Forget-me-not

Он не улыбается, у него на это сил нет. Он испытывает глубочайшую вину и сожаление больше года. В его сердце зияет дыра. Его жизнь полна страданий, но он обычный человек и никогда не станет главным героем романа. На него из тени смотрит кто-то, кто вообще безучастен ко всему, но обо всём догадывается. — Каково быть убийцей? — Ошибаешься! — закричал он. Благо, никого рядом не было. — Я не убийца. — Тогда почему ты так не считаешь? Почему ты его избегаешь? Почему ты сам думаешь, что врёшь? А, Дазай-кун? — Я не..! Он обернулся в сторону голоса. Вокруг уже никого не было. *** И утро начинается часу в восьмом, когда Рюноске стучит в дверь, уже готовый к очередным утренним избиениям, матам и скандалам, но нет же, нет. Утро началось часу в восьмом, когда Чуя открывает дверь и вместо всех избиений, набирает в грудь побольше воздуха и говорит простое, но такое сложное «Доброе утро». Привычное утро перестало быть привычным с этого момента. Ему уже не шестнадцать, чтобы не спать всю ночь без последствий. Голова раскалывается. «Доброе утро». Такая простая, но сложная фраза. Кажется, тот, кого Акутагава знал последние полтора года, исчез. Образ разрушился. Рюноске шокировано на него смотрел, и впервые Чуя видел на нём такой спектр эмоций, от удивления до восхищения. Оказывается, парней так легко удивить. — Так ты..? Чуя кивнул. Акутагава завис с одним «Ухты», застывшим на губах. Оба так и смотрели друг на друга какое-то время: Акутагава — растерянно, Чуя — притворившись, что в одну ночь всё вдруг встало на свои места. Накахара видит каждую его реакцию, будто за всё время его паттерны поведения и ответные — Чуи отпечатались у него в мозге, и никакие потери памяти не сотрут. Акутагаве до сих пор кажется чем-то невозможным забыть, как же он, Чуя, прекрасен; думал, это взаимно. Единственное, что он мог сказать, так это: «Я скучал, Чуя…» — Скажи, что это сон, — прошло ещё какое-то время, прежде чем Акутагава вновь заговорил. Чуя ждал, не торопил, ведь знал, что сейчас в его мире многое перевернулось. Акутагава двигался медленно, говорил тихо, нерасторопно и сдержанно, будто боясь, что он проснётся из-за одного резкого действия и это окажется сном. — Это слишком хорошо для реальности… На лице вновь привычное «безразличие», но сердце стучит бешено. И опять без слов. Чуя счастлив, что всё вышло, а Акутагава — просто счастлив. Накахаре нечего сказать. Это было бы слишком хорошо для реальности, если бы он правда смог, а не притворялся. В голове Акутагавы всплыли давние воспоминания о счастливых временах этой семьи, вот только эти воспоминания перестали быть чем-то реальным ещё давно. Но всё теперь неважно. Чуя пожелал ему доброго утра. Когда такое было? Одна незамысловатая фраза — и сколько она вызывает безмерного счастья. Дав ложное чувство надежды, Чуя забывает, что когда-то иллюзия закончится. — Не верится... Чуя кивает. — Не верь. — Скажи, что́ ты помнишь? Акутагава Рюноске, величайший глупец двадцати девяти лет, беспрекословно верит каждому слову Чуи. — Я… плохо помню вчерашние события. Я был пьян. Накахара Чуя, главный лжец, надеется, что всё само собой решится и он как-то найдёт способ восстановления памяти. Как-то… Сейчас всё прекрасно, и Акутагава откапывает в воспоминаниях свои старые чувства, понимая, что ему этого достаточно, чтобы понять, что он снова влюблён, влюблён сильнее прежнего. И уже неважно, как пойдут их отношения дальше, он заново чувствует себя впервые влюблённым подростком. В интересах Накахары было прекратить тоску парня, но откуда ему было знать, что она только усилится? Теперь Рюноске вспомнил, как приятно простое обычное утро, и теперь забывать не хочется. Силы бороться с этим днём сурка появились. Рюноске просто забывается в мечтах о нормальной жизни. И несбыточные мечты не такие уж и несбыточные, кажется. Чуя-дурак даёт ему много ложных надежд. Акутагава смотрит на Чую, и что-то в голове не сходится. Помутнённое сознание не даёт ничего сделать, кроме как усесться на кровать и робко выдать: «Как?» Накахара садится на край кровати, лишь бы не разбудить Аю, смотрит невинно, мол, не в его планах лгать. Ни слово лжи из его уст так и не выходит, к слову. Почему-то врать ему и не получается, потому дрожащие плечи выдают одно неуверенное движение, означающее, что он не знает. И откуда бы ему знать о таком? Ещё минута молчания прервалась вновь словами Акутагавы: — Веришь ли ты, что у тебя проблемы с памятью? Чуя неуверенно кивает. А ведь он правда верил. Ая просыпается и находится в растерянности. Для неё папа точно такой же, как обычно: уже проснувшийся, но ещё не помнящий. <...> За завтраком Чуя поднимает на Акутагаву взгляд, какой-то чересчур безжизненный; будь у него силы, он бы улыбнулся, он бы правда хотел улыбаться, но, как это делается, давно позабыл; она пугается, убегает и прячется за Акутагавой. — Па-апа, он жуть, — шепчет она с возмущённым недоумением, прижимается к нему, а Чуя немного теряется от такой нежданной реакции. Для Аи Чуя странный, потому что не поинтересовался кто она или… она ли это? Для Чуи Ая странная, потому что, ну, должна была уже понять, что отец-то помнит. Акутагава заботливо гладит её по голове. — Я понимаю тебя, непривычное пугает, — обращался он к дочери, но невербально показывал, что эти слова Чуе стоит принять как объяснение. Когда это просто завтрак стал чем-то непривычным? — Но, может, попробуешь обратиться с этими словами к нему? Думаю, ему есть что сказать. И на ушко дополнение: «Только вежливей». Ая кивает; слегка поворачивается к Накахаре. — В таком случае, пап, — она прерывается на секундные размышления, сжимает футболку от смущения... — Я не понимаю, что не так. Ты сегодня какой-то непривычно странный. Чуя удивлённо смотрит на дочь, отпивая глоток чая. Он сейчас совершенно обычный, разве что слегка поникнувший, этого не отнять. Накахара даже отрывается от завтрака. — Что в тебе поменялось за ночь? — Поменялось? Во мне? Не знаю, я точно такой же, как и вчера, хотя… Может, только исполнил одно обещание? Он пожимает плечами, а у Аи в секунду засверкали глазки. Она поняла. Счастливо заулыбалась и захлопала в ладоши, глядя то на одного родителя, то на другого, но не смогла удержаться, чтобы не подбежать к Чуе. — Ты смог! — радостно взвизгивает девочка. — Ты смог! Ты смог! Ты смог! — Ая по-детски запрыгала на месте, взяв отца за руки. — У меня! Самый! Лучший! Папа! Акутагава ревностно посмотрел. — Ая, — строго сказал Акутагава. Она всё поняла и отпустила его руки. На них от соседей поступила жалоба о шуме с предупреждением вызова полиции. Акутагава чувствует себя лишним. Чуя и не смотрит в его сторону, уже чувствуя на ней завистливый взгляд, зная, что должен почувствовать; он лишь доволен счастью дитя, но всё ещё не был счастлив сам. — Я так рада… — она вытирает глаза рукавом. У Накахары остаётся сожаление за свои действия, будто всё это зря, ведь однажды всё равно всё кончится. Волосы спадают, мешают, Ая неожиданно для себя замечает, что кто-то нежными действиями собирает их в хвост. Когда рука была у виска, она заметила, что холодная,— у Акутагавы всегда руки холодные. Значит, он. Резинки с собой не было, потому он просто пропускает пальцы сквозь пряди волос, заправляя передние за уши. Ая повернулась к нему взяв за руки. — Я не ожидала, что обычный день, — говорила она сквозь всхлипы, — из-за одной детали станет случайно одним из лучших в моей жизни. Рюноске нагнулся, чтобы быть с ней на одном уровне. Он и не пытается успокоить: не силён в этом. Но тянет руки к ней. — Вы делаете меня самой счастливой дочерью… Акутагава прижимает её к себе. Жаль только, что объятия с родителями поочерёдны, а не совместны. — Я тоже… счастлив. Взгляд случайно попадает на Чую, он в замешательстве. «Ну всё, всё, — Акутагава утирает ей слёзы, — дали волю эмоциям и хватит». Для Чуи это и «дать волю эмоциям» не сходилось в голове как-то. Проявление эмоций Акутагавы тихое, незаметное. Его будто нет. У него будто их нет. На контрасте с плачущей девочкой так тем более. Рюноске привычно становится около гарнитура, будто бы в кружке кофе что-то осталось. Чуя запоздало оборачивается на звук разбитой посуды, чуть (или очень сильно) потупив реакцию за всё время, но никого уже нет. Вернее, только его и след простыл. Ая вздыхает и на звании главной хозяйки дома (просто главнее беспомощного Чуи) убирает осколки покрупнее. — А что это зна… Не успел он договорить, как Ая начала: — Насколько приемлемым ты считаешь битьё посуды в качестве эмоциональной разгрузки? Чуя впал в ступор. Девочка — гений или родители хорошо воспита… Вспоминая, кто её родители, кажется, первое. Ая затопала ногой на месте с веником и совком в руках. Забавные розовые тапочки с зайчиками лишь трясли ушками в такт. — Ой, я тебя перебила, да? Ну ты прости, но ты дурак просто, хи-хи-хи, вы оба такие! Бьёте посуду, а поговорить никак не можете, ну серьёзно, кто из нас взрослый?! Почему я говорить умею, а вы — нет? Разве так сложно правильно выражать свои эмоции?.. Ая вздохнула от усталости. И если поначалу её тон звучал с некой досадой, то сейчас она весело протараторила всю фразу целиком, активно жестикулируя. Чуя, не вслушивается, пока ест, даже не думает, подобающее ли это слово к тем, кого она называет родителями. Выражать свои эмоции в принципе очень тяжело, ничего она не понимает. Осколки, даже мельчайшие, убраны. Ая за пять минут, кажется, в сотый раз меняет эмоции, так что сейчас спокойно садится есть. Чуя сам не замечает, но где-то глубоко внутри такой же. Он вилкой ковыряет еду. Эмоциональная разгрузка… а ведь Чуя ни разу не видел улыбки Акутагавы и себе не позволял улыбаться. Да и не смог бы при всём желании. Ая пристально за ним наблюдает, хотя он ничего интересного не делает. Кое-как доев, Чуя тарелку закинул в раковину, а после слов Аи «А кто её мыть будет?» и помыл. Тогда же она закинула и свою, похлопав папу по плечу и пожелав удачи. Дверь в комнату с тихим скрипом открывается. Акутагава за столом, тем самым. Что-то читает. Чуя медленно подходит, немного опасаясь за личное пространство: не его ли тетрадь читают? — Что делаешь? — спрашивает как бы невзначай он, оперевшись рукой на спинку стула, немного подглядывая. Акутагава, видимо, перечитав работу в последний раз, дописывает одно предложение, Чуя не всматривается в смысл, но видит его красивый почерк. Ему всё ещё тяжеловато даётся чтение. Лист вырывается из блокнота. — Здесь написаны все мои чувства, — констатирует Рюноске. — Какие — додумай сам, это сейчас значения не имеет. Чуя ещё раз бегло проходится взглядом по листку, даже не пытаясь понять, что эти красивые символы означают. — Описать всё, что думаешь,— хороший способ прожить… нет, понять, что ты проживаешь, — пока Накахара видит на месте его слов какую-то бессмыслицу, он достаёт из кармана зажигалку. — А теперь представь на месте моих чувств твои, — так и хочется добавить «или наши», но он молчит. Зажигалка быстро чиркнула пламенем и была отложена на стол. Огонь вскоре охватывает весь лист от нижнего края и постепенно добирается до верхних. Написанное с каждой секундой становится более бессмысленным. Перевернув лист горящим краем вверх и потушив пламя взмахами, он наблюдал, как оставшаяся часть медленно тлела. Пепел падал на стол. — Видишь, что осталось от них? — Акутагава собирает пепел в ладонь. — И это то, с чем мы работаем. Когда-нибудь из пепла может воскреснуть феникс. А может и не воскреснуть, знаешь? — он сжимает ладонь в кулак. — Стать растоптанным, захороненным. Всё зависит от тебя. И, прежде чем Чуя успеет осознать сказанное, Акутагава уходит выбросить пепел, напоследок вкинув: «Это значит, что я отпустил. То, что чувствовал. Но я всегда тебе готов помочь, если ты решишься создать что-то новое», после хлопнув дверью. Сейчас его слова больше имели смысл для самого себя, нежели для Чуи, но когда-то он к этому тоже придёт. Или Рюноске просто на это надеется. Или он врёт сам себе, хотя где-то в глубине души понимает, что никогда не сможет отпустить. И все его подростково-бунтарские возмущения, что ему нахрен не нужно ничего с Акутагавой, не были услышаны: он просто их не высказал: некому. Но в глубине души знает, что нужно. И он отрицает, что происходит с ним, что сердце ноет, когда и почему. Из кухни слышится ещё один грохот разбитой посуды. Накахара только надеется, что в этот раз он уберёт за собой. — И что это значит? — спрашивает он со скрещенными руками на груди, опираясь на стол позади себя, когда Рюноске входит в комнату. Какой бы умной Ая ни была, объяснение от самого Акутагавы весомей. Как только Чуя осознаёт, что выглядит как ревнивая жена, нашедшая какие-то доказательства в вине мужа, сразу, напрягшись, расставляет руки по швам. Рюноске садится на край кровати, прямо перед ним. — Это проще, чем… пытаться понять, что происходит. Всё это буйство красок эмоций, что где-то глубоко внутри… Всё слишком сложно: я так ненавижу то, что чувствую, и это разрастается внутри меня огромным комком несвязанных эмоций, которые я не умею выражать. Я хочу заплакать, Чуя. От счастья, от безысходности, от печали и радости. Я не умею… Можешь научить меня? Чуя подошёл чуть ближе. Он вытер несуществующие слёзы с уголков его глаз. Делал это так трепетно, будто там что-то было, кроме сухости. — Я не знаю как. Но, знаешь, если так тяжело выносить всё, что внутри, можешь просто закричать. Он посмотрел с самым что ни на есть искренним сочувствием. Он больше всего ненавидел слёзы, считал, что парням нельзя проявлять слабость, и молчал об этом, потому что не меньше хотел заплакать. Чуя без понятия, откуда в них столько силы духа, и будь кто-либо другой на их месте, то давно бы сдался и повесился. Рюноске отдался эмоциям, плотно прикрыл рот, чтобы Ая этого не слышала. Раздался глухой крик: Акутагава выкрикивал всю боль в холодную ладонь. В один момент заболело горло, но эмоциям не было ни конца ни края. Скоро ли, долго ли, но он замолчал. — Полегчало? Рюноске убрал руки и пожал плечами. — Я так счастлив, что ты всё помнишь, но это значит, что умерла моя надежда быть нам вместе. После долгих совместных лет это без следа не пройдёт. Чуя вздохнул и почувствовал себя некомфортно. Усни он, так сразу вся ложь рухнет. Он зевнул. — Любовь только убивает. Тебе жилось бы куда проще, забудь ты меня. Я никогда не хотел влюбляться, но, кажется, однажды сделал это и разрушил не только твою жизнь. Я… — Чуя отвёл взгляд, — не хотел влюбляться, потому что знал, что со мной люди будут страдать. И меньше всего я хотел людских страданий... Акутагава склонил голову в благодарность за честность. — А я хотел лишь быть с тобой… Он хотел взять его за руку, но в последний момент передумал, посчитав это слишком интимным для них. — Отношения это не легко, это сложная работа, но, пожалуйста, поверь, что это не страшно. Это не причинит мне вреда. — Как могу я довериться незнакомцу? Акутагава одёргивает свою руку, будто что-то её медленно жгло до самых костей. — Точно. Прости. Чуя теребит пальцы, на свету поблёскивает кольцо, бросается в глаза, отсвечивая золотом. Он долго думает. — Держи, — он кидает только что снятое кольцо в парня, неожиданно, но даже так тот его ловит. — Вернёшь мне, когда будет подходящее время. «Если», вернее. А пока храни до более подходящего момента. Или человека. Рюноске поднял на него полный понимания, но обиды взгляд: он выглядит удручённо и смотрит куда-то в сторону балкона, и тут уже не понять, чем можно помочь. Даже Акутагаве. — Это значит, я могу попытаться завоевать твою любовь? — Акутагава чувствует себя позорно, когда говорит о чувствах; наверное, потому, что в глазах Накахары так и выглядит, а может и вовсе жалко. Чуя замер. Чего-чего? Он кинул на Акутагаву многозначительный взгляд и ушёл. Что-то в этом было. Где он? В ванной, отмывается от того, что сейчас произошло. Мысли пугают. Вообще ему тут страшно на самом деле. Нет, он не видит тут угрозы для себя, просто ему страшно, что его жизнь превратилась в это; страшно, что он может захотеть сблизиться. Акутагава молчал, когда Чуя вернулся. Никто Чуе не предъявлял ничего за то, что он фактически подросток, но в глубине души это всё равно чувствовалось: между ними пропасть длиною в пятнадцать лет его, Чуи, жизни. Накахара, хоть и познал многое от взрослой жизни, но он всё равно ведёт себя как ребёнок. И никто не решается это обсудить нормально: из Акутагавы и слова не вытащишь лишний раз, потому что он лучше умрёт, чем в очередной раз потревожит и так шаткий комфорт парня своими вопросами, что только будут ставить в тупик, ведь в этом мире нет прямого ответа ни на один из них; а Чуя молчит из принципа. Лишь хмуро пялится в его сторону, думая, как бы высказать всё, что накипело, а Рюноске отвечает пустым взглядом. Атмосфера, мягко говоря, не очень. Чуя смотрит на край стола, где, очевидно, лежит телефон. Он уже явно заинтересован им. Акутагава видит его интерес, но объяснять сейчас, что такое смартфон и чем отличается он от телефона, и почему его смартфон называется айфоном, не хочется. «Я вижу твою печаль. Вижу, что ты ни разу не улыбнулся, а сегодня совсем поник. Пожалуйста, скажи мне, что происходит в твоей голове?» Акутагава чувствовал себя ужасно, понимает, что навязывается. Чуя думает, что всё было бы по-другому, если бы он знал его из записей, сам захотел бы встретиться, узнать, услышать, что между ними было. Сейчас он вынужден. Вынужден с ним контактировать, делать вид, что ему не неприятно, но он так больше не может. Чуе кажется (и сейчас это кажется очевидным), что он влюбился в Акутагаву тогда потому, что был готов к этой мысли. Сейчас он не готов. Не готов вспоминать, что между ними… И он сейчас вполне прав. Рано с ним говорить так открыто о том, что было: он не поймёт. Не поймёт Акутагаву, не поймёт себя, что сделал такой выбор. Всё-таки между тем, кем он является сейчас, и тем, кто влюбился в Рюноске, прошло года два. Акутагава просто хотел бы, чтобы он не винил себя за то, что это было в его жизни… После долгого молчания Чуя отвлёкся и заговорил: — Сейчас то, что было между нами, не является выбором, сделанным мной. Я не имел к этому причастие. Акутагава тяжело вздыхает. Чуя видит всю суть происходящего и повторяет её раз за разом, оттого Рюноске и больно. — Знаешь, почему я ревную? — вопрос даётся с трудом и через силу; он вообще не в тему. Чуя вскидывает одну бровь. — Кому-кому ревновать, но точно не тебе. Ему в принципе не нужен ответ. — Я ревную, потому что, если ты захочешь уйти, я тебя не буду держать; я же знаю, ты хочешь; ты всегда можешь от меня уйти. Вот только… Чуя некогда думал, что не сможет забыть то, насколько любит его. Сейчас и вовсе не помнит, что думал так когда-то, и от этого становится жутко Акутагаве. — …только это будет бесчеловечно по отношению к тебе, и я не смогу быть Обломовым нашего времени? — предполагает Чуя. Бессмыслица какая-то получается. Накахара на секунду забывается в молчании. Он действительно в отношениях бесчеловечен. Интересно, сколько боли он принёс Акутагаве за всё время? А про «Обломова» вырвалось случайно. Чуя не читал ранее его, по крайней мере не помнит такого, да и в принципе избегал литературу, так что знать не знает, что это что-то из книги. Он даже не задумался о значении сказанного, его корнях или о чём-то ещё. Наверное, некоторые моменты остались в подкорке сознания и вылезать оттуда не хотят. — Да. Акутагава впервые почувствовал себя в своей тарелке, когда Накахара заговорил больше, чем он. — Хочу сбежать от тебя; быть с тобой приносит столько боли. Не могу смотреть на то, что с тобой сделал. И что сделал ты со мной… Рюноске медленно кивает, смотря куда-то в пол: — Сбегай. Чуя даже не шевельнулся. Они замолчали. … — Знаешь, — начинает Акутагава, но ничего не говорит: нечего. Молчит. Ему тошно, что он даже не может поддержать того, кого с гордостью зовёт мужем. Звал, вернее. — Ты придурок, — шутливо вкидывает Акутагава, пихая парня в плечо, надеясь, что такая глупость поднимет ему настроение. Когда Чуя с недоумением поднимает взгляд на него, тот невинно смотрит куда-то в сторону, притворяясь, будто ничего не было, но уголки губ намекали на улыбку. — Ты тоже, — обиженно кидает в ответ Чуя, ударяя парня кулаком в плечо, не улыбаясь как-то по-доброму. Может, Акутагава не так плох в поднятии настроения. Обида — злость на себя, естественно. Он мог бы не приводить ничего к тому унылому диалогу, что между ними сейчас. — Тебе хочется забыть те чувства, что и не принадлежат тебе толком? Или хочется, чтобы неприязнь к чувствам ушла? В этой комнате слишком много диалогов. Откровений — ещё больше. Пора прерывать. — Неважно. — Чуя, пожалуйста, это многое значит для меня, не закрывайся. Говори что угодно, только не молчи. Чуя своим последним «Неважно» ставит точку в диалоге. Повисает ещё одно неловкое молчание. Накахара качает ногами и виновато, тяжело, но всё ещё как обиженный ребёнок смотрит в пол. … — Единственная проблема в наших отношениях — то, что я парень? — он добавляет шёпотом, так, что совсем-совсем не слышно: — Тебе из-за этого так мерзко? Может, когда-то Акутагава его понимал. Сейчас, наверное, едва ли понимает, потому этот вопрос задаётся наобум. Но тогда что значит их вчерашняя игра? Как Акутагава может так точно давить на его чувства своим пониманием и одновременно не знать их причину? Это всё просто глупо. — Нет, — перебивает. И Акутагава, обиженно сжимая ткань одеяла, в секунду отпускает её и передумывает говорить. Да, Чуя с недавнего времени гомофоб, но он стал таким только после отношений с Акутагавой, не до. Просто им не суждено было быть вместе. Это какая-то ошибка. Если судьба есть, она, наверное, что-то напутала в своих бумагах. Единственная проблема их отношений — то, что это их отношения: в них есть Чуя. Чуя сейчас не в духе. Он падает на подушку и разбито смотрит на потолок. Они говорят сейчас обо всём и ни о чём одновременно, говорят и молчат, и молчать не хочется, и говорить тоже… — Когда-то ты говорил иначе, — слабая улыбка сопровождает эти слова: Акутагава помнит всё о своём муже. Чуя слабо толкнул ногой парня в плечо, издавая тихий смешок (на большее и не был способен) и слегка краснея от стыда. Наверное, за свою жизнь он сказал ему слишком много глупостей. Акутагава улыбается. Чем больше он понимал эмоции, тем больше он понимал, как он может их использовать. — Как есть… — он минуту что-то раздумывает. Накахара поднимается и садится рядом с ним. — Давай договоримся, Чу: мы оставляем всё как есть, ты смиряешься с тем, что у тебя был опыт с парнем. Это было, это повлияло на твою жизнь, тебе стоит об этом знать, но я не заставляю быть со мной дальше в тех же отношениях, что и раньше. Только дай мне для этого немного времени, чтобы показать, как это было. Я лишь хочу, чтобы ты не избегал своего прошлого. Всё. — Ага… — бездумно соглашается Чуя. В который раз он пытается ему это донести? У Чуи просто отключается мозг. — А теперь давай немного помолчим обо всём, что останется на сегодня недосказанным, — и он без разрешения мягко падает на плечо Чуи. Самое тёплое воспоминание за долгое время, пусть оно продлится вечно… — Надеюсь, ты не против. Чувства странные: видеть, как кто-то, кто влюблён, пытается сблизиться, а ты хочешь лишь отстраниться, ощущается как-то смешанно. Пусть радуется, если ему самому это касание неважно. Сейчас они напоминают бывших в созависимых отношениях. Хотя, может, они такие и есть. Взгляд от скуки загулял по комнате, остановившись на телефоне. — Познакомь меня со своей сестрой.