Не поддаётся классификации

      В больничных коридорах редко бывало тихо.       В педиатрических отделениях бесились выздоравливающие дети и рыдали от досады те, кому беситься пока по режиму было не положено, в терапевтических то и дело слышались байки уставших пенсионеров, а в хирургических — те же байки, но уже медсестёр. В кабинетах негодовали пациенты, в хозяйственных закутках ругались завхозы, а в ординаторских врачи горячо спорили о том, какой метод лечения действеннее и какой соус к картошке вкуснее.       И только в тайной ординаторской на первом этаже всегда было спокойно. Слишком далекая от шумных отделений, располагающаяся в коридоре, по которому редко ходили, и отсутствующая на всех картах и планах, именно эта ординаторская была идеальным местом для врачей всех мастей и пород, чтобы отдохнуть. И если по всей больнице минуты тишины были чем-то странным и позволяющим заподозрить неладное, то услышать за дверьми этой комнаты крик — из ряда вон.       Игорь вздрогнул на месте, выведенный из пищевого транса громким «Отъебись от меня нахуй!», прозвучавшим где-то в самом начале коридора.       — О, — прислушиваясь к прокатившемуся эху, со знающим видом вскинул палец вверх Журавлёв, — Опять Арсений до Антона доебался.       Катя хмыкнула, не отрываясь от историй ни на секунду, а Игорь, как жевал свой бутерброд с докторской, так и продолжил. Нечто подобное за прошедшие недели стало чем-то настолько привычным, что будни без орущего на Арсения Антона казались какими-то серыми.       — И как он это только терпит? — задумчиво протянул Позов, зависнув на стуле возле практикантки едва ли не лёжа.       В перерывах между операциями он был похож на сытого льва в африканской саванне: мог часами лежать на любой хотя бы минимально горизонтальной поверхности, излучая превосходство и достоинство. Катя бросила на него осторожный взгляд, размышляя о том, стоит ли напомнить хирургу, что он вызвался ей помочь, а теперь просто лежал и пускался в праздные разговоры. Проглатывая зачатки пустого недовольства (в конце концов, сначала он реально помог, рассказав, что до этого она всё делала неправильно и ей стоило бы начать всё заново), с хитрой ухмылкой уточнила:       — Вы про Антона или Арсения Сергеевича?       Дмитрий даже выпрямился на своём месте, впечатлённый вопросом.       А ведь действительно. То, с какой силой Арсений напирал на Антона по всяким мелочам могло вывести из себя любого человека, что уж говорить о Шастуне, у которого шарики за ролики пятый год на фоне выгорания закатывались, а нервная система вспыхивала фейерверком от каждого неосторожного чиха. Но и выдержке Арсения можно было только позавидовать: большинство неподготовленных от одного грозного взгляда фельдшера могли в штаны наложить, а этот стоически терпел и взгляды, и крики, грязные ругательства, и даже вполне очевидные грубоватые заигрывания.       И кто из них страдал сильнее?       А кто-то из них вообще страдал?       — Про обоих, — в конце концов заключил Дима.       Джабраилов, дожёвывая свой бутерброд, важно покивал, соглашаясь с коллегой. А спустя мгновение снова крупно вздрогнул, когда Антон, громко шарахнув дверью, ввалился в ординаторскую.       — Вы тоже фотографировались на эту хуйню? — крикнул он с порога, полный недовольства.       — На сайт что ли? — равнодушно вздёргивая бровь, уточнил Позов. Словно его львиной размеренности было мало, ещё и зевнул во весь рот, буквально растекаясь в кресле на глазах, — Ну да. Давно пора было.       Антон в мгновение нахмурился ещё сильнее, плюхаясь на диван тёмной тучей. Катя вполне реально поёжилась от волн леденящего негатива, что он излучал, а Игорь рядом с ним, казалось, даже и не замечал этого. Ковырялся во рту зубочисткой и параллельно меланхолично листал ленту в дзене. Или так устал с ночного дежурства, или просто выработал иммунитет к шастуновской подчиняющей ауре — Кате было сложно определить.       — А обязательно фоткаться? — наконец попытался смириться с судьбой Антон, жалобно складывая брови домиком, — Я бы вон с паспорта фотку скинул. Зачем такие заёбы?       — Вот ты сложный, Шаст, — ни на секунду не отрываясь от смартфона, отозвался Игорь, — Тут администрация целую команду из визажистов и фотографов вызвали, лишь бы твоя рожа не казалась на фотках такой жуткой, а ты жалуешься.       — Моя жуткая рожа — часть неповторимой харизмы, — показательно оскалился тот, — Завидуешь?       Игорь цокнул, закатил глаза, но отмахнулся, не найдя чем парировать.       Но, конечно, Антон безбожно лукавил. В негласном рейтинге красавцев больницы он прочно обосновался на третьем месте, и то лишь потому что с появлением новеньких первые два заняли Арсений и Слава. В его внешности не было ничего жуткого, а зелёные глаза и мягкие светлые кудри воспевались каждой незамужней медсестрой. Разве что пресловутая аура и тяжеловатый характер внушали ужас временами, так это как раз было плюсом к харизме. А в редкие дни, когда настроение у Шастуна было хорошее, он вообще мог покорить своей солнечной улыбкой любого.       Поэтому понять, почему Антон так отчаянно хотел избежать фотографии, было сложно. Кате это казалось плёвым делом, но она не решалась судить. Мало ли, может, он просто не любил фотографироваться.       Арсения в этом конфликте Катя понимала куда лучше. Без своей огромной лохматой бороды Антон выглядел куда приличнее и дружелюбнее. Хоть немного становился похож на врача. А если ещё и причесать…       — О чём задумался, студент? — вывел девушку из глубоких размышлений Позов. Улыбнулся слегка издевательски, кивая на истории, — Все ошибки уже исправила?       Катя, вскипая праведным гневом в считанные секунды, была готова плюнуть на субординацию и ответить наконец что-то соответствующее, но дверь снова с громким хлопком распахнулась, а в ординаторскую на крыльях вдохновения влетел сияющий, словно начищенный самовар, Шеминов. За ним весьма бодро засеменил Шевелев, которого девушка видела изредка в помывочной перед операционной, и довольная улыбка этого врача не могла не внушать страх и тревогу.       — О, Шаст! — тем временем заметил фельдшера Стас, — Смотри, чё есть!       Он протянул перед собой маленькую баночку, потряс ей в воздухе, гремя чем-то маленьким и розовым внутри. Но в руки не отдал, крепко держа в пальцах, как самое дорогое сокровище.       Антону пришлось приподняться и внимательно вглядеться в нечто, таящееся за мутноватыми стенками баночки. На поверку оказалось, что это был кусочек чего-то белого квадратной формы, а розовые потёки — кровью. Потребовалось не менее минуты неловкого молчания, прежде чем Шастун смог идентифицировать подозрительное нечто в банке.       — Это… Лего?       Стас засиял ещё ярче, гордо выпячивая грудь:       — Достали из бронхоэктаза того мальчишки, что ты принял тогда.       — Реально?! — подпрыгнул на месте Антон, напрочь забывая о своей печали. Его глаза вспыхнули любопытством, он вырвал баночку из загребущих ручищ педиатра и принялся рассматривать с тройной внимательностью, время от времени неверяще выкрикивая: — Он аспирировал лего?! И эта деталь угодила прямиком в бронхоэктаз?! Такое вообще бывает?!       — Ага, и кашлял он из-за него же. Можно было бы сразу догадаться, но я на пневмонию эту недавнюю отвлёкся, — неловко признался Шеминов, садясь рядом с Игорем, — А пластик ещё и на рентгене хер увидишь. Пока бронхоскоп не починили, так и пичкали бедного пацана антибиотиками, — скрестил руки на груди, явно недовольный этим фактом. Но, стоило Антону вернуть ему заветную баночку, как снова расплылся в сытой улыбке, протягивая гордое:       — Думаю, теперь можно открывать наш собственный музей предметов, найденных в не положенном месте.       — Круче нашего всё равно не получится, — тихо-мирно хлопоча над кухонным закутком, отозвался Сергей.       — Да, с проктологией нам и не тягаться, — неохотно признался Шеминов, кажется, действительно сильно расстроенный этим фактом.       Антон лишь добродушно потрепал его по плечу и подкатил к столу кресло, разваливаясь на нём едва ли не сильнее, чем Дима на своём. Тот, кстати, наконец прекратил караулить несчастную практикантку и присоединился к их столу, где Шевелев уже успел организовать лёгкий обеденный перекус.       — К слову, слышал, вам вчера привезли очередного глотателя бутылок, — разогревая чайник, подал голос Журавлёв.       — Да их по три штуки в неделю привозят, — закатил глаза Сергей, расставляя стаканы, — Не успеваем бутылки сдавать.       — А потом спрашивают, зачем нужно половое воспитание, — запричитал травматолог, — Сексшопы на каждом углу стоят. Да бог с ними: игрушки уже давно спокойно и анонимно можно купить на вэб-маркетах! Но нет! Насмотрятся видосов в интернете и начинают пихать себе в зад всякое. Будто примера мужика с банкой им мало.       — Это ты про какое видео? — непонимающе нахмурился Стас. Игорь рядом с ним даже оторвался от своего смартфона, уставляясь на коллегу полным замешательства взглядом.       Журавлёв, бросая осторожный взгляд на практикантку позади, смутился, но Антон вовремя подхватил мысль. Вывалил без стеснения самым будничным тоном:       — Там мужик садится на бутылку, и в процессе она лопается. Врачи скривились, в силу профессиональных знаний слишком ярко представив происходившее, Катя за спиной протянула громкое «иу», а Дима ещё гуще залился краской смущения.       — Ну, это же классика, — пробормотал он невнятно, поворачиваюсь к Шевелеву в поисках спасения, — Я думал, его все видели.       Сергей звучно прихлебнул крепкий навар растворимого кофе и уверенно кивнул, безмолвно поддерживая коллегу. Проглотив едва ли пригодный к употреблению кусок недельного торта, он пренебрежительно протянул:       — Эти лечебники… Им никогда не понять прелестей нашей грязи!       Врачи тут же вскинулись в шутливой ссоре, наперебой принимаясь обсуждать у кого пациенты сложнее, работа напряжённее и зарплата меньше. Антон же предпочёл наблюдать за этим со стороны, со своей скромной фельдшерской копейкой не способный даже попытаться вклиниться. Он откинулся на кресле ещё сильнее, обхватив огромную литровую чашку не менее огромными ладонями, и окончательно расслабился, отпуская недавнее напряжение.       И дело ведь было далеко не в фотке.       Признаваться в том, что столкновения с Арсением возбуждали далеко не то напряжение, которое следовало бы ожидать, отчаянно не хотелось. Уже пугали не столько мысли, навязчивые и до дрожи приятные, сколько действия, контролировать которые становилось всё сложнее. Вот и приходилось бегать от надоедливого искусителя, надеясь, что наваждение пройдёт после небольшого карантина. Перегорит, переломает или выработается иммунитет — смотря с чем Попова сравнивать.       Вот и сейчас Антон всеми силами избегал настойчивых шаловливых мыслей, отчаянно вслушиваясь в мешанину голосов. И вылавливая из неё тихий и неловкий девичий:       — Ало?       Катя спустилась по стулу вниз, прячась с своих пиках от отвлёкшихся врачей. Обычно Антона не сильно интересовали приватные разговоры, но девушка казалась настолько подозрительно смущенной и испуганной, что внутри зажглось какое-то хищническое желание выследить и схватить. Он немедленно повиновался этому желанию, подкрадываясь ближе, незаметно перелезая через стол и ныкаясь за монитором.       — Не, — в напряжении прослушав что-то, протянула Катя, — Нет, спасибо, у меня не получится. Я занята, да, — и тут же расслабилась, словно избавилась от чего-то очень обременительного. Даже улыбнулась довольно, — Ага, увидимся.       Положив трубку, она натурально выдохнула от облегчения. И тут же подскочила от испуга, обнаружив над собой чересчур тихо подкравшегося Антон.       — Чего секретничаем? — полюбопытствовал тот.       — Да ничего, — подмечая, что с другой стороны от стола вырос Позов, такой же любопытный и настойчивый, взволнованно и заикаясь проговорила Катя, — Одногруппники звали на пикник.       — И ты отказала, потому что..? — девушка скисла, отчаянно пытаясь спрятать взгляд. Шастун теперь вполне серьёзно нахмурился: — Кать, если ты батрачишь тут у нас в ущерб своему отдыху, то мы тебя за это по голове не погладим.       — Да какой там ущерб, — невнятно пробормотала она, прокручивая ручку в пальцах и показательно отдавая ей всё своё внимание. Когда ручку из рук выдернули, а пытливые взгляды Шастуна и Позова буквально окружили, она неохотно призналась: — Я не очень люблю всё это. У меня не получается.. тусить.       Врачи переглянулись, без слов о чем-то договариваясь. Кажется, они даже смогли телепатически что-то решить, потому что в считанные секунды Антон отступил назад, уступая своё место Позову, а тот с важным видом вновь развалился на кресле. Только теперь не сонно уставился в потолок, а сосредоточил весь свой давящий взгляд на практикантке, видимо, собираясь взять её измором.       Девушка сглотнула, судорожно отмахиваясь от не самых приличных мыслей. Спросила дрожащим голосом:       — Что вы делаете?       — Собираемся провести с тобой воспитательную беседу, — присаживаясь на краешек стола, разулыбался Шастун, — Будем учить тебя вовремя сваливать с работы. Урок первый…       Но не успел он и двух слов своей лекции сказать, как в кармане запищал пеленгатор, а по рации объявили о новом вызове.       — Попадос, — скуксился Шастун, резво соскакивая со стола и поправляя на себе форму. Обернувшись к успевшей обрадоваться практиканте, строго погрозил ей пальцем: — Мы обязательно об этом договорим!       А затем повернулся к Диме и откомандовал:       — Коллега Позов, прочитайте лекцию вместо меня.       И убежал, невероятно довольный собой.       Красная до самых ушей Катя ещё долго его проклинала.

***

      Арсений временами не только бегом занимался, но и в зал заглядывал. Сидячая работа обязывала держать себя в форме, пусть и после целого дня в больнице идти куда-то ещё сильно не хотелось. Но даже такой подготовки, честно сказать, не хватало для того, чтобы битый час держать руки в одном положении.       — У нас три корпуса и огромный подвал. Неужели нигде нет подходящей лестницы? — возмущённо проговорил Попов, встряхивая в воздухе растянутым плакатом.       Варя и Оля, стоявшие рядом и задумчивым взглядом пялившиеся в стену, отрицательно покачали головой. Попов вспыхнул ещё сильнее, опуская руки вниз и неизбежно приминая нижний край плаката. Парфенюк тут же зашипела на него что-то громкое и злобное, практически приказывая снова поднять руки.       Оно и понятно — сама ведь всю прошлую неделю рисовала этот шедевр на пару с мужем. Волонтёрское творчество в их бедном креативном лечебном учреждении поощрялось, но Арсений никак не мог понять, почему вместо стандартного А1 чета таксолюбителей выбрали неформатный А0,01. «Плакатик» приходилось держать высоко над головой, чтобы нижний край не волочился по полу, собирая грязь. А ведь повесить его нужно было и того повыше, чтобы шаловливые детские ручки не дотянулись что-то подрисовать.       Возможно, тема профилактики распространения ВИЧ и нуждалась в широкой огласке, но не настолько.       — И что вы мне прикажете делать?! — теряя терпение, едва не топнул ногой Попов, — Я в прыжке его приклеить должен?! Сколько мы тут стоим, уже давно бы принесли эту грёбанную лестницу!       — Просто они у нас настолько большие и тяжелые, что нет смысла тащить их сюда ради сраного плакатика, — в тон его раздражению ответила Оля, важно скрещивая руки на груди, — Кто ж знал, что ты такой коротышка.       Подколка явно дошла до адресата в полном объёме, несмотря на преграду из бумаги и картона. Арсений уставился на смеющееся выражение лица презерватива с плаката и почувствовал, как у него задёргался глаз. Даже почти успел набрать воздух в лёгкие, чтобы снова разораться, но подруги вдруг полностью переключили своё внимание на кого-то из коридора.       — Антон Андреевич! — сахарно залепетала Щербакова, вылавливая фельдшера у самой двери в уборную. Захлопала наращенными ресницами, жалобно складывая красиво выведенные брови домиком, — Не поможете нам повесить плакат?       Антон бросил короткий взгляд на Арсения, стоящего с поднятыми руками и бухтящего что-то недовольное мультяшному гандону. Первым порывом было, как и обычно, сбежать, но взгляд сам собой зацепился за торчащие на макушке завитки волос, белую линию кожи, обнажившуюся из-под задравшейся рубашки. Дрожащие руки и испарину на висках.       — При одном условии, — коротко облизнувшись, слишком быстро согласился с самим собой Шастун, — Арсений Сергеевич не воспользуется положением и не будет капать мне на мозги.       — Сложно, — тяжело выдохнула Парфенюк.       — Невыполнимо, — кивнула Щербакова.       Арсений устало вздохнул, мысленно считая до десяти.       Совладав с раздражением, он перехватил верхний край плаката удобнее и выглянул из-за полотна, ловя смеющийся прищур Шастуна. Хотелось бы сейчас высказать ему кое-что мало приятное, но сбежит же. Опять. А ведь его рост действительно сейчас как никогда к месту.       — Там я уже наметил точки, — игнорируя чересчур довольного жизнью Антона, начал объяснять Арсений, подбородком указывая на стену. Повернул уголки плаката, где аккуратными свёртками крепился скотч, вслепую демонстрируя их Шастуну, — Надо только поднять и приложить к стене. Справитесь?       Конечно, он даже и не думал, что Антон Андреевич слёту согласится выполнить его просьбу. Просто так. Он даже рассчитывал на быстрый колючий диалог, насмешливые комментарии и неохотную помощь, сопровождаемую тонной сарказма, нахальными комментариями о его «маленьковости» и тяжёлыми взглядами. Как обычно.       Чего Арсений точно не ожидал, так это того, что фельдшер, не теряя ни секунды, нырнёт под плакат, подхватит его под зад и быстрым рывком вздёрнет в воздух. Арсений высоко вскрикнул от испуга. На короткое мгновение потеряв равновесие, он выпустил один угол плаката из ладони и вцепился ей в волосы мужчины.       Антон зашипел от боли куда-то ему в живот. По тому, каким влажным и горячим ощущался этот звук на коже, Попов запоздало понял, что его рубашка задралась, и теперь Шастун без преград утыкался щекой в его рёбра. Не имея ни единой возможности отстраниться, потому что сам Арс прижался к нему с испугу крепко и тесно.       Осознав всю ситуацию, Арсений не то что не отпустил, он перехватил мягкие кудри ещё сильнее, ворочаясь в нежеланных объятиях и толкаясь коленями. Антон в отместку тяжело выдохнул, а затем пару раз подбросил его вверх, перехватывая за бёдра удобнее. Безнаказанно сжимая упругий зад своими загребущими ладонями.       — Не дёргайся, — предвещая возмущение, горячим шёпотом рокотнул Шастун ему в живот, — Ещё раз пихнёшь меня — укушу.       Как бы в подтверждение своих слов он сжал пальцы сильнее, вырывая из Попова предательский вздох-полустон. А затем ещё и хмыкнул довольно, мазнув губами по ребру.       Арсений густо покраснел, молясь всем богам, чтобы треклятый плакат хорошо прикрывал всё это непотребство. Руки отчаянно тряслись, поплывший глазомер отказывался работать, а внизу с пугающей скоростью назревала (не)натуральная катастрофа, так что Попов лепил кое-как.       Лишь бы побыстрее.       Когда с делом было покончено, Антон с той же лёгкостью опустил мужчину на пол. Словно пушинку. Будто тот не весил под сотню. Одуреть можно: Арсений и не подозревал, что такие вещи могут ему настолько сильно понравиться.       Конечно, Шастун был до безобразия доволен собой. Лыбился, как идиот, рассматривал красные пятна смущения на шее Попова и едва ли не облизывался от наслаждения. Арсений собрал все свои моральные силы, чтобы взять себя в руки и выпрямиться под насмешливым взглядом, гордо вздернув нос.       Уши всё ещё адски горели, когда он недобро ухмыльнулся. Словно вспомнил нечто, что могло в секунду испортить фельдшеру настроение.       — Вам всё равно придётся сфотографироваться, — покровительствующим тоном произнёс он. Шастун закатил глаза, в то же мгновение разворачиваясь на месте и уносясь прочь, — И лучше сделать это, пока вы относительно бритый! — бросил ему вслед Арсений, теряя из виду, но не теряя надежды, что тот его слышит, — Антон Андреевич! Я же не отстану!       — Нахуй иди! — раздалось эхом ему в ответ.       Арсений сдержанно выругался под нос и только после развернулся к подругам. С сильным запозданием он вспомнил, что они всё это время были рядом, и снова покраснел.       Варя и Оля, растянувшиеся во все тридцать два, не оставляли сомнений — долбанный плакатик вообще ничего не прикрыл. Арс злобно уставился на улыбающийся гандон, проклиная и его, и глобальную повестку, и свою «маленьковость».

***

      В отделении травматологии с каждой волной холодов начинался ежегодный бабкопад. Разобравшись со всеми ушибленными коленками и подвёрнутыми лодыжками ещё утром, Журавлёв привычно торопился сныкаться в ординаторской, пока толпы благодарных пенсионерок не обрушились на него с конфетками и долгими беседами о жизни.       Катя к этому времени как раз уже ушла домой, оставив после себя мокрые от слёз истории, а Позов, её карауливший, ушёл ещё раньше, потому что Олеся опять кого-то поколотила в садике. На освободившееся рабочее место Дима и рухнул, доставая свои папки с выписками и с большой неохотой принимаясь их писать.       Серёжа, у которого в отделении тоже почему-то сегодня был завал, сидел рядом, но ничего не писал. Пересматривал то самое видео. Ну и Дима, получается, тоже с ним на пару. Естественно, вскоре истории оказались отложены в сторону, а врачи принялись наперебой обсуждать происходящее на экране, переключаясь то на мемы, то на заметки из статей, то на вырезки из учебников.       Идиллию нарушил Антон, хлопнув по двери с такой силой, что она наконец треснула.       — Блядский пидорас! — громко выругался он, сбрасывая с себя куртку прямо на диван.       Видок у него был потрёпанный: всклокоченные мокрые волосы, насквозь пропотевшая хирургичка, красные то ли от натуги, то ли от ярости глаза и крупно трясущиеся руки. Хвостика на голове не было — и на том спасибо. Хотя и без того от Шастуна исходила настолько густая убийственная аура, что врачи боялись даже дышать.       — Что?! — наконец заметил их Антон. Да так резко повернулся, что оба вздрогнули от страха. Он выглядел так, будто вполне мог швырнуть в них чем-то увесистым. Просто для личного успокоения.       — На сменах на скорой ты обычно цветёшь и пахнешь, — осторожно подбирая слова, мягко проговорил Шевелев, — Что-то случилось?       Дима под столом ободряюще похлопал его по коленке — у самого голос наверняка бы подвёл и выдал волнение. А Шастун в таком состоянии был ближе к хищнику, чем к человеку — почувствует страх и вцепится в глотку. Не посмотрит, что друг.       Серёжа же был мастером. Настолько спокойно и размеренно он говорил, что Антон на глазах становился тише и ниже. Не прошло и минуты, как он сбросил оставшиеся вещи на кресло рядом, а затем и сам упал на диван, упираясь локтями в колени и сжимая ладонями виски.       — Ёбаный нарик случился, — гораздо тише ответил он.       Обманчивость его спокойствия выдавали только всё так же мелко трясущиеся руки и горящие праведным гневом глаза. В нём было так много ненависти и злобы, как бывало достаточно редко. В такие дни ординаторская превращалась в минное поле, а весь потайной коридор объявлялся зоной поражения. В чат сбрасывалась напоминалка о взрывоопасности фельдшера, и каждый врач, входящий и выходящий, вёл себя тише воды ниже травы.       — Лежит в подъезде ни живой, ни мёртвый, — продолжил тем временем распинаться Антон, — Капельницу не поставишь, потому что вены все в жопу куда-то пропали, и таблеточку не дашь, потому что аспирирует ведь и сдохнет! Пока возился с внутрикостным доступом, у этого пидора сердце остановилось! — с каждой фразой голос вновь становился громче, а ярость на дне зрачка разжигалась с новой силой, — Качал пятьдесят минут! Сам! Я же один всегда на смене! Вокруг зевак хуева туча, и то никто меня сменить не схрабрился! Пятьдесят минут!       Голос сорвался на сиплый писк, Антон недовольно схватился за горло, морщась от боли. Рядом тут же вырос Дима со стаканом воды.       — На попей.       Шастун благодарно выхлебал всё и сразу. И продолжил без театральных пауз.       — Пятьдесят минут качал! Пятьдесят! И этот чел внезапно ожил, представляете?! Встал, обматерил меня и сбежал! — развёл руки в стороны, теперь целиком трясясь от негодования, — Вот что мне в карту писать, а?!       Его гневную тираду прервал далёкий и до боли в заду знакомый голос Арсения, зовущий Антона по имени-отчеству. В коридоре послышались торопливые шаги, и Шастун, не теряя ни секунды, вскочил на ноги.       — Ох, твою ж мать! — только и смог сформулировать он, спешно накидывая на себя куртку и рывком открывая окно. Зыркнул на коллег строго, — Меня здесь не было!       И без промедлений выпрыгнул наружу.       После его громкого и экспрессивного послания в комнате слишком быстро стало тихо. Это обескуражило настолько, что, когда треснутая дверь отворилась, а внутрь вошёл Арсений, ни Дима, ни Серёжа даже не обернулись в его сторону. Продолжили смотреть в открытое окно, словно увидев во внутреннем дворике больницы что-то новое и невероятно завораживающее.       — Хорошо, что мы на первом этаже, — через минуту или две наконец произнёс Журавлёв.       — Его бы и третий не остановил, — хмыкнул Шевелев. И почему-то сомнений в правдивости его предположения не было.       На территории больницы было мало по-настоящему скрытых мест. Большая часть из них использовалась в качестве курилок, но, учитывая то, что на почти всех из них появились перечёркнутые значки, доверять в их уединённость не получалось. А Антону нужно было что-то особенное. Место, где его и с собаками не найдут.       Такое нашлось на парковке служебных авто. Не той, где свой Порше и гелик оставляли люди из администрации, а та, где покоились старушки скорые и несколько Лад для вызовов участковых. В самой жопе парковки, где ни камер не было, ни дорожек не проходило, ровным рядком стояли машины, которые отжили своё, но списывать их никто не собирался, потому что по документам они должны были пахать ещё лет пять.       Антон без труда открыл дверь в одну из таких буханок и влез внутрь, даже не собираясь закрывать за собой. Он достал из кармана мятую пачку сигарет и дрожащими руками затянулся. Это место фельдшер использовал уже почти целый месяц и из раза в раз не обнаруживал здесь признаков чужого присутствия.       И табличек нигде не было.       Вот и успокоился. Решил, что схоронился лучше некуда.       Дым красивой струйкой поднимался вверх, забирая за собой нервное напряжение. Антон дышал всё реже, с наслаждением делая долгие ядовитые вдохи, через какое-то время и вовсе закрыв глаза от ощущения свободы. Мокрая спина не позволяла окончательно уснуть в неге и тишине, да и руки ещё слегка дрожали после незапланированной тренировки, но всё-таки… Как мало ему нужно было для счастья!       Ещё бы этот индюк не топтался рядом.       Антон приоткрыл один глаз и недобро прищурился, рассматривая стройную фигуру, облачённую в дорогую одежду, красивое до одури лицо, ледяные глаза и пухлые губы, слишком часто мелькавшие в мокрых снах. Шастун встряхнул головой, опасаясь, как бы злоба не перекатилась в опасное импульсивное возбуждение.       Не время и не место.       — Арсений Сергеевич, лучше уходите, пока можете, — отчего-то очень сильно хрипя, проговорил Антон, так и не открывая глаза.       — С чего это? — скрещивая руки на груди, поёжился тот.       — С того, что у меня нет настроения танцевать с вами танго вокруг одного и того же вопроса, — теряя терпение, рыкнул Антон. И тут же глубоко затянулся, вытравливая злобу внутри никотином.       — Не нужно танцевать, — с запозданием ответил Попов, едва заметно заикаясь. Быстро взял себя в руки, переходя на свой привычный, притворно-дружелюбный, но крайне высокомерный тон:       — Просто пойдёмте сфотографируемся и всё. Дело пяти минут. Это вы тут, как ребёнок, растягиваете всё на часы. Мы из-за вас, между прочим, не можем отпустить фотографов и визажистов. Как вы думаете, это хорошо скажется на нашем бюджете? И…       Антон, хмыкнул, небрежно затягиваясь. Открыл глаза, смерив Арсения плотоядным взглядом, и выдохнул ему в лицо вместе с дымом:       — Отсоси.       Антон казался довольным. Оно и понятно: Арсений замер, глуповато хлопая глазами, не зная, что ответить. Заткнуть этот наглый, невероятно болтливый рот — достижение высшего порядка по личному мнению Шастуна. Он даже, несмотря на паршивое настроение, растянулся в счастливой улыбке от собственной крутости.       Улыбка смазалась в то же мгновение, как Попов опустился на колени.       Не позволяя Антону толком осмыслить происходящее, он рывком сдёрнул с него штаны вместе с бельём и сразу вцепился в не очень-то и готовый к такому напору член. Шастун подавился дымом, надсадно кашляя, от шока и удивления застывший в ступоре с тлеющей сигаретой меж пальцев.       Ни одного приличного слова в голове не осталось, а все неприличные застряли где-то в глотке в тот же момент, когда Попов принялся деловито надрачивать с каждой секундой всё более твёрдый и довольный жизнью член. В глазах Попова светилось какое-то невероятно искреннее восхищение. Казалось, увеличивающийся от напряжения хуй был для него самым прекрасным и долгожданным зрелищем. Он даже заёрзал на коленях от нетерпения, уже заметно часто сглатывая скопившуюся слюну.       Антон до последнего отказывался верить в реальность происходящего. Ранее такие горячие картинки ему разве что снились, да и то не слишком часто. Сигарета дотлела без его участия, обожгла пальцы, уверяя в реальности, и упала вниз бесполезным окурком. Даже когда Арсений прильнул ближе, громко всасывая красную головку в тёплую влагу рта, Шастун всё ещё ожидал, что вот прямо сейчас из-за угла выскочат операторы и противный чел в костюме объявит, что это всё пранк.       Не мог же Попов в самом деле стоять перед ним на коленях, пачкая свои дорогущие брюки пылью и грязью, и с таким остервенением пытаться запихнуть в себя немалую длину. Давился ведь, кашлял, время от времени даже чуть не выворачивался на пол скорой, но быстро стряхивал с себя слабость и продолжал сосать, вымазывая слюной и смазкой красивое лицо.       Антон завис.       Медленно, как кислород до мозга жирафа, до Антона дошло возбуждение. Желание, что кипело внутри уже как несколько минут, скручивалось в животе крепким комком нервов и с каждым движением мягких губ по стволу грозилось обильно выплеснуться в жар требовательного рта. Шастун с шипением выпустил сквозь зубы первый стон, упираясь руками в кушетку позади и принимая более устойчивое положение. Арсений муркнул что-то довольное, придвинулся ближе и взял до горла, утыкаясь вздёрнутым носом в кучерявый лобок.       Он сосал с закрытыми глазами. Его густые (совсем как у девчонки) ресницы едва заметно подрагивали, а ровные тонкие брови оставались расслабленно неподвижны. И на лбу ни складочки. Казалось, Арсений не горловой делал, а глубоко спал, видя самый приятный сон.       Антона это раздражало.       Он хотел видеть его разбитым. Лохматым, мокрым от пота, задыхающимся и красным от натуги. Хотел сорвать с него эту пафосную шёлковую рубашку, чтобы смазка капала прямо на грудь. Навалиться всем телом, придавить к стене и выебать до слёз. Чтобы сидел у него в ногах и сопел в колени. Со слюной на губах и спермой на блядских ресницах.       Антон, после яркой фантазии полностью потерявший рассудок, обманчиво ласково вплёл свои пальцы в нежные кудри волос. Погладил по вискам, прочесал до затылка и замер на нём, широкой ладонью прослеживая ритмичные движения головы. Арсений охотно подставился, нисколько не сбавляя собственный темп, но всеми силами стараясь сильнее потереться о ладонь. Буквально приложиться об неё.       — Красивый, — шёпотом протянул Антон, наматывая пряди на кулак.       И вот теперь ему уже было неважно, давился ли Арсений, плакал ли или вовсе прекращал дышать. Гонясь за пиком, Шастун натягивал засранца на свой член с таким ожесточением, что влажные, хлюпающие звуки наполнили салон машины, своей пошлостью заставляя подходить к краю всё ближе. Арсений стонал, заливал колени слюной и изо всех сил старался и сам насадиться поглубже.       Ему словно всё было мало.       В конце концов Антон не смог продержаться слишком долго. Хватило двух или трёх минут, чтобы без предупреждения излиться в чужое горло, напоследок натягивая до конца и заставляя на пару мгновений обездвиженно уткнуться в паховую складку лицом.       Арсений тихо и мирно переждал быстрый оргазм, рвано посапывая в пахнущую потом кожу. А затем сглотнул и покладисто вылизал ещё слегка твёрдый член, не оставляя ни капли спермы. Заправив чужое хозяйство в трусы и натянув на слегка контуженного Антона штаны, Попов, пошатываясь, встал с колен и отряхнул брюки. Обнаруженное на одной из стен зеркало пришлось кстати — он вытер лицо спиртовыми салфетками, поправил торчащий завиток причёски и только затем повернулся к всё ещё тормозящему Антону, деловито интересуясь:       — Идём?       А тот и ответить ничего толком не смог. Кивнул только неловко и действительно пошёл вслед за Поповым, когда тот схватил его за руку.       Ну, не мог же он ему отказать после такого?