Осколки одной маски

3 месяца спустя

Едва припорошивший дорожки февральский снег скрипнул под ногами, стоило мужчине выйти из машины. Снежинки, кружившиеся над Сеулом весь день, вдруг прекратили своё размеренное движение, словно не желая вторгаться в серую и пасмурную атмосферу кладбища. Длинные гранитные стены с закреплёнными на них чёрно-белыми фотографиями и замёрзшими цветами рядами уходили ввысь, на много метров растянувшись вдоль пешеходной дорожки. Одинокий мужской силуэт, смотрящийся неуместно среди тишины и покоя могильных плит, почувствовал колебание лишь единожды, неловко стоя у основания лестницы и смотря куда-то вдаль. Тёплое чёрное пальто, надетое поверх строгого костюма, вовсе не согревало: его полы развевались на лёгком ветру, позволяя морозному воздуху забираться под одежду. Его нога поднялась на ступень, недоверчиво опускаясь на поверхность, и, будто в неверии, мужчина поднялся выше, позволяя памяти вести себя к нужному месту, петляя среди одинаковых рядов. Маленький аккуратный букет из нескольких белых лилий раскачивался в его дрожащей руке, но он держал его крепко, чувствуя, как сжимаются в ладони тонкие стебли, будто от этих цветов зависела вся его жизнь. Он замер, замедляясь перед одним из памятников, и его пустой взгляд опустился на две фотографии перед собой, на которых толстым слоем лежал мокрый снег. Одной рукой мужчина осторожно прикоснулся к нему, смахивая в сторону, словно боялся причинить боль старому чёрно-белому изображению перед собой. Молодая девушка, чей портрет занимал целый снимок, мягко улыбнулась ему, и её искрящиеся глаза, навсегда застывшие в камере дешёвого фотоаппарата, спустя много лет вновь столкнулись с ним. Мужчина закусил губу изнутри, отводя взгляд, и несмело потянулся к засохшим стеблям, заменяя букет на свежий, дышащий. Он не помнил, делал ли он это хоть однажды. Его рука прошла мимо второй запорошённой снегом фотографии, но он не хотел сметать его оттуда. Склонив перед девушкой голову, он так и стоял здесь, посреди холодного и неуютного кладбища, не смея сдвинуться с места. Боль давно выцвела внутри, оставив после себя лишь острые обломки, которые он раз за разом пресекал, стоило им начать пробиваться наружу — это было и тем, что он делал сейчас. Внутри царила пустота, привычно загораживая и вытесняя собой все остальные чувства, что тянули где-то под рёбрами, слишком непривычные и острые. О такие легко пораниться, если вовремя не обрубить. Сзади послышались тихие шаги, но мужчина им не удивился. Человек за ним остановился неподалёку, смотря со стороны. — Не думал, что ты когда-нибудь сюда придёшь. — Спустя несколько долгих секунд произнёс Джун Хо. Ин Хо не обернулся. Впервые за долгое время он чувствовал, что не был в состоянии прогнать его или возразить. А, может, он и не хотел. Ин Хо позволил брату подойти ближе, чтобы поравняться, но Джун Хо не спешил. Он не смотрел на Ин Хо, а твёрдая и сжатая линия его челюсти говорила о том, что он больше не ждал ответов — просто стоял рядом, словно незнакомец, и не пытался дотянуться. Может, после всего случившегося ему было противно находиться рядом с Ин Хо ближе, чем нужно, а может, он просто выгорел, — Ин Хо не мог сказать, было бы правильным одно или другое. Они стояли так близко, что между их телами оставался один лишь шаг, но ни один из них не осмеливался прервать ту вязкую, гнетущую тишину, что растворялась между рядами кладбища. Ин Хо с силой сжал кулаки в карманах и не шевелился, словно превратившись в часть памятника, такую же неподвижную и безмолвную. Он вдруг почувствовал, как его плечи едва ощутимо задрожали: не от холода, а от чего-то более сильного, чему он не мог найти определения. Джун Хо, всё ещё находясь на ощутимом расстоянии от него, успел поймать себя на мысли, что даже не слышит его дыхания, когда его взгляд осторожно упал на блестящую полоску на лице Ин Хо. С его губ донёсся короткий всхлип, настолько тихий и непривычный, что Джун Хо сначала подумал, что ему показалось. Губы Ин Хо сжались в тонкую линию, и вдруг всё сорвалось: воздух стал слишком резким, стерильным, как в тот последний день, а грудь наполнилась тяжестью. Шрам на левом плече начало жечь — то ли от слишком долгого нахождения Джун Хо рядом, то ли от осознания, где именно они стояли. Первая слеза сорвалась с его глаз неожиданно, оставляя на щеке ледяную дорожку, которая сразу же въелась в кожу и начала печь от мороза. За ней другая. И третья. А потом за ними неожиданно покатился целый поток, заставляющий тело содрогнуться. Ин Хо не вытирал их, позволяя естественно стекать по уставшему лицу. Слёзы не были тем, что могло бы исправить те ужасные поступки, что он совершил, как и не могли сделать мгновение легче, но от одного лишь этого вида Джун Хо почувствовал к брату жалость. Он выглядел до основания уничтоженным, теряя контроль над самим собой: таким Джун Хо не видел его даже на её похоронах. Чувства лились из Ин Хо беззвучно, обжигающе, словно он забыл, как это делать. Звук его неровного дыхания и редких всхлипов прорезал тишину как нечто живое, выпуская наружу всё, что успело скопиться внутри за девять долгих лет. В груди жгло, а мысли метались в голове в хаотичном, неструктурированном порядке, и Ин Хо вдруг отчётливо уловил странное, почти инородное для него чувство — ему стало невыносимо стыдно. Он чувствовал себя грязным, слабым и абсолютно ничтожным на фоне тех трёх людей, что пытались разглядеть в нём обратное. Он принёс всем им так много боли, которой они вовсе не заслужили, пока Ин Хо искренне верил, что в этом всём был смысл. Он не знал, откуда потянулась эта противная грязь, залепляя собой всё его существо: с того ли дня, когда он проиграл и решил надеть маску, или тогда, когда позволил себе жить, в то время как она умерла? Или всё это вовсе не имело значения и он уже был по локоть в ней, принимая чёртову визитку? Джун Хо ничего не говорил. Его рука опустилась на плечо Ин Хо, сжимая так крепко, как только могла, и взгляд без сожаления скользнул по фигуре брата, смотря, как Ин Хо плакал. Рыдал при нём, в одно мгновение в клочья разрушая годами выстроенный образ кого-то чёрствого и бесчувственного. Наконец, когда спустя несколько минут его жалкие всхлипы стихли, оставляя после себя лишь полузадушенное дыхание, Ин Хо почувствовал неожиданное облегчение. Солёные слёзы всё ещё оставались на его лице, подсыхая на холодном ветру и стягивая под собой кожу, но мысли в его голове наконец улеглись, как никогда ясные и свободные. Такой простой, человеческий надлом, принадлежащий не Ведущему, не тому игроку, которым он был когда-то давно — только ему, Хван Ин Хо, продолжавшему жить здесь и сейчас —, стал тем, чего ему так не хватало: с чистой душой Ин Хо наконец осознал, что готов её отпустить. А вместе с тем позволить кому-то увидеть слабость, которая цеплялась за что-то внутри, скрепляясь воедино, и образовывала возвращение. К жизни, к чувству, и к возможности снова кого-то любить. Они стояли бок о бок столько, сколько Ин Хо было необходимо. Просто смотрели, как глаза его жены с одобрением глядят на него в ответ, будто это было именно то, чего она всегда хотела; то, о чём она уже знала задолго до того, как головокружительный круговорот событий привёл Ин Хо в Игру и заставил уничтожить собственной рукой. Она всегда знала больше и чувствовала сильнее, может, именно поэтому Ин Хо подумал, что она смогла бы простить ему то, что он сделал. Как и он. Ин Хо позволил себе маленькую, облегчённую улыбку, и, всё ещё пошатываясь от переизбытка эмоций, сделал шаг назад, отходя от фотографии. — Пойдём, — прохрипел он, приглашая Джун Хо пойти вместе с ним. Не приказ, но и не вопрос. Просто слово, брошенное через плечо. Джун Хо удивлённо на него посмотрел, хмурясь от такого внезапного изменения, но не мог не признать, что оно ему... нравилось? Это был он. Его Ин Хо. Его старший брат. Несколько секунд он наблюдал за тем, как Ин Хо приближался к пролёту с привычно ровной спиной, а его плечи медленно опустились, прогоняя напряжение. Джун Хо не сдвинулся с места, на котором Ин Хо его оставил, и его взгляд в неверии бродил по фигуре брата, скорее инстинктивно, чем осознанно пытаясь выискать признаки того, что это было взаправду. На мгновение Ин Хо, не услышав его шагов, остановился у лестницы, смотря себе под ноги. Джун Хо перевёл взгляд на фотографию его улыбающейся жены, потом снова на Ин Хо, и прежде, чем брат смог бы обернуться, он сдержанно поклонился её портрету. В несколько шагов Джун Хо преодолел расстояние между ними, и вместе с Ин Хо мерно зашагал по лестнице, ступая нога в ногу. Они ничего друг другу не говорили, понимая, что сейчас для этого не лучшее время. Заснеженные ступени оставляли под их ногами втоптанные мокрые следы, а звук ударяющихся о плитку туфель приятно наполнял тишину между ними. Но Джун Хо всё ещё мучал один вопрос, ответ на который он так и не смог найти. — Как ты смог выбраться? — немного погодя мягко спросил он, когда первая лестница оказалась позади. Ин Хо едва слышно усмехнулся себе под нос и посмотрел на него так, как делал это в детстве. Его заплаканное лицо ярко выделялось на фоне серого и туманного кладбища, а во взгляде проскользнула какая-то грустная насмешка, но это вовсе не ощущалось неправильным. — Ты так и не научился стрелять, Джун Хо. — Честно произнёс он, смотря на Джун Хо снизу вверх. — Целиться надо не по корпусу, а внутрь мотора. Джун Хо открыл было рот, чтобы спросить, про что он говорит, но тут же закрыл, хлопнув глазами. Ин Хо уже подошёл к следующей лестнице и начал спускаться, не оглядываясь на него. Второй корабль. Тот, что подрезал их около острова, и капитан которого убил всю остальную команду исследовательской группы. Должно быть, Ин Хо спустился из своей комнаты в пещеру и смог с помощью кислородного баллона пересесть на это самое судно. Поражённый вздох сорвался с губ Джун Хо, оставляя после себя маленькое облако пара. Он хотел спросить больше, но Ин Хо успел отвернуться, твёрдым шагом направляясь к концу лестницы. Они продолжили спускаться, больше не касаясь тем, которые могли бы снова обжечь. Пропасть между братьями витала в воздухе и, казалось, слова просто растерялись по пути: ни Ин Хо, ни Джун Хо не знали, чем могли бы её заполнить. После того, что только что произошло, разговоры об Игре ощущались не просто ненужными, но и неправильными — а больше, казалось, Ин Хо и Джун Хо говорить было не о чем. Они не виделись слишком долго, отчего теперь даже молчаливое присутствие в компании друг друга выглядело как нерешительно перекинутый через обрыв мостик, что шатко удерживал их на середине. Между ними возникло хрупкое, не до конца доверительное перемирие, но сейчас этого было вполне достаточно, чтобы начать возводить нечто большее из обломков. Когда последняя ступень оказалась позади, Ин Хо остановился. Какое-то время он рассматривал, как чёрные блестящие носы его туфель резко контрастируют с белой от снега дорожкой, глубоко задумавшись. Потом его взгляд оторвался от земли, и Ин Хо нерешительно обернулся на Джун Хо, внимательно его изучая. Он моргнул, тяжело сглатывая, словно побирался сказать что-то, что давно застряло в горле. — Спасибо, Джун Хо. — Прокашлявшись, тихо произнёс он. Джун Хо подумал, что он ослышался. Слова вышли слишком искренними и неуверенными, будто Ин Хо хотел уместить в них всё, что успело между ними произойти. — М? Ин Хо неловко сжал изнутри ткань левого кармана, но взгляда от лица брата не отвёл. — Не знаю, почему ты здесь, но я благодарен, что ты пришёл, — просто пояснил он, стараясь не выдать то, насколько тяжело ему давалось каждое новое признание. Подумав секунду, он выдохнул, добавляя: — И за то, что не спрашиваешь. Джун Хо долго смотрел на него, выжидающе оценивая. — Мне не нужно за это "спасибо". — Твёрдо проговорил он, проглатывая прошлые недосказанности. — Я и сам не хочу это вспоминать. Ин Хо отстранённо кивнул, и они зашагали по пешеходной дорожке вниз к парковке. Шаги синхронно ударялись о дорогу, и новая снежная туча нависла над кладбищем, выпуская наружу маленькие редкие снежинки. Джун Хо взглянул на Ин Хо, идущего рядом, и снова посмотрел под ноги. — Холодно сегодня, — попытался он, прогоняя вновь установившуюся тишину. — Февраль всегда такой. — Подхватил Ин Хо, тоже не рискуя встречаться с ним взглядом. Мягкая едва заметная ухмылка скользнула на лицо Джун Хо. — Тебе ведь никогда не нравился февраль. — Так и есть, — ответил Ин Хо, — в году нет ничего хуже. Джун Хо всё же не сдержал лёгкого смешка и покачал головой, смотря вперёд. На мгновение тишина вернулась, но на этот раз она не звучала неловко или неправильно, и каждый успел задуматься о своём, наслаждаясь этим скомканным спокойствием. Улыбка, держащаяся на губах Джун Хо, медленно сходила с его лица по мере того, как они отходили всё дальше от кладбища, чтоб слиться с его мягким выражением. Он не знал, насколько Ин Хо сейчас был расположен к разговорам, но всё же решился аккуратно зацепиться за эту тему, прощупывая почву. — Ты не приходил сюда девять лет, — поведя бровью, как бы невзначай кинул Джун Хо. Вопреки его ожиданиям Ин Хо не смутился, продолжил невозмутимо шагать с ним нога в ногу, но что-то в его выражении лица поменялось, выдавая. Это было сожаление? Или Джун Хо вновь принимал желаемое за действительное? — Не приходил, — просто подтвердил Ин Хо. В его словах не было просьб о понимании, извинений или скомканных оправданий: Ин Хо знал, что им нет места во всём, что он сделал. Но в этой фразе не было и привычного холода — только какая-то сложная, жёсткая честность, которой он без сожаления делился с тем, кто готов был её принять. — Это много, — заметил Джун Хо. — Я знаю. Джун Хо поджал губы, внутренне горько усмехаясь: Ин Хо совсем не изменился. Он всё также продолжал быть немногословным, бросая короткие фразы лишь по необходимости, и не спешил полностью открываться тем, кто не был ему слишком близок. И хоть это его укололо, Джун Хо кивком принял сказанное — не одобрил и не простил, но просто принял как часть общей картины. Трудно было признать, но движения Ин Хо стали менее скованными, почти непривычно лёгкими, будто до этого он и не представлял, что так когда-нибудь сможет быть. С его плеч словно сняли большой, давно въевшийся и давящий груз, и тело только начинало вспоминать, что без него можно дышать глубже. Его шаги синхронно шуршали по гравию вместе с шагами Джун Хо, и что-то внутри него непривычно тянулось к нему навстречу. От прошлого, Игры и Ведущего избавиться было невозможно, но в этот короткий момент, когда они с братом как и раньше шли совсем близко друг к другу, Ин Хо позволил холодному воздуху ненадолго смыть с его лица тёмные тени того, кто остался в стенах острова. Запах земли и сырых веток с силой бил в нос, и Ин Хо старался вдохнуть его поглубже, запоминая мгновение. — Тебе стоит поговорить с ним. — Внезапно произнёс Джун Хо, и Ин Хо чуть не споткнулся о гравий. — Ки Хун всё ещё ждёт. Имя опустилось между ними, словно камень. Ин Хо сделал ещё один шаг и резко замер, как будто кто-то схватил его за воротник и неожиданно дёрнул назад. Он удивился тому, как легко и непринуждённо это имя слетело с чужих губ, напоминая, что человек, которому оно принадлежало, был настоящим. Слова Джун Хо задели что-то глубоко внутри, будто здесь, в пределах этого кладбища, на территории которого было похоронено так много людей, Ин Хо услышал нечто запретное. — Откуда, — начал Ин Хо хрипло, — ты знаешь? Быстрее, чем Джун Хо успел ответить, он осознал, как сильно одновременно боялся и жаждал услышать ответ. Джун Хо лишь пожал плечами. — У меня есть глаза, Ин Хо. Ин Хо посмотрел перед собой, туда, где, всего в нескольких метрах находилась парковка. Пустота вернулась на его лицо, делая его строгим и нечитаемым. Конечно, Ин Хо думал о нём и не раз. Боялся даже в мыслях произносить его имя, но долго и безрезультатно размышлял о том, был ли Ки Хун счастлив в тот момент, когда ему удалось посадить людей на корабль. Чувствовал ли он себя победителем тогда, когда остров взорвался, уничтоженный им самим? Потому что Ин Хо чувствовал, что проиграл. Что никогда не сможет и на половину стать тем, кем был для него Ки Хун. — Мне нечего ему сказать. — Честно ответил Ин Хо, закусывая губу изнутри. — Тогда именно это ему и скажи. — Твёрдо, без колебаний произнёс Джун Хо, обрывая разговор. Ин Хо усилием заставил ноги сдвинуться с места, когда голос Джун Хо, на этот раз более мягкий и беззаботный, вновь послышался сзади: — И, Ин Хо, — Джун Хо хлопнул его по плечу, едва заметно улыбаясь уголком губ, — с днём рождения.

***

I see trees of green Red roses too I see them bloom For me and you And I think to myself What a wonderful world

Louis Armstrong — What A Wonderful World

Люди — интересные существа. Не хорошие и не плохие, просто... удивительные в том, какие выборы они совершают в искренней попытке поступить правильно. Они рушат то, что любят, и спасают то, что их уничтожает; совершают ошибки, зная, что это не самые лучшие решения, — но всё равно идут вперёд, потому что иначе не могут. Их тянет к свету даже тогда, когда проще остаться в темноте. Города возвышаются над их головами, построенные на крови и боли, но люди способны преодолеть и их, создавая смысл из потерь и находя друг друга в хаосе. Люди могут разрушить свой мир до основания, а могут возвести нечто прекрасное из ниоткуда. Могут глубоко обидеть, действуя из наилучших своих побуждений, — и тут же извиниться так искренне, что боль постепенно затянется, оставляя после себя лишь видимый шрам. В людях нет совершенства, но внутри каждого из них живёт вечное любопытство к жизни, которую все до одного мы проживаем впервые. Они просачиваются в наши жизни незаметно, подставляя плечо в трудную минуту, и даже если мы этого не чувствуем, за всем тем, что мы называем счастьем, кроются добрые поступки оставшихся неравнодушными к нам людей. Они всегда здесь, для нас, и, может, это и есть истинное чудо, что в каждом из нас найдётся место для другого. Люди... — Внимание! Начинается регистрация на рейс 215 по направлению Сеул-Бангкок. Уважаемые пассажиры, просим Вас пройти к стойке регистрации номер один. — Объявил женский голос в зале аэропорта. — Attention... Международный аэропорт Инчхон оживлённо гудел от наплыва людей. Снег большими пушистыми хлопьями медленно кружился за окнами, застилая землю, и десятки чемоданов оставляли на нём красивые ровные полосы, что петляли тут и там, скрываясь за дверьми аэропорта. Лёгкий смех доносился отовсюду, а телефоны то и дело загорались входящими уведомлениями от тех, кто уже ждал чьего-то прилёта на другом конце земного шара. Хён Джу поднялась со своего места, берясь за ручку чемодана, и улыбнулась. — Хорошо, наверное, в Таиланде, — задумчиво протянул Дэ Хо, перехватывая её чемодан, чтобы докатить до стойки регистрации. — Там тепло. И море близко. Он солнечно улыбался ей, размахивая головой из стороны в сторону, пока пытался найти нужное место, отчего маленький хвостик на его голове задорно развевался к такт. Дэ Хо всё ещё не до конца оправился от Игры — если хоть кто-то из побывавших там смог бы это сделать — но его руки больше не дрожали с такой силой, как прежде, а лицо постепенно начало приобретать здоровый оттенок. Его волосы стали немного короче, и Хён Джу подозревала, что таким образом он пытался отгородить себя от неприятных воспоминаний. После тех ужасных пяти дней на острове, после которых им лишь чудом удалось уцелеть, впервые за долгое время Хён Джу почувствовала, что жизнь постепенно начинала возвращаться в свой привычный поток, и это не могло не радовать. Большим пальцем она разгладила свой билет в один конец и, выдохнув, подняла на Дэ Хо взгляд. — Господин Сон не приедет? Дэ Хо запустил руку в волосы, неловко растрепав на затылке. — К сожалению, — ответил он. — Я связывался с ним несколько дней назад, но, Вы понимаете... — Дэ Хо понизил голос почти до шёпота, грустно глядя на Хён Джу, — ему нужно время. Хён Джу кивнула, с пониманием поджимая губы. Рюкзак на её плече съехал вниз, и она одним рывком поправила его, оглядываясь на приближающуюся очередь. — Просто не забывайте писать, — вдруг сказал Дэ Хо, поклонившись. Он спрятал глаза, закрываясь от неё волосами, и положил её чемодан на ленту: не хотел, чтобы Хён Джу видела, как трудно ему говорить "прощай". — Ни за что, — пообещала Хён Джу, мягко опуская руку ему на плечо. Когда девушка за стойкой регистрации проверила её паспорт и разрешила пройти к следующей стойке, Хён Джу отпустила его плечо и обернулась в последний раз. Дэ Хо легко пролез под ремешком ограждения и стоял у стеклянной стены, не шевелясь, и только поднял руку. Хён Джу ответила тем же. Едва ощутимая влага выступила под её глазами, но в ней больше не было боли, лишь облегчение. Она сделала маленький шаг, запоминая, как лицо Дэ Хо, её друга, светилось искренней радостью за неё среди десятков других лиц, и кивнула ему: "До встречи". Хён Джу пошла вперёд — туда, где начиналась новая жизнь.

~

В это же время в зоне встречи пассажиров Международного аэропорта Инчхон группа из пяти людей собралась у главного выхода, ожидая кого-то очень важного. — Всё будет хорошо, Чхоль, — улыбнулась мать Сан Ву, лучисто улыбаясь внуку поджатыми губами. Морщинки на её старом лице натянулись от улыбки, и вокруг глаз собралось несколько складок, когда она опустила руку на плечо Чхоля, поддерживающе сжимая. Чхоль глубоко вдохнул, смотря себе под ноги. Она давно не видела внука таким неуверенным — он всегда был весёлым и активным мальчишкой, чем она до ужаса гордилась, но сейчас она вдруг вновь увидела перед собой того маленького напуганного мальчика, которого Ки Хун привёл в её лавку, исчезнув в неизвестности. Старушка потрепала Чхоля по голове — так, как он всегда любил, хоть с возрастом это детское желание и притупилось —,и обняла его за плечи, заставляя посмотреть на себя. — Послушай-ка, Чхоль, — начала она, с добротой заглядывая ему в глаза, — твоя мама будет очень рада увидеть... — Что, если я её не узнаю? — вдруг спросил он, смущённо и неуверенно встречаясь с бабушкой взглядом. — Если я ничего не почувствую, когда её увижу? Это сделает меня плохим сыном? Мать Сан Ву удивлённо выдохнула, нежно склоняя голову в бок. Так вот, в чём было дело. — Что же ты такое говоришь? — мягко спросила она, укладывая тёплую ладонь на его щёку. — Конечно же нет! Ты никогда не будешь для неё плохим сыном, Кан Чхоль, даже не думай так. Она проделала такой долгий путь, чтобы попасть сюда, к тебе, потому что она очень сильно тебя любит. И нет ничего страшного в том, что тебе потребуется немного больше времени, чтобы найти в себе эти чувства в ответ. Никто тебя не осуждает. Она сцепила его руки в замок и сжала в своих, так ласково и настоятельно, как только могла. Чхоль отрешённо кивнул ей, будто собирался с мыслями, и вскоре его губ коснулась маленькая натянутая улыбка. Она кивнула ему в ответ, как бы говоря: "Я буду рядом", и медленно выпустила его мокрые от ожидания ладони. Они повернулись к выходу, вытягиваясь в полный рост, когда Пак Ман Чхоль, брокер, который помогал им с поисками, весело крикнул, привлекая их внимание. — Эй! Это же мама Сэ Бёк! — он замахал руками, чтобы она их увидела. — Сюда, скорее! Мы все Вас ждём! Их взгляды пересеклись, и мама сделала ещё один шаг, глядя Чхолю прямо в глаза.

~

Детская больничная палата пахла мылом и чем-то сладким. Коридор онкологического крыла уже привычно пустел, подсвечиваясь холодными яркими лампами, и лишь редкие медсёстры неспеша делали обход по палатам, доставляя детишкам обед. Гён Сок стоял перед дверью в палату На Ён и сжимал в руках ведёрко клубники, которым с ним поделилась какая-то смутно знакомая девушка на входе в больницу. Он мог поклясться, что точно где-то её видел — может, однажды рисовал в парке её портрет или они жили в одном районе? —, но он так и не смог вспомнить, откуда ему так знакомы её чёрные волосы и спокойное выражение лица со шрамом на щеке. На Ён любила клубнику. Особенно в феврале, когда тепла слишком не хватало. Гён Сок толкнул дверь в палату, лучисто улыбаясь. — Э-эй, — протянул он, глядя на дочку, — смотри что у меня для тебя есть! — Папа! — На Ён приподнялась на кровати, рассматривая отца, и её глаза тут же округлились от нетерпения, стоило взгляду упасть на ведёрко клубники. Она счастливо засмеялась, протягивая к ведёрку маленькие ручки. Лист бумаги, на котором она рисовала до прихода отца, вместе с мелками съехал с её кровати и упал на пол, но На Ён этого даже не заметила. Аппараты и капельницы, привычно придвинутые к её койке, давно стояли в стороне, используемые теперь значительно реже. Гён Сок с любовью посмотрел на дочку, улыбаясь ещё шире: слабые тёмные волосы стремительно отрастали на её голове, красиво завиваясь на концах, а цвет её кожи постепенно пришёл в норму. На Ён наконец смогла выйти в ремиссию: нашлись добрые люди, которые помогли им закрыть сбор на её лечение, — и теперь Гён Сок с тихой и искренней благодарностью наблюдал за тем, как его дочь с каждым днём расцветала всё сильнее. — Это от зайчика, да? — спросила На Ён, бережно беря в руки крупную ягоду. Отец усмехнулся, потрепав её по голове. — Ну конечно, милая, — его рука опустилась под кровать, нащупывая на полу упавший рисунок, и Гён Сок поднял его, всматриваясь в детское художество: большой ярко-розовый заяц стоял рядом с ним и На Ён, держась за руки. Гён Сок не мог не восхититься. — Какой красивый рисунок! А ты знала, что зайчик просил передать, что ждёт, когда ты закончишь осмотр и снова появишься в парке? — Правда? — На Ён искренне удивилась, дожёвывая клубнику, и её глаза радостно заискрились. — Правда, — заверил её отец. На Ён крепко его обняла, притягивая к себе за шею. Её маленькие ручки крепко обхватили шею отца, и он обнял её в ответ, поднимая с кровати и несильно кружа по комнате, чем вызвал ещё одну волну её звонкого смеха. На Ён что-то лепетала про то, как планирует взять его телефон и сфотографироваться с зайчиком, и наконец Гён Сок позволил себе ни о чём не беспокоиться. Где-то снаружи, выглядывая из окна своего автомобиля, единственная пара глаз внимательно и нежно за ними наблюдала. Но Ыль сидела на переднем сидении, готовая отправиться в аэропорт, и уголок её губ поднялся вверх, достигая глаз.

***

Тяжёлая волна хлёстко ударилась о стенку причала, позволяя ледяным брызгам разбиться о неё и отлететь в разные стороны. Несколько кораблей в порту ощутимо качнулись на ней, и едва слышный шелест воды по их обшивке растянулся в тишине вместе с поступающим водяным потоком. Ночной воздух пах свежестью и морозом, резко отрезвляя сознание. Ки Хун с упрёком покосился на полупустую бутылку соджу у себя в руке и скривился, будто на ней лежала вся вина за то, что он всё никак не мог напиться. Холодное бетонное покрытие, на котором он сидел, успело покрыться ледяной коркой от примёрзших морских капель, но Ки Хуна, казалось, это вовсе не волновало. От особо сильного порыва ветра он поёжился и сделал ещё один глоток алкоголя в надежде, что от него в груди станет теплее. Ветровка на его плечах свободно развевалась, загоняя промёрзлый воздух внутрь, но так было даже лучше: по крайней мере, холод — что-то понятное и ощутимое, настоящее. Гадко. Как же гадко. Ки Хун поднял голову наверх, вглядываясь в чистое ночное небо, по которому красиво раскинулись сотни белых огоньков: звёзды, такие привычные, как и всегда, приветливо смотрели на него в ответ, мерцая где-то вдалеке. Полная Луна отбрасывала кривоватый блик на море и дорожкой расплывалась по волнам, уходя куда-то вдаль. Ки Хун нехотя сменил позу, свешивая с пристани затёкшие ноги, и уставился вдаль — туда, где морю не было конца. Кончики его ботинок едва ощутимо коснулись воды, оставляя на ней расходящийся кружок. С глухим звуком он отставил бутылку с соджу вбок и потянулся к заднему карману брюк, выуживая помятую пачку сигарет. Перед лицом тут же вспыхнул яркий пламенный огонёк, и крепкая затяжка ударила в голову, пока никотин медленно расползался по лёгким. Большой мир тянулся перед ним, шумный и необъятный. Мир, в котором люди просто жили: постоянно бежали куда-то, смеялись, строили планы и спокойно спали по ночам. Даже сейчас под тысячами зажжённых огней в центре Сеула все неизменно куда-то стремились, неспеша пересекая улицу за улицей, каждый следуя туда, где его, вероятно, ждали. "Свобода", — бесцветно подумал Ки Хун, не ощущая от этого слова ничего, что могло бы заслонить его пустоту. Все эти четыре года, тянущиеся настолько долго, что каждый день в перерывах от неспокойного сна хотелось взвыть, подавившись сигаретным дымом, прошли для него с единственной мыслью — уничтожить Игру. Сутками напролёт он искал мерзавца с Ттакджи и делал для этого всё, что было в его силах, раз за разом сталкиваясь с неудачами, но ни на секунду не позволяя себе усомниться в том, для чего были брошены все усилия. Ки Хун посвятил Игре всего себя, без остатка, и оттого теперь, когда наконец цель была достигнута, казалось, что в нём больше не осталось ничего, что могло бы сделать его живым — пустая оболочка, давно иссякшая саму себя. Игра была разрушена, как не существовало больше и острова, вдоль стен которого сочились кровь и грязь, но Ки Хун не испытывал ни удовлетворения, ни спокойствия. Внутри него издевательски, сантиметр за сантиметром, расползалась огромная пустующая дыра, заполнить которую не помогал даже алкоголь. Он просто не знал, что делать с этой свободой, к которой неизменно стремился годами: иронично, но она кандалами удерживала его где-то там, в прошлом, не позволяя обернуться, чтоб посмотреть вперёд. На мысли давило острое чувство незавершённости, неправильности того, что мир так и продолжал вращаться, не замечая его потери. Неважно, ночь это была или день, было ли холодно или тепло, — в память врезался тот самый взгляд, и Ки Хун просто не мог идти дальше, когда к нему сквозь дымку тянулись чужие руки, хватая за плечи. Он сделал ещё один глоток соджу, и в глазах защипало от неприятного ощущения. Всё это время он думал, что проблема была в Игре. Что стоило избавиться от неё — как мир снова встанет на круги своя, излечиваясь как от гнойной раны. На деле же оказалось, что ни хрена подобного не было. Смысл не появлялся. То, что оставила в нём Игра, вросло глубже, чем он ожидал, и её корни не отмирали. Ки Хун помог этим людям, он это знал. Даже высадившись с парома на берег он предложил помощь каждому из тех, кто желал на неё согласиться, однако эта помощь оказалась всего лишь маленькой заплаткой на огромной трещине внутри. Ки Хуну казалось, что где-то во всей этой истории должна была быть последняя деталь, какой-то недосказанный штрих, который он просто не смог как следует разглядеть. Но каждый раз он ускользал от него, и ему не оставалось ничего, кроме как принять то, насколько сильно он налажал в собственной жизни. Ки Хун так сильно погрузился в собственные мысли, что обратил внимание на тихо приближающиеся к нему шаги только когда чья-то тень медленно остановилась рядом. Не отрывая отрешённого взгляда на море, он сделал ещё одну глубокую затяжку: должно быть, кому-то из сторожей пристани всё же не понравилось, что последние несколько недель он начал приходить сюда слишком часто. — Я могу сесть здесь? Сердце Ки Хуна упало куда-то вниз. Его глаза в мгновение округлились, а недокуренная сигарета выпала из дрогнувшей руки, приземляясь куда-то в море и тут же растворяясь среди разгулявшейся волны. Он смотрел вперёд, больше не видя перед собой ни Луны, ни моря, как будто тело дало сбой, оцепенев как загнанное в клетку животное. Человек, имя которого он знал, стоял на месте, больше не делая попыток подойти ближе без разрешения. Сильно проглотив, Ки Хун заставил себя медленно, словно во сне — а не было ли это кошмаром? —, обернуться на него, встречаясь с ним взглядом. Ин Хо. Живой. Он смотрел на него в упор, как и всегда: также, как и в тот момент, когда в первый раз позволил стянуть с себя чёрную маску; также, когда принял решение уничтожить Игру. Надломлено, но всё ещё собрано, сохраняя над ситуацией контроль, будто даже не собирался оправдываться. Лицо Ки Хуна побледнело, а тело не поспевало за реакцией, отказываясь верить собственным глазам. Внутри поднялась тяжёлая, болезненная волна: он был уверен, что потерял Ин Хо. Во второй раз — и окончательно. Потому что взрыв... Потому что никто не смог бы выжить там, где пламя поглощает целый остров, взрываясь огненными шапками. Ки Хун видел, как на его глазах исчезало всё, стираясь языками пламени как ненужная страница. Он смотрел на Ин Хо, боясь моргнуть, будто одно лишь неосторожное движение или неровный вдох могли бы вновь заставить его исчезнуть. Ки Хун хотел что-то сказать, возможно, вцепиться в него обеими руками и хорошенько встряхнуть, но с губ слетел лишь слабый выдох. Не разрывая зрительного контакта, Ин Хо аккуратно стянул с себя пальто, оставаясь в одном лишь строгом свитере с заправленной под низ рубашкой. Тёплая и тяжёлая ткань опустилась в его ладонь, и, не произнося ни слова, Ин Хо как бы невзначай протянул ему пальто. Он стоял близко — так близко, что даже на расстоянии пары шагов, что их разделяли, Ки Хун сквозь не до конца рассеявшийся сигаретный дым мог почувствовать запах его одеколона. Снова. Внутри возникло странное ощущение дежавю: это был второй раз, когда Ин Хо делился с ним своей верхней одеждой, и отличие состояло лишь в том, что теперь он не накидывал пальто ему на плечи самостоятельно, а предлагал, давая возможность выбрать, что с этим делать. Ки Хун небрежно вскинул бровь. — Убери это. — Уставши произнёс он, кивая на зажатое в пальцах пальто. — Мне это не нужно. Губы Ин Хо сжались в тонкую линию, но он не стал спорить. Мгновение он так и стоял над Ки Хуном с выставленной вперёд рукой, будто давал ему время, чтобы привыкнуть к своему присутствию, а потом плавно опустился рядом, садясь на холодное покрытие причала. Снятое пальто легло ровно между ними, но ни один из них не обратил на него внимания — оно больше не имело значения. Всё, к чему сводилось это крохотное, хрупкое мгновение, был внимательный взгляд глаза в глаза, пока волны продолжали биться о невысокий причал. Лунный свет красиво отражался в глазах Ин Хо, делая зрачки чуть более расширенными, и ровно ложился на повёрнутую к Ки Хуну часть лица, отчего сглаживался десяток тонких морщинок вокруг его глаз. В голубовато-белом свете Ин Хо казался призрачным, почти нереальным, и Ки Хун долго его изучал, сомневаясь, что когда-либо смог бы самому себе признаться, как сильно не хотел бы просыпаться, окажись это обыкновенным сном. Словно в неверии он завороженно протянул к нему ладонь, оледеневшими кончиками пальцев дотрагиваясь до кожи. Просто чтобы удостовериться, что это происходило в действительности. Холодно. Так, как и должно быть в морозную ночь. Ладонь задержалась на щеке Ин Хо чуть дольше, чем было необходимо, теряясь в тени с другой стороны от моря, и подушечки его пальцев уловили едва заметное изменение: под мягким прикосновением кожи к коже, оставляя на щеке невидимые круги, начало проступать тепло. Оно стремительно расползалось в обе стороны: Ки Хун почувствовал его приятный укол кончиками пальцев, как оно сантиметр за сантиметр начало согревать их обоих, слишком чужеродное для холодной февральской погоды. Ладонь скользнула вперёд немного смелее, обхватывая между пальцев ухо, и, возможно, Ки Хуну лишь на мгновение показалось, что Ин Хо прильнул к ней чуть ближе, доверчиво прикрыв глаза. Большим пальцем Ки Хун огладил холодную кожу, чувствуя странный короткий выступ, и вдруг остановился. — Это... — шёпотом протянул Ки Хун, осматривая его лицо. Ин Хо несильно наклонил голову, давая Ки Хуну больший обзор под лунным светом. Беловатый рубец уродливо тянулся от виска Ин Хо куда-то под верхнее веко, находясь в опасной близости от его правого глаза. Ткань была плотной, и порез наверняка уходил глубоко внутрь кожи, но он уже успел затянуться достаточно, лишь подчёркивая, как много времени прошло. — Осколок, — выдохнул он. — Отлетел, когда всё рушилось. Ки Хун не ответил. Он снова опустил палец на шрам и на этот раз очертил им по всей длине — не пытался залечить или стереть, только прикасался вновь и вновь, принимая на лице Ин Хо новое изменение. Какое-то время они молча сидели вот так, не желая нарушать установившийся момент. Что-то простое и греющее изнутри, человеческое... Что-то, чему не было места в их жизнях слишком давно, но, появившись, заставляло внутренности трепетать. Глаза Ин Хо приоткрылись, чтобы неизменно посмотреть на Ки Хуна. — Как это ощущается? — тихо, но искренне спросил Ин Хо. — Что ты чувствуешь от того, что смог спасти всем этим людям жизнь? Ки Хун тут же напрягся, плотно сжимая губы. Игра, люди, спасение — этот круговорот начинался снова и снова, вытравить его из жизни казалось невозможным. Он безжалостно вторгался ему в голову даже сейчас, разрушая то хрупкое мгновение, которое Ки Хун так не хотел пачкать во всей этой крови и грязи. Ладонь медленно сползла с лица Ин Хо, и холод тут же ударил сильнее в место, где его пальцы касались щеки Ин Хо. Несколько секунд Ки Хун молчал, обдумывая ответ, но всё же сдался, шумно выдыхая. — Не знаю, чего ты ждёшь услышать, — искренне произнёс он, пожимая плечами. Он действительно не знал. — Думаю, что я рад, что могу проживать это. Это странное чувство. Ин Хо серьёзно кивнул, и его привычно пустой, не выражающий ничего взгляд смягчился. Уголок его губ приподнялся, и в этом жесте не было ни Ён Иля, ни притворства — был лишь Ин Хо, открытый и неидеальный, всё ещё не способный смотреть на мир глазами Ки Хуна, но чувствующий облегчение от того, что человек перед ним был достаточно смелым для того, чтобы настоять на своём до конца. — Тебе оно идёт, Ки Хун. Тяжело вздохнув, Ки Хун смущённо дёрнул плечом, хмурясь. — Не говори мне этого, — попросил он, отворачиваясь к морю. — Это всё равно не исправит смерти всех остальных. "Это не сделает твою вину за их смерти меньше", — Ин Хо знал, что Ки Хун имел ввиду, и ему оставалось только согласиться. — Я знаю. Слова неуютно повисли в воздухе, как клеймо, с которым можно было жить, но избавиться от которого никогда не получится. Сквозь полуопущенные веки Ки Хун отрешённо смотрел куда-то вдаль: Луна всё также отражалась в морской воде, размываясь в разные стороны от особо сильных волн. Тёмное облако на мгновение налетело на неё, скрыв за собой, но тут же сдвинулось в сторону, словно ничего не произошло. Взгляд Ки Хуна мог показаться спокойным, даже расслабленным, но поза выдавала его слишком явно: согнув одну руку в локте, он неудобно опёрся ей о левое колено, отчего напряжение во всём его теле не сходило ни на минуту. Что-то тяжёлое и невысказанное билось о грудную клетку, и Ки Хун отчётливо ощущал каждый такой удар, но боли или гнева от него больше не испытывал. Эти чувства притупились в нём, оставляя после себя увядающую обиду, за которую он цеплялся — обиду ото лжи, постоянных недосказанностей и решений, которые должны были спасать, а приносили лишь опустошение и острое чувство неправильности. И хуже всего было то, что всё это тонкими нитями сводилось к единственному человеку, ставшему для него всем и ничем одновременно: Ин Хо даже не объяснился. Для него было само собой разумеющимся в один день просто заявиться к нему, словно между ними ничего и не происходило. Словно это был не он, кто три месяца назад сделал решающий выбор и помог ему уничтожить Игру изнутри. Словно это не он сделал так, чтобы Ки Хун чувствовал эту чёртову пустоту от его потери, хотя ему должно было быть плевать! — Ты ведь знал, что я подумаю, что ты погиб. — Попытался выплюнуть Ки Хун, но с губ сорвался лишь хриплый упрёк. Плевать: на это не осталось никаких сил. — Знаешь, как это выглядело? Будто ты хотел сбежать и оставить меня с этим, не сказав ни слова. Ин Хо выдохнул, растерянно посмотрев на Ки Хуна, но тот даже не повернулся. Так и продолжил упрямо смотреть вперёд, болезненно скривив губы. Какое-то время Ин Хо молчал, обдумывая ответ, и Ки Хун уже почти утратил веру в то, что услышит от него хоть слово, когда Ин Хо наконец прокашлялся и заговорил. — Помнишь, мы говорили про фигуры? О том, что по правилам игры пешка может превратиться в любую фигуру, кроме короля. — Начал он издалека, и его слова звучали собрано и спокойно, хоть между ними и чувствовалось, насколько нелегко Ин Хо приходилось их подбирать. Ки Хун нахмурился, медленно кивая, но не перебивал. — Королём нельзя стать — он не награда и не развитие. Он единственный, за исключением самого шахматиста, без кого игра не может быть сыграна. Само условие существования игры. — На мгновение Ин Хо замолчал, переводя задумчивый взгляд на собственные руки. — В один момент он просто делает выбор, которого никто от него не ожидал. И партия оканчивается. Ки Хун тихо фыркнул, внутренне закатывая глаза: объяснения Ин Хо совсем не делали ситуацию легче. Он посмотрел в сторону, на недопитую бутылку соджу, и, недолго думая, схватил её, чтобы протянуть Ин Хо. Без своего завидного бара на острове со словами у него было слишком туго, и отчего-то Ки Хуна это неожиданно повеселило. Ин Хо вопросительно посмотрел на бутылку, и Ки Хун дёрнул бровью в его сторону, поднося руку ближе: если Ин Хо не бежал от него с ответами, он был готов слушать. — Я должен тебе её, или ты забыл? — спросил он, неожиданно обнаруживая себя слабо улыбающимся. Ин Хо медленно забрал из его рук бутылку, и Ки Хун во второй раз за ночь почувствовал странное, но приятное тепло, когда их пальцы соприкоснулись, задерживаясь друг на друге лишнее мгновение. Взгляд Ин Хо зацепился за горлышко бутылки, и он тут же опрокинул в себя остаток алкоголя, делая резкое движение кадыком. — Я не соврал, когда сказал, что сяду на корабль только тогда, когда буду полностью уверен в готовности острова ко взрыву. — Спустя время сказал он и поставил пустую бутылку между ними, прямо около собственного пальто. — Ты... Я решил уничтожить Игру, но я не учёл одной важной детали. — Ин Хо сделал паузу, не желая вслух произносить слов и должностей связанных с Игрой, будто так он снова мог сделать их реальностью, а не простым воспоминанием. Но Ки Хун ждал, и Ин Хо нехотя продолжил: — Ведущий и есть эта система, Ки Хун. Целиком и полностью, без остатка. Он лицо острова, тот, кому известно большее, чем рядовым солдатам или игрокам. Ки Хун повернулся к нему с огоньком в глазах, уже готовый начать новый спор, но Ин Хо жестом прервал его. — Это было бы правильно. — Ин Хо пусто кивнул самому себе, а потом сделал то, что Ки Хун ожидал от него меньше всего: он посмотрел на него искренне виновато, одним лишь взглядом извиняясь за то, что остался жив — с его слов выходило, что он нарушил обещание не тогда, когда не пришёл на паром, а в тот момент, когда решил выбраться оттуда. Ох. Ин Хо сильно проглотил, а потом потянулся в карман своего пальто, выуживая оттуда что-то, на что Ки Хун не обратил внимания: он не мог отвести взгляда от его лица. Губы Ин Хо двинулись, и только тогда Ки Хун сообразил, что он говорил о чём-то ещё. — Но потом я подумал, что сам ты вряд ли купишь это. Ки Хун приподнял брови и посмотрел вниз на то, что протягивал ему Ин Хо. Простой чёрный конверт, не отличающийся от сотен других таких же конвертов. Он был лёгким, абсолютно плоским, будто внутри ничего и не было. Рука Ки Хуна скорее интуитивно потянулась к нему, забирая из чужих ладоней. Он скептически осмотрел его, поджимая губы, и фыркнул. — Как благородно. К его удивлению Ин Хо улыбнулся одними губами, кивая ему в ответ. — Научился этому от тебя. Чувствуя неясную подступающую тревогу, Ки Хун долго и отрешённо смотрел на него, просто держа в руках. Плотная чёрная бумага впитывала в себя лунный свет, но вовсе не выдавала и намёка на то, что могло быть внутри. Большим пальцем он медленно огладил края, под неподвижным взглядом Ин Хо медленно переворачивая. На другой стороне, где была приклеена запечатывающая полоска, привычно находились три розовые фигуры: круг, треугольник и квадрат. Ки Хун осторожно провёл по сгибу, чувствуя покалывание в пальцах от того, как легко поддался край, и потянул за него, распечатывая конверт. Он вытащил изнутри тонкую матовую полоску, и весь воздух вышел из его лёгких с тяжёлым вздохом. На белом фоне темнели несколько слов: Boarding pass / Посадочный талон Рейс: SEOUL — LOS-ANGELES Владелец: SEONG GI-HUN Округлившимися от шока глазами он мог только поражённо прожигать взглядом билет на самолёт, пока грудная клетка вела отчаянную борьбу с его собственной головой. Нет. Его левая бровь нервно дёрнулась, а пальцы почти до боли сжали билет, осторожно, но твёрдо смыкаясь друг с другом сквозь бумагу. Тремор становился всё сильнее, и вдруг Ки Хун с ужасом осознал, что он боялся. Не полёта, вовсе нет. Он боялся Ка Ён. Боялся увидеть в её глазах вопросы, на которые у него не было ответов; боялся собственной вины, грубыми корнями уходя на много лет в прошлое; боялся увидеть не ту маленькую девочку, которая нуждалась в нём как в отце, а повзрослевшего и отдельного человека, которому он больше был не нужен. Он так и не смог стать для неё хорошим отцом, Ки Хун это знал, но гораздо проще было жить с этой правдой, чем спустя столько лет начать бороться с ней грязными руками совершенно другого человека. Это было просто неправильно: Ка Ён не заслуживала такого паршивого отца как он. Может, всё хорошее, что он мог для неё сделать, заключалось в том, чтобы оставить её с кем-то более достойным. Он мог гнать этот страх, годами оттягивая момент или бросая вызов Играм, но сейчас, когда со всем этим было покончено, Ин Хо заставил его вновь окунуться в липкий страх, который он испытывал, звоня Ка Ён накануне Игр. Вдруг билет — обычная бумага с напечатанными на ней чёрными буквами — превратилась не в приглашение туда, где он больше всего желал бы оказаться, а приговором, в котором заканчивалось всё, что Ки Хун скрывал. — Я, — неуверенно начал он, всучивая билет обратно Ин Хо, — не могу этого принять. Но Ин Хо настойчиво сжал его пальцы на бумаге, отодвигая ладони обратно. Он долго наблюдал за ним, смотря, как с каждой прошедшей секундой выражение лица Ки Хуна менялось всё сильней. На нём выразительно проступало всё, чего никогда не было у игрока 456: этот Ки Хун больше не был таким уверенным и смелым, не пытался контролировать самообладание, позволяя себе буквально тонуть в эмоциях, которые стремительно брали над ним верх. Это был просто человек, такой же далёкий от идеала, как и сам Ин Хо, и это делало его по-настоящему живым. Он заслуживал того, чтобы сесть на этот самолёт. — Позволь ей увидеть тебя таким, каким вижу тебя я, — мягко начал Ин Хо, но Ки Хун на него не посмотрел: всё его внимание было отдано билету. — Сильным. Самым сильным из тех, кого я когда-либо встречал. Ки Хун шумно выдохнул, чувствуя, как к глазам внезапно подступила непрошеная влага. Сердце в его груди болезненно сжалось раз, потом другой, а затем забилось так интенсивно, что его стук стал единственным источником звука. Кровь сама по себе прилила к кончикам его ушей, согревая от мороза. Сильным. Это слово было слишком большим, слишком тяжёлым, чтобы его можно было просто взять и приложить к себе. Оно весило куда больше, чем несколько букв, сухо поставленных в ряд: в нём крылись все сомнения и ошибки, пятная кровью всё, до чего Ки Хун решался прикоснуться; сплетались вина и разочарование — в своих же действиях, мыслях, прошлом. Сила, заключающаяся в самом слове, проходила сквозь Ки Хуна, пронизывая сердце и припечатывая всё, что было сделано. Он всегда совершал поступки, отталкиваясь лишь от собственного искажённого восприятия — не думал о том, насколько разрушительными и импульсивными они были, а просто делал: не потому, что был в них уверен, а потому, что иначе не умел. Ки Хун знал, что совершал много глупостей и тогда, до Игры, и не прекратил совершать их, когда вернулся в неё снова. Почему-то к нему никогда не приходила мысль о том, как его могли воспринимать окружающие, не осознающие цены Игры люди, и никто уж точно не восхищался им, говоря что-то такое, о чём он никогда в себе не подозревал. Восхищаться должны были другими — людьми, расположенными к этому с рождения, добиваясь успеха под гордые улыбки окружающих. Таким был Сан Ву, пока Игра не выжала из него всё человеческое, и Ки Хун точно был уверен, что таким человеком был и Ин Хо. Место среди них было просто не для него. Он всегда думал, что был слабым: годами не мог избавиться от зависимости от скачек, не видел смысла в том, чтобы противостоять решению Ын Джи увезти Ка Ён в Америку, и не пытался исправить ту паршивую ситуацию, в которую втянул себя и собственную больную мать в порыве азарта. Чёрт возьми, он даже не смог бросить курить, хотя Ка Ён всегда его об этом просила. Но это слово было о чём-то другом. В нём витало что-то невысказанное, словно маленькая недостающая частичка паззла, без которого Ки Хун не мог увидеть полноценной картинки. Оно нависло над ним, ничего не требуя и не о чём не умоляя — спокойно и уверенно, будто никакого сомнения в нём не существовало априори. Быстрее, чем Ки Хун смог в полной мере это осознать, его пальцы в последний раз до побеления сжали уголок билета: в него верили. Видели что-то такое, что сам он называл шрамами и уродливыми кровавыми отпечатками. И, может, впервые ему захотелось поверить в это в ответ. В то, что у него всё ещё был шанс, если по земле ходил хотя бы один человек, который был готов признаваться ему в этом снова и снова. От этой мысли тревога неожиданно ослабла, и Ки Хун глубоко вдохнул, вновь способный чисто дышать. Это ли имел ввиду Ин Хо? Ин Хо... Медленным, размеренным движением Ки Хун повернулся к нему в пол-оборота. Несколько секунд он пристально изучал его профиль, скользя взглядом по всему и сразу: по спокойной, но натянутой линии скул, совсем немного покрасневшим от мороза; по тени от ресниц и единственной выбившейся пряди волос, которую безжалостно трепал холодный февральский ветер. Ки Хун вдруг словил себя на странной мысли, что идеально зачёсанные волосы Ин Хо совершенно не шли — даже хорошо, что ветер портил его причёску вместо него, делая менее опрятной. Так Ин Хо хотя бы был похож на того, кем являлся на самом деле. — Ты всегда будешь так? — вдруг тяжело спросил Ки Хун. Ин Хо терпеливо смотрел на него в ответ, ожидая чего-то подобного, но его брови тут же непонимающе сошлись от прозвучавшего вопроса. — Что? Ки Хун невесело усмехнулся, и улыбка ожидаемо не дошла до его глаз. Она слабо, как тень, легла на губы и тут же исчезла в полумраке. Новая морская волна шумно ударилась о причал, и две холодные капли попали ему на щёку. Ки Хун поморщился, крепко стискивая челюсти. — Делать вид, что ты умер, а потом появляться, будто ничего не было. В тишине пристани, нарушаемой лишь время от времени прибывавшими волнами, его голос, казалось, был на грани того, чтобы раствориться на полпути, так и не дойдя до ушей Ин Хо. Но он дошёл — и Ин Хо внутренне скривился от того, насколько безнадёжно он звучал. Он принадлежал Ки Хуну: оттого острота и язвительные нотки, стремящиеся уколоть в нужное место, ловко выходили на первый план, перекрывая его разочарование. Ки Хун не мог держать в себе обиду слишком долго, предпочитая дуться из чистого упрямства, но что-то в том, как он это произнёс, невольно всколыхнуло Ин Хо. Он звучал как человек, смирившийся с тем, что Ин Хо раз за разом лишь разочаровывал его представления, но почему-то всё ещё остававшийся рядом, чтоб сказать ему это в лицо. Ин Хо приоткрыл было рот, чтобы объясниться, но тут же растерянно закрыл: возразить было нечем. Он не отвернулся от Ки Хуна, но его взгляд невидимо прошёл сквозь него, словно конец причала вмиг стал интереснее, чем лицо человека, который задавал вопрос, не ожидая от него ответа. — Дурная привычка, — хрипло согласился Ин Хо, наконец выдыхая, так и не заметив, когда он успел задержать дыхание. Вдруг уголок губ Ки Хуна слегка дёрнулся, и он фыркнул, встряхнув головой. Несколько секунд он серьёзно смотрел на Ин Хо, не прерываясь даже на то, чтобы моргнуть, будто только ждал, пока отрешённый взгляд Ин Хо найдёт его собственный и сфокусируется на нём, теряя из виду всё остальное. Ки Хун несильно подался вперёд, заглядывая в тёмные, почти чёрные в ночном свете зрачки, и его кадык настойчиво дёрнулся, когда он принял что-то для себя. — Избавься от неё. — С жаром произнёс Ки Хун. Он не спрашивал и не просил — он требовал, как человек, дающий клятву, готовый стать рядом, если Ин Хо сдержит обещание. Глаза Ин Хо странно блеснули в свете Луны, и опасным шёпотом Ки Хун продолжил: — И не ври мне больше, Ин Хо. Не надо. — Всё, что я тебе говорил, было правдой, — в такт ему ответил Ин Хо. — Но не имя. — Упрекнул Ки Хун. В этом не было особого смысла: Ки Хун и без того видел, что Ин Хо уже давно на это согласился, но отчего-то проговорить это вслух ощущалось необходимым. Будто только так, давая друг другу неназванное обещание, два упрямых человека могли наконец попытаться прислушаться. — Ты знаешь, что я не об этом. Ки Хун это знал. Он слабо выдохнул, оставляя в воздухе облачко пара. Больше думать не хотелось, по крайней мере не сейчас. Если бы кто-то его спросил, почему он решил это сделать, Ки Хун бы не ответил: просто внутри что-то неожиданно слетело с тормозов, поддаваясь сильному, почти азартному порыву. Какой был смысл в том, чтобы противиться искушению, если он уже давно свернул туда, где терять было нечего? В одно мгновение он хмуро смотрел на Ин Хо, внимательно разглядывая неподвижные черты его лица, а уже в другое медленно наклонился ближе, не давая себе времени передумать. Его веки тихо прикрылись, а ресницы затрепетали, когда Ки Хун наконец осторожно прижался к его губам своими. Мягко, без давления, словно там им было самое место — совсем не так, как ожидал он сам. Можно? Ин Хо шумно втянул воздух и, кажется, перестал дышать: его лицо замерло, а губы слегка приоткрылись от удивления, позволив Ки Хуну украдкой их коснуться. Это даже трудно было назвать поцелуем: Ки Хун уже и не помнил, когда в последний раз целовался. Он двигался с призрачной медленностью, почти неумело скользя по губам Ин Хо, словно каждое неправильное движение могло разрушить нечто хрупкое и невидимое между ними. Ки Хун прошёлся языком по лёгкой асимметричности на его губе и не смог удержаться от маленькой мести, тут же её прикусывая. Он касался губ человека, которого думал, что потерял дважды. Человека, чьё мировоззрение отвергал и не принимал, но в то же время и того, кого был способен понять лучше всех остальных. В один поцелуй он хотел вместить всё, что Ин Хо заставил его чувствовать: горечь и обиду за то, что Ин Хо позволял себе делать на острове как Ведущий, разочарование от лживого образа Ён Иля, раздражение от нескончаемого потока лжи в решающие моменты, а вместе с тем и нечто колко-жгучее к самому Ин Хо. Хотелось кусаться и грубо отчитывать его небрежным напором, но получалось только нежное и бережное прикосновение к его полу-закрытым губам. И в этом прикосновении, вопреки всему пережитому, было лишь "спасибо", которое он так никогда и не смог бы заставить себя произнести: за то, что Ин Хо доверил ему остров и дал право решать — с начала и до самого конца. Ки Хуна буквально качнуло, будто мир, слишком несправедливый и кровожадный, вернул ему нечто слишком дорогое, чтобы он смог удержать равновесие. Но Ин Хо по-прежнему не отвечал. Ки Хун закинул руку ему на рубашку, сминая в пальцах идеально-выглаженный воротник, и в последний раз мазнул губами где-то в уголке. Он начал медленно отстраняться, оставляя тепло, исходившее от Ин Хо, и ощущая, как под его собственным дрожащим дыханием отросшая щетина защекотала их обоих, как вдруг Ин Хо словно ожил. Он резко, но не грубо, обеими руками схватил Ки Хуна за ворот ветровки и потянул обратно, вновь сокращая между ними расстояние. Бутылка с недопитым соджу, стоящая между ними, упала на бок, и толстая ткань пальто позволила ей не разбиться и укатиться куда-то в сторону. Ки Хун растерялся лишь на мгновение, промычав что-то бессвязное, но тут же подстроился под ритм, отвечая ему с тем же рвением. Ин Хо сразу целовал жадно и глубоко, всем телом вжимаясь в Ки Хуна, словно от этого зависела вся его жизнь. Ки Хун не заметил, в какой момент давление на его куртке ослабло, а ладони Ин Хо, едва подвижные от мороза, опустились ему на шею, заставляя поёжиться. Одной рукой он зарылся в волосы Ки Хуна и потянул короткие прядки на загривке, чтобы несильно надавить, вновь придвигая его ближе. Его язык осторожно скользнул внутрь, будто проверяя границы, но Ки Хун позволил ему перенять инициативу ненадолго: он тут же двинулся навстречу, перехватывая ритм. Вкус дешёвого алкоголя смешивался с запахом сигарет, резко и сильно ударяя в голову. Ки Хун почувствовал, как внутри что-то с силой сжимается, но впервые за много лет это не было болью или страхом — наоборот, ему хотелось, чтобы это ощущение никогда, никогда не заканчивалось. Поцелуй получился слишком эмоциональным, слишком отчаянным, слишком... Слишком. В нём было всё, чему ни один из них не был готов дать объяснения: слов бы просто не хватило. Лишь когда воздуха между поцелуями стало ощутило не хватать, Ин Хо коротко отстранил его за шею, тут же сталкивая их лбами. Они не смотрели друг на друга, только загнанно дышали, с закрытыми глазами стараясь перевести дыхание. Несколько долгих секунд ни один из них не осмеливался сказать ни слова, позволяя лёгкому ветру заглушить неловкую тишину. — Шрам тебе идёт, — вдруг вырвалось у Ки Хуна, будто после всего это вдруг стало единственной вещью, имеющей значение. Ин Хо глупо усмехнулся, проводя пальцами по его волосам. — Сомневаюсь. Но я рад, что ты так думаешь. Ки Хун не знал, сколько времени они так просидели, без слов цепляясь друг за друга в темноте. Ин Хо медленно приоткрыл глаза первым, нерешительно поднимая на него взгляд, полный нежности и благодарности. Он тихо выдохнул, боясь испортить момент: Ки Хун, прислонившись к нему с закрытыми глазами, был таким доверчивым, каким Ин Хо ни разу его не видел — ни глазами Ён Иля, ни своими собственными. Красиво. Его взгляд опустился ниже, на припухшие губы и клубящийся около них пар. — Тебе нужно побриться, — прошептал он. Ки Хун фыркнул и открыл глаза, несильно отстранясь. — Можешь не целовать, если что-то не нравится. Он деланно обиделся и с упрёком посмотрел на Ин Хо, но тот лишь несильно ему улыбнулся, вновь ловя его лицо в ладони. Его взгляд смягчился, с горькой нежностью утопая в глазах Ки Хуна, и Ин Хо снова его поцеловал — на этот раз мягко и неспеша, позволяя трепетному чувству расползтись по их телам. Ки Хун почувствовал, что, несмотря на глупость этого странного обмена репликами, улыбается ему в губы, и позволил себе думать, что, возможно, когда-нибудь боль если и не уйдёт насовсем, но обязательно затихнет. Наверно, с Ин Хо всегда будет так: острые и порой совсем противоречивые углы, которые болезненно цепляют, и сглаживающая их мягкость, способная неожиданно вылечить; несогласия, плавно перерастающие в доверие и тишина осторожных шагов друг к другу, в которой хочется оставаться дольше, чем положено.