, когда Шастун после третьих суток подряд заказал пятерной эспрессо с тройной порцией сахара. Он настолько обрадовался перспективой не заходить в здание, что просто не заметил по-настоящему злодейской ухмылки на лице фельдшера.       — Спасибо вам!       Чуть ли не в ноги поклонился и убежал.       Антон тоже быстро пустился в путь. Даже сигарету не докурил до конца от азарта. Дорога до заветного кабинета прошла, как в тумане. Перед самой дверью Антон всё же остановился, переводя дыхание, а затем постучал, входя, не дожидаясь ответа.       — Малиновый раф для Варвары, литровый латте для Ольги и пиздец на соевом для Арсения, — псевдо-профессионально проговорил он, вручая стаканчики с обозначениями владельцам. Женщины удивлённо захлопали ресницами, поражённые как его неожиданным появлением, так и галантным поведением, но всё его внимание, к их сожалению, покоилось исключительно на одном человеке.       Антон с размаху уселся на стол Арсения, ловко нагло закидывая ногу на подлокотник его кресла.       — Если честно, Арсений Сергеевич, то альтернативное молоко как будто специально под вас придумали, — вертя в руках последний стаканчик, задумчиво протянул он, — Вам подходит.       — Спасибо, — сдержанно прошипел Арсений, вырывая его из жилистых пальцев. Выждал минуту-вторую и, убедившись, что фельдшер уходить не собирался, неохотно поднял глаза, сверкая недовольством, — Вам что-то ещё нужно?       — Да, — с наглой ухмылкой на губах подался вперёд Антон. Руку поставил на спинку кресла, совсем рядом с кудрявой укладкой Попова, и продолжил говорить чуть ли не шёпотом прямо в губы, — Но вы меня так настойчиво избегаете, что лучше я всё-таки выловлю вас где-нибудь в коридоре. Не отвлекая от работы, конечно.       Так же быстро, как и залез, Антон спрыгнул со стола и отсалютовал:       — До скорого!       После чего, больше по привычке, чем из злого умысла, крепко шандарахнул дверью, на долгие минуты воцаряя в приемной напряжённую тишину.       — Арс? — наконец подала голос Варя, от удивления переходя на сиплый фальцет.       — Ты его избегаешь? — быстро подключилась Оля, вскакивая со своего места, — Антон за тобой бегает? За тобой?!       — Между вами что-то случилось?       Арсений сдавленно простонал, пряча лицо в ладонях. Уши с запозданием загорелись ярким румянцем и по телу прокатилась насыщенная волна жара стыда. Это было что-то уже совсем нездоровое.       — Варь, он покраснел.       — Что-то было! — восторженно подскочила Щербакова, — У них что-то было!       — Камеры! — вспомнила Оля, пускаясь по приёмной в поисках ключей от серверной, — Где там твои камеры хвалёные?! Я обязана это увидеть!

***

      Арсений осторожно выглянул из-за угла, сканируя взглядом коридор впереди. Не обнаружив в нём следов двухметрового фельдшера, Попов расслабленно выдохнул и спокойно шагнул вперёд.       Чего он не ожидал, так это того, что Шастун окажется позади.       Антон быстрым, словно бы уже сотню раз отрепетированным движением развернул Арсения на месте и прижал к стене спиной. Одной рукой он крепко прижал мужчину к месту, сжимая пальцы на его плече до синяков, хотя и в этом не было никакой необходимости — сам он стоял настолько близко, что Попов при всём желании не смог бы просочиться мимо.       Ни миллиметра свободного пространства.       Арсений устало вздохнул, стараясь заставить собственные щёки не краснеть. Нагнав в голос как можно больше самодовольного равнодушия поинтересовался:       — Что вы делаете?       Что ему точно не стоило делать, так это поднимать глаза.       Кажется, взглядом Антона можно было порезаться. Его светлые малахитовые радужки потемнели настолько сильно, что казались почти чёрными. На дне расширенного зрачка горело пламя, и оно обжигало своим жаром, заставляя ёжиться от слишком пристального внимания. Только теперь Арсений достоверно почувствовал, насколько близко был Шастун.       Только теперь, когда от плотоядного взгляда просто нельзя было скрыться.       Остановить себя стало невозможно. Шея стремительно покраснела, а дыхание сбилось. Арсений нахмурился, из последних сил стараясь держать лицо, но выходило, откровенно говоря, плохо.       Особенно, когда Антон наклонился ещё ближе, наваливаясь на него всем своим весом, буквально вминая в стену и выбивая весь оставшийся воздух из лёгких. Его низкий, прокуренный голос звучал будто в самой голове. Тем же интимным шёпотом, но оглушительно громко в тишине коридора, он практически прорычал:       — Если я настолько схожу с ума, что мне причудился отсос, то терять мне уже нечего, — короткий смешок полоснул горячим воздухом по уху, и Арсений прикусил язык, лишь бы не сползти по стене вниз на ослабевших коленях. Кажется, Антон заметил его состояние, потому что улыбнулся сыто, добивая окончательно:       — Я просто нагну тебя ещё раз напоследок. И под белы ручки — в дурку.       Арсений собрал в кулак всю свою решительность и надменно вздёрнул нос. В конце концов, он тоже мог смотреть с такой же страстью и жаром, тем более, что ему было на что злиться — кому понравится ходить перебежками и опасаться каждого шороха? Это преследование чистой воды, и Попов почти смог разозлиться на Шастуна достаточно сильно, чтобы вернуть на лицо привычное хладнокровие.       Однако его острый ледяной взгляд, казалось, только сильнее завёл фельдшера.       Антон неожиданно хлопнул его по щеке, отвешивая бодрящую пощёчину. Не больно, едва ли ощутимо. Но так унизительно и хорошо, что у Арсения окончательно подкосились колени. Попов судорожно схватился за пластиковую панель за собой, стискивая пальцы на ней до противного скрипа, и крепко зажмурился, коря себя за слабость — на ресницах от стыда заблестели капельки влаги.       — Чего молчишь? — совсем не собираясь останавливаться, снова шлёпнул его по щеке Антон.       Не убирая ладонь, обхватил ей челюсть и крепко сжал. Ему критически не нравилось, что Попов больше на него не смотрел, даже красные от шлепков щёки не возбуждали хоть каплю благоразумия в его подёрнутой дымкой желания голове. Наоборот, разбитый и беззащитный вид Арсения кипятил кровь внутри до предела.       — Думаешь, я шучу? У меня настроение после наших догонялок — хуже некуда. Ещё один твой хитрый взгляд, и всё. Поставлю раком и не отпущу.       Подбородок у основания его ладони крупно затрясся. Арсений выпустил сквозь зубы какой-то странный звук, а затем невнятно пробормотал:       — Невозможно…       Не расслышав, Антон наклонился к нему ещё ближе.       — Что ты там пищишь?       И Арсений воспользовался моментом.       Обхватив его впалые колючие щёки своими ладонями, он нырнул вверх и прижался к его губам своими. Антон опешил, оторвал от него руки, в удивлении замирая, а Арсению словно только это и было нужно. Не теряя ни секунды, он углубил поцелуй, буквально вылизывая чужой рот, цепляя нежные губы зубами и оставляя на них кровоточащие ранки. Постанывая от удовольствия, он не прекращал довольно улыбаться, и это настолько заворожило Антона, что он пропустил момент, когда поцелуй завершился.       Не дожидаясь, пока Антон сориентируется, Арсений так же быстро отстранился, поправил на себе сбившуюся на бок рубашку и быстро шмыгнул назад за угол. Две минуты промедления — его уже и след простыл.       Антон глуповато уставился на своё отражение в сияющей чистотой плитке под ногами. Всё ещё не до конца отойдя от шока, он приложил пальцы к губам и тут же одёрнул, почувствовав боль.       На пальцах осталась кровь, а ранка на нижней губе запульсировала.       — Сука, — с чувством протянул Шастун.       В таком же неоднозначном настроении он дошёл до ординаторской, ввалился внутрь и по привычке сильно захлопнул дверь. Ручка осталась в его ладони, а сам несчастный кусок ЛДСП треснул, наконец, до рамы и развалился на два больших кусочка.       — Сука!       Теперь Антон не сомневался в том, что все беды в его жизни носили имя Арсения.