День первый
1 марта 2025 г., 02:03
Акутагава Рюноске — парень двадцати девяти лет, который ежедневно позволяет супругу себя избивать, потому что так его становится хоть немного жаль. Так безопасней.
Накахара Чуя имеет переходящую привычку называть его старшим, хотя ему самому уже тридцать один.
В Чуе заложены определенные паттерны поведения, на которые Акутагава отвечает заученными скриптами, между которыми иногда возникают неизвестные переменные в духе прохожего с сигаретами, букета цветов и прочего.
От Чуи опасно отходить, это бьёт как нож в печень, но, пожалуй, встать выпить воды до «будильника» ничем страшным не выльется. «Будильник» бьёт в бок в одно и то же время, показывая, что пора вставать. Имея проблемы со сном, Акутагава обычно просто лёжа ждал, когда же его ударят, откинув в стену.
Одеяло немного сползло, когда он принял сидячее положение. Бессонница сказывалась хронической зевотой и усталостью, и чтобы немного прийти в чувство, Акутагава протёр глаза.
Чуя вяло потянулся. Акутагава находил это милым. Милый монстр, готовый убить его при первой же возможности.
Но сегодня всё иначе. Именно сегодня, в субботу, своего рода конец недели, он при правильных действиях может иметь шанс услышать заветное «好き». Сомнительно и как другу, но оно иногда проскакивает. Будто каждую субботу просыпался не незрелый подросток, что воспринимает всё в штыки, а более спокойная версия его, казалось, более вымотанная жизнью. Будто предыдущий опыт сказывается на его состоянии, будто он не помнит не половину своей жизни, а какие-то жалкие полтора года… Возможно скопилась недельная усталость тяжёлым грузом, и у Чуи не оставалось сил злиться.
Хотя всё может измениться. Акутагава вспоминает, как один раз Накахара выбил дверь. Он привык к эмоциональным качелям.
Пока Акутагава наливает себе воду в стакан, он и не подозревает, что Чуя уже проснулся и пытается понять где он. Весь помятый и сонный, Накахара не понимает, что происходит. Одежда на нём не похожа на его, дом не похож на его, тело едва слушается.
Чуя обувает тапочки и перед ним открывается дверь. Они долго смотрят друг на друга и не двигаются. Удивительно, но сегодня Акутагава остался целым.
У них не хватает понимания, что делать в таких ситуациях, поэтому и молчат, намечается неловкая пауза.
***
— Так мы..? — не решается задать вопрос полностью Чуя. Он перебирает все документы и выписки врачей. — Ага. — Галлюцинации, амнезия, травма мозга… — невпопад говорит Чуя. — Прости, мне нужно всё это переварить, — он ещё с минуту смотрит на документы. Потом в отчаянии ещё пять. — Что бы ни было, ты же понимаешь, что это не моя жизнь, не мои отношения? Акутагава понимающе кивает: Чуя всегда так думает, но не часто это говорит. Он всегда поддерживал мнение Накахары — потому он и его муж до сих пор. Ну, по крайней мере когда-то было так. Но он никогда не понимал стремление избежать прошлое: это очевидно было, он сам позже выберет такой путь, так почему бы не постараться понять? Хотя как бы отреагировал сам Акутагава? Не разнёс бы всю квартиру, когда узнал? — Сейчас мне шестнадцать, и мы едва знакомы. Думаю, я это сотню раз говорил, но давай расстанемся. Акутагава спускается с небес на землю. Никаких сегодня 好き. — Ни разу… — опечаленно говорит Рюноске (Чуя зачем-то подметил, что его имя — Рюноске). Наступает тишина. Вообще-то в его голове припоминается один единственный раз, когда он всё же предложил расстаться, но мозг блокирует неприятные воспоминания. Накахара извиняться не собирается, но подмечает что-то странное в этом. Каждый раз действительно что-то отличается, какая-то мелочь или как сегодня… Акутагава чувствует себя хуже обычного. Вся эта неделя очень странная. Чуя сам не свой, например в среду… ох, среда, о ней лучше не вспоминать, слишком болезненно получается. — У меня есть ребёнок? — зачем-то спрашивает Чуя. Всё ведь и так очевидно, но как будто надо проверить. Будто всё это может быть дурацкой шуткой. — У нас, точнее, если судить по документам. Акутагава кивает. Глупо отрицать. Чуя немного морщится, когда берёт в руки чуть ли не справку о браке. Это просто унизительно. На телефон Акутагавы поступает звонок. У Чуи такого нет. У него теперь в принципе нет телефона. Последний раз, когда ему звонили, был почти полтора года назад. Тогда Рюноске перестал отвечать на звонки, сам себе скомандовав одну единственную цель, тогда они и прекратились. Неужто это из-за недавнего визита? Акутагава отвечает, а Чуя примечает для себя необычную форму телефона и отсутствие кнопок. — Я в мафию, по делам, — вбрасывает Акутагава как само собой разумеющееся. Чтобы Накахара всё понял. Рюноске — мафиози. Так просто он становится Чуе хоть немного ближе. Что-то сподвигло его согласиться на задание. Он и раньше уходил из дома, оставив Чую одного: чтобы сходить в магазин, на родительское собрание, изредка — чтобы встретиться с сестрой или друзьями. Накахара кивнул и ждал предложения пойти с собой как нечто само собой разумеющееся. По томимому взгляду Рюноске всё понял, но ничего не сказал. Чуя ждал, пока Акутагава собирался. Акутагаве уходить из дома можно, Чуе — нет. Только иногда, совсем редко, и то, когда опасности нет и его кто-то сопровождает. В мафии всегда опасно, так что лучше его оградить. — Могу с тобой? — не выдерживает Накахара. — Нет, — отвечает Рюноске. Это единственное строгое «нет», которое он может сказать. Накахара проводил его до коридора, дальше, казалось, ему нельзя. Чуя теперь одинок, дверь закрылась изнутри на замок, из подъезда повеяло холодом. *** — Ты сделал ЧТО? — едва сдерживается Коё. — Оставил Чую одного, — повторяет Акутагава. Он практически не сожалеет. Чуя — сильный мальчик. Время стирает болезненные воспоминания. Хотя только сказав вслух, он понял, какую глупость совершил. — Когда я вызвала тебя на задание, я предполагала, вы придёте вместе. Ты хоть представляешь какая это опасность?! Озаки, кажется, готова лично его здесь прикончить, лишь из любви к боссу не позволяет себе это сделать. Рюноске лучше всех знает, как Чуя ослаблен, но почему-то оставил его одного. — Я предупрежу его. Рука неторопливо убирается с ручки двери. Комната, что перед проходом к спальне Аи, разделена на две условные части диваном, а он своей спинкой служит по сути импровизированной стеной. До дивана комната практически полностью пуста, но не в белых оттенках, что не дают спать, а в приглушённых серых. За диваном прячутся несколько вешалок с самой разной одеждой, на одной из которых был какой-то терпкий, стойкий запах, и голова заболела больше обычного. Значит, пора покидать комнату. Хочется просто полежать, но, улёгшись, уже хотелось просто уснуть, а последствия таких действий он не знает. А если он проснётся и забудет всё? Скучно. Что ему тут делать, изучать квартиру? Знать, что находится в доме, в котором проживаешь, имеет хоть какой-то смысл. Главное — не забыть… Чуя осматривает довольно ясную для понимания комнату; смотрит на гобелен, что, видимо, закрывает дверь в гардеробную, потому что он видел с другой стороны вроде бы её же, скрытую за вещами, как и тут. Наверное, был какой-то повод не делать эту дверь доступной, но Чуя не знает и не обращает внимание. Просто смиряется, что гобелен прикреплён на гвоздь над дверью, и больше туда не смотрит. На вещах в шкафу тоже внимание не заостряет, наверное, их так много, что самые нужные положили сюда, а остальное где-то там, в ”гардеробной“, пылится. Единственное, что интересно,— осыпающаяся побелка рядом с гобеленом. Интересно, отчего? Омерзение покрывало его с каждой секундой лежания на совместной кровати тех, кто когда-то звали себя супругами. Не хочется иметь с тем человеком ничего общего, даже одну постель, не говоря уж о доме и ребёнке. «Тот человек» в его понимании отсутствует, потому что он и сам не знает, говорит ли про себя из прошлого (или для него это будущее?) или Акутагаву. Он перекатился на ту сторону, где сам спал,— левую. По крайней мере тут проснулся. Комната пустая, чего-то тут явно не хватало. Или кого-то. Всё же было предпринято решение встать с постели. Чуя в тоске уставше бредёт на балкон. Там прохладно-холодно, в общем, хорошо. Он вдыхает воздух, а выдыхает небольшой клубочек пара. Сейчас ему не нужно ни о чём другом заботиться, кроме себя, но почему эта возможность кажется такой нереалистичной? Он разглядывает разнообразные дома. Скучно наедине с собой, мысли не те лезут. Кажется, его зрение сильно ухудшилось. Везде размытые силуэты, к которым он не привык. В крошечной квартире это не так бросалось в глаза. Теперь Накахара осознаёт, что не помнит, как было раньше. Как он видел без этих размытостей? Он едва видит какой-то странный силуэт на крыше квартиры, что напротив их. Заприметив на себе взгляд, тот человек скрылся. Больше ничего не происходит. Он возвращается в спальню и задёргивает шторы. Кто-то явно за ним следил. Он чувствовал взгляд на себе. Из комнаты слышна мелодия. Накахара проверяет ящик, из которого всё доносится, и видит входящий звонок на очень знакомом телефоне. Хоть что-то знакомое в этом доме. Он берёт трубку. Это Акутагава. Они оба молчат, непонятно чего стесняясь. Неловко. — Слушай… — Приедь ко мне, — перебивает Чуя. Он просто чувствует себя не в безопасности и не в привычном состоянии. — Дай мне пять минут. Он отключился. Накахара проверил сообщения на телефоне. На нём три непрочитанных сообщения от контакта «Акутагава Рюноске» С сердечком. Буэ. «Пистолет на верхней полке шкафа» «Просто на всякий случай» «Отпиши в течение минуты за положение в доме, иначе буду волноваться». Несколько минут назад. Действительно волновался. Чуя проверил: среди простыней в шкафу действительно был пистолет, но что за нелогичное для него положение? Акутагава не соврал, вернулся в точности в пять минут. Чуя иногда его боится. — Что-то случилось? Голова болит? Накахара медленно кивнул, массируя виски́. Он прав, ведь у него голова болит вечно. Вообще его голос не так провоцирует мигрень, он скорее успокаивает. Это ему нравится. — Давай я сделаю чаю, тебе полегчает. Чуя берёт в руки горячий чаван. Ему теперь больше сонно, чем плохо, но всё ещё тревожно. От чая должно стать лучше. Они в тишине пьют чай с одной только разницей в том, что Акутагава накладывает себе в чашку четыре кубика сахара и спокойно его размешивает, будто в этом нет ничего необычного. Чуя с удивлением на него смотрит. Кто вообще кладёт сахар в чай? — Привычка из бедного прошлого, — отвечает он раньше, чем прозвучит вопрос, отпивая чай. — Столько лет прошло, но до сих пор кажется, что сахар — признак достатка, вот и… не могу иначе. Чуя грустно почти улыбается и кивает. Он немного успокоился от этой картины. Сам не знает почему. Ая тоже спокойно отпила свой абсолютно несладкий чай. — У меня тоже так, — признаётся Накахара, поглядывая в придерживаемый чаван. — Иногда я тайком ем сахар, просто без ничего. Раньше он казался мне такой редкостью… — Так вот куда девался сахар, я-то думал это я или Ая… Точно, они же вместе жили. Значит, привычка осталась, и он подметил её всё-таки. — Эй! — звучит обиженно из-за угла стола от Аи. Акутагава потрепал её по голове. Она подсела совсем рядом к Чуе, но так, чтобы и Акутагаву было удобно видеть. Даже в обыденных действиях было почему-то видно, как она любит родителей. Ая время от времени незаметно подвигалась к Чуе поближе. — Считаешь еду? Тоже привычка? — он узнал это только потому что самому знакомо. Кажется, они стали чуточку ближе. Чуя с удивлением подмечает что-то общее в них. — Да… Кажется, мы можем уйти из прошлого, но не прошлое из нас. Чуя кивает и отпивает свой матча. — Жаль только, что не ты, Чуя, произносишь эту мысль. Накахара сути его слов не понял. Ая опять подвинулась к нему. Он резко повернулся к ней с ‘устрашающим’ «Бу!» схватил за бока и начал щекотать. Ая вскрикнула, громко засмеялась и попыталась оттолкнуть его от себя. От смеха на глазах выступили слёзы. Акутагаве было приятно наблюдать за этой картиной. — Ну всё, прекрати! Прекрати, пап! — крикнула она, перебиваемая собственным смехом. Чуя вскоре действительно прекратил. Она пересела к Акутагаве и улеглась головой на его плечо, показав язык другому папе. Чуя, немного подумав, попросил Акутагаву и себе добавить кубик сахара. Для пробы, каково это. Матча с сахаром? А почему бы и нет! — Смешно, что, несмотря на достаток, мы до сих пор гонимся за такими мелочами. Чуя отпил чай. На самом деле это не так уж и плохо. Почти как добавленный мёд. — Хорошо хоть Ая не знакома с тем, с чем знакомы мы… Он похлопал ей по голове. Ая довольно улыбнулась. Совсем не понимает, глупышка. Ко второму и третьему глотку чай начал становиться привычным. Чуя начал привыкать к сахару. — Лучше? — Теперь да. Телефон снова звонит. Акутагава решает отклонить, но в последнюю секунду Чуя накрывает его руку своей. Он понимает, какого рода этот звонок. Хотя бы ради него… — …Ответь. Мафия, два часа спустя. Акутагава в кабинете долго, вдумчиво смотрел в лист бумаги, куда записывал всё по делу. Его финальной зацепкой является Накахара Чуя, тот, кого он в жизнь не посмеет этим побеспокоить. А Ая была всё это время дома. Что-то читала или рисовала, скорее всего. Время близится к полудню. Она стучится в комнату. — Заходи, — безразлично говорит Чуя. Ему не принципиально, кто именно стучится. — А где папа? — Ая медленно открывает дверь, налегая на неё, что та аж поскрипывает. — На работе. Он сейчас очень занят. Ая немного виновато покачивается на ногах. — А мне через час на занятия… — с намёком тянет она. Чуя в очередной раз вздыхает. Нужно что-то придумать. — Давай мы начнём собираться, и, если Акутагава не придёт вскоре, мы пойдём вдвоём? Она кивнула и ушла. Накахара надеется, она сама знает куда идти. Он улёгся, подумав, что соберётся когда-нибудь потом. Во всём приходится полагаться на других. Было только что-то душевно тяжёлое в его чувствах, никакой лёгкости. Казалось, ежедневная безработица работает больше как истощающий депрессант, что забирает все силы, а не как, пусть и не совсем заслуженный, но положенный отдых. Чувствовалась усталость, безвыходность и безысходность. Может, Акутагаве об этом рассказать, может ли он с этим что-то придумать? Что? «Выскажись мне, тебе станет легче»? А может действительно высказаться? На краю стола лежала тетрадь с надписью «Пожалуйста, обязательно прочитай меня, Накахара Чуя-сан». А ведь он действительно начал читать. Странно, Акутагава не говорил ему об этом. Читая её, он замечает, как тон становился более обречённым, что нельзя было не заметить. День за днём вырисовывается и пропускается одно и то же. В первые дни всё было написано очень красивым — и явно не его — почерком. Он был слишком каллиграфическим, чтобы его было понятно читать, всякие незамысловатые, систематические завиточки, рюши, линии… Чуя приблизил тетрадь к себе и откуда-то с конца выпал листок. Он, подобрав, машинально начал вчитываться. «Полтора года с травмы Чуя-сана, с каждым месяцем ему становится всё лучше, нельзя не быть безмерно счастливым относительно этого факта». Чуе сразу заметился странный слог письма и какая-то отстранённость, будто всё написано от третьего лица. Но это же мысль Акутагавы, так? Он действительно счастлив? Бред, не представляется это. Может, Чуя драматизирует, но ничего трагичнее в жизнь не встречал. Быть в цикличных отношениях с одним сюжетом — удручает до боли; следить и создавать этот сюжет, не имея возможности что-то сделать,— совсем другое. Два огромных, несоизмеримых вида боли. Почерк совпадает с тем же, что был в самом начале тетради. Теперь очевидно, что своим каллиграфическим почерком Акутагава всё-таки писал за него. Но мысли были Чуи. Наверное, Чуя просто диктовал. С чего вообще его должно интересовать, что это за чужеродная запись в собственном личном дневнике? Тем не менее собственная причастность интригует, он решает дочитать. «Тогда ему было безмерно плохо, ему нужен был постоянный уход во всём; надежд поначалу не было. Первые полгода он пролежал в больнице, дальше врачи, отчаявшись, позволили взять на домашнее попечение. Наверное, у них уже не было надежд. Ни у кого, собственно, их не было. Но всё становилось лучше. Как только Чуя-сан начал нормально функционировать, естественно появилось желание сепарироваться от меня». У Чуи есть ощущение, что огромный, довольно важный пласт информации, просто упущен. Письмо становилось всё более личным. «Я всё понимал и почти не был против, но хотел только, чтобы он попытался понять, а не отрицать своё прошлое. Если Чуя-сан это читает, прошу прислушаться к моим словам. Один день провести со мной так, как это было раньше, и уже тогда решить. Если не понравится, то его воля уйти, я готов ему снимать квартиру, средств для этого предостаточно, пусть не переживает и не винит себя в этом. Просто ты должен понимать все риски. Одному тебе будет очень тяжело, а я готов нести эту ношу на себе за просто так. Чуя, — личное обращение после той отстранённости показалось Чуе слишком личным, — пожалуйста, я просто хочу, чтобы ты меня услышал, не больше. Я никогда не сделаю тебе больно, просто раз запиши, что это не так страшно, и я успокоюсь. Если ты сам себе “скажешь”, может, ты будешь чуть более восприимчив к своему прошлому. Я знаю, какие у тебя ужасные мигрени, которые буквально валят с ног, поэтому не хочу тебя отпускать и ищу аргументы остаться». Чуя пошатнулся из-за боли в голове. Эта запись стала своеобразным её триггером. Он зажмурился, и на секунду стало чуть легче. «Подробности узнавать у Ацуши-куна». Чуя вкладывает лист обратно и закрывает тетрадь. С чего бы ему быть согласным? Но всё же, да, он был прав, часть ценной информации была опущена, и это что-то знает… кто такой Ацуши-кун вообще? Какое-то время подождав и отойдя от смущения, Чуя обратно её открывает, уже где-то среди своих записей, пытаясь привыкнуть к своему корявому почерку. Тихая, безутешительная игра в жизнь его устраивает больше. Перспектив только меньше, и будущего нет. Кажется, десятого декабря он сам себе намекнул, что является боссом. Так значит, это правда? Накахара, кажется, в шаге от того, чтобы быть не против попробовать разок попытаться понять платонические отношения. Что-то же в нём было. Что-то такое, что когда-то давно зацепило Чую, что они не просто начали встречаться, а решились вступить в брак. Пусть даже Чуя не помнит этого и сейчас они друг другу чужие люди, это было, и отрицать глупо. У Чуи были отношения с парнем. Тут меньше, чем словом «пиздец» не обойтись. Акутагавы всё не было, хотя прошло ещё полчаса. Наверное, действительно занят. — Па-па! — зовёт Ая. Наверное, пора выходить. Из интересных фактов, что Чуя о ней помнит: у неё тоже фамилия Накахара. Он уже переоделся в первое, что попалось под руку: мятая рубашка, джинсы, пальто. Он не знает, это свои выцепил или Акутагавы, но в шкафу всё было огромным, пришлось даже штаны приталить ремнём. — Я собралась. Ая быстренько крошечными ножками спускалась по ступенькам, несмотря на увесистую сумку у неё на плече. Чуя закрыл дверь её ключом. — Папа, ты сегодня такой красивый, — внезапно замечает она и после хихикает: — но помятый. Чуя Накахара, 31 год, полжизни стажа в одной из серьёзнейших организаций города, если не всей Японии, уважаемый мафиози, был осмеян девочкой за мятую рубашку. Мда. И даже не поспоришь. Чуя не совсем оценил комплимент, просто гладить сегодня особо не хотелось. Смысл тратить на это время? А на что-либо ещё, если он завтра всё забудет? Может, есть смысл в том, чтобы жить ради кого-то? Или это она про лицо… — Зачем ты надел штаны другого папы? Ая опять хихикнула. — Прости, я так сказала, будто он из другого мира. Ну, знаешь, когда дома всё мрачно и скучно, ты приходишь к другому папе из другого мира, и он тебя развлекает. В книжке вычитала. Хотя, в таком случае, другим папой был бы ты, お父 Акутагава さんтакой скучный, только ты ему это не говори. Чуя ухмыльнулся. Так Акутагава всегда таким был? Она взяла себя за плечо. — С тобой всегда было… весело… Я знаю, сейчас тебе со мной не интересно. Она растрогалась. Чуя отчуждённо на неё посмотрел. — Я знаю, ты не плохой папа. Просто тебе сейчас не до меня. Мне お父 Акутагава さん говорил. Вам обоим сейчас не до меня. Если бы был способ всё вернуть, я бы... Я бы всё... Ая совсем заплакала. Чуя сам не заметил, но по какой-то привычке он обнял её и начал успокаивать. Родитель хренов. — Всё хорошо, — пусть хорошо не было. — Я рядом, — пусть он отстранялся, — всё обязательно наладится, — когда никаких перспектив нет. Он растерял весь свой многолетний опыт поддержки. — Я знаю, у всех бывают трудности. Как девочка, с которой я дружила, вчера была в плохом настроении и нагрубила мне, — она переводит взгляд на Чую. — Я не обиделась. Я знала, что у неё был тяжёлый день. Так и у тебя. Я не обижаюсь на тебя, папа. И даже на то, что ты не помнишь моё имя. Чуя усмехнулся, и Ая взяла в свою ручку — его. — Прости, вот такой вот я… Ая крепко его обняла, затем отпустила и со всхлипами выдохнула. Раз папа сказал, что всё будет хорошо,— значит, правда. Проходящие мимо осуждающе смотрели. Картина, где маленькая девочка плачет, а мужчина пытается её успокоить, всегда вызывала отвращение. Когда-нибудь Чуя привыкнет. — Успокоилась? — он рукавом пальто вытер ей щёки. — Пойдём? Ая кивнула. — Ты не против, если сейчас я буду в своих мыслях? Ая ещё раз кивнула. И вот она о чём-то опять болтает, Чуя опять не слушает. Он задумался о своём. Смысл ему пробовать что-то с Акутагавой, если у этого нет ни будущего, ни прошлого? Судя по датам, он писал это либо вчера, либо недавно на днях: Чуя не уверен, какое сегодня число. Последняя запись казалась трагичной. Ая куда-то его ведёт, он лишь следует. Если он хотел не спать какое-то время, чтобы найти способ решить проблему, и проснулся, то, очевидно, всё провалилось. Но если он попробует ещё раз… может, когда-нибудь у него выйдет. Вопросов оставалось много. Были ли ещё подобные попытки? Что случилось, что он принял это решение, и почему только сейчас додумался? Кто такой Ацуши-кун? Его приятель? Почему он знает обо всей ситуации, а Чуя нет? Улочки украшали малознакомые дома и здания. Когда-то он здесь был, наверное, как и много где — проездом, куда-нибудь на задание, вроде. Тут всё теперь по-другому, незнакомо. Представляет ли он свою жизнь без мафии? Вряд ли. А нужен ли такой расклад? Нет ли смысла подвинуть это куда-то на второй план? Бр-р, ну уж нет, что за мысли, позволит быть чему-то близко — он смотрит на Аю — сразу себя погубит. Мафия рано или поздно вернётся в его распорядок «одного дня», впишется в расписание между унылым ничегонеделанием и бессмысленным отрицанием всего. Ая резко остановилась, Чуя чуть не врезался в неё. — Мы пришли! — громко говорит она. Чуя секунду стоит ступором. — Тогда… удачи тебе с твоим… китайским? — Фигурным катанием, — поправила Ая. Чуя оглядывается на здание. Точно. Каток. Плохой из него родитель, правда плохой, он сочувствует Ае. — Постараюсь запомнить. Эта фраза вырвалась совершенно случайно. Чуя прикрыл рот. Девочка вмиг стала грустной. — Обещаешь? Вздох. — Сделаю всё возможное. Дома одиноко-хорошо, Чуя распивает Le Grand Noir Cabernet Sauvignon из запасов. В его время оно стоило трикрат дешевле, но откуда ему знать об этом? Странно, он почему-то засматривался на Мартини, хотя в обычной жизни белые вина не пьёт. Он перечитывает снова записи и уже не на шутку решает повторить опыт. Не спать всего лишь ночь или две и потратить время действительно с пользой. Он отрицает, как сердце обливается кровью, вспоминая слёзы Аи. Сам понимает, что где-то глубоко внутри хочет видеть её счастливой. В другой части квартиры слышится открытие двери. Наверное, это Акутагава пришёл. Чуя идёт его встречать. Разувшись, Акутагава слышит чьи-то шаги. Настолько к ним привык, что умеет их различать. Эти — Чуи. Накахара запоздало поздоровался, Акутагава — и того позже. Хм, а Акутагава ведь… ценный источник информации. — Да, здравствуй… — повторяется Чуя, опираясь на стену странным образом, и примечает что-то странное на нём. — Не хочешь выпить? — По какому поводу? — он скидывает сумку на тумбочку у завешенного зеркала. — Просто. Подумал, тебе будет интересно сыграть со мной в «правду или выпивку». Акутагава усмехается. — Умеешь же подкупить… Чуя довольно кивает. — Буду непременно ждать тебя у себя в комнате, — он долго изучающе на него смотрит, пока Акутагава позволяет и не двигается. Чуя близко подходит. — Стой, у тебя тут… — он провёл рукой по вороту его рубашки. — Что там? «Жучок? — подумал Чуя. — Но кому и зачем? И почему именно сегодня?» Смысла не было нагружать этим Акутагаву. — Да так, соринка. Чуя незаметно раскрошил жучок, расправив второй рукой ворот. Акутагава так и не двинулся. Они так долго стояли, Чуя от дискомфорта отвёл взгляд, но Акутагава смотрел прямо на него. В тишине был слышен каждый шорох, даже дыхание. Чуя убрал вторую руку, она зависла в воздухе где-то недалеко от Рюноске. Акутагава прокашлялся, и Чуя пришёл в себя. — Я пойду всё подготовлю, — откланялся Чуя. Как только дверь в комнату закрывается, Накахара опирается на неё и медленно сползает, неглубоко и медленно вдыхая, быстро выдыхая. Это были самые противоречивые и сложные полминуты. Акутагава заходит, когда Чуя уже успокоился и разлил по бокалам вино, чтобы не показать, что уже немного выпил. Какой-то странный запах сопровождает комнату. Рюноске садится рядом, чокается с бокалом без владельца и выпивает залпом из своего. — Что ты делаешь? — удивляется Чуя. — Это чтобы быть открытее. Тем более, ты же пил без меня, так? У Чуи бровь дёргается. Заметил всё-таки. Акутагава, когда был рядом, просто заприметил лёгкий флёр, тот, который ни с чем не спутаешь. Чуя немного выпил. Совсем чуть-чуть. Накахара доливает ему. Бутылка становится полупустой. — Не думаешь, что это скучно? — Что? — Чуя удивлённо переспросил. — Нам будет мало одного вина на двоих. Чуя хмыкнул. Если в своих корнях он ещё сомневался, то Акутагава по виду на все двести процентов чистокровный японец. Японцы быстро пьянеют. Неужели он так уверен в себе? Или какой-то опыт? — И что ты предлагаешь? — Мартини? — так в тему спрашивает он. Может, в какой-то вселенной Чуя и согласился бы, но нет. Ага, в той, где он узнает, что это любимый напиток его парня. Как жаль, что сейчас они не в тех условиях и обстоятельствах. — Предательство, — кидает Чуя. Акутагава пожимает плечами. — Может, соджу? Чуя недолго думает и соглашается. Всё равно он в любой момент сможет отказаться и пить, и отвечать. Бояться нечего. Хотя… пить в компании малознакомых людей — дело гиблое. И вот он опять один. Эта привлекательная маленькая коробочка, с которой сегодня разговаривал Акутагава, осталась лежать рядом. Чуя долго, пристально на неё смотрел, но чего он от этого ожидал? Он взял её в руки и включил. Коробочка среагировала, включился экран, недолго отсканировав лицо, затем что-то случилось ещё, Чую буйство красок анимаций потрясло, но он не сразу среагировал выключить. Дверь со скрипом открывается. Чуя роняет чудо техники экраном вниз, Акутагава входит, и слышится только «Двигайтесь прямо. Через сто метров поверните направо» роботизированным голосом с большими паузами. — Что произошло, пока меня не было?.. Чуя выпивает. Так, заранее. Акутагава не переспрашивает, просто поднимает и выключает телефон. Минуты две проходит, пока он переоденется, соберётся и, наконец, усядется на кровать. Чуя уже наливает себе ещё. Рюноске был прав, когда говорил, что им будет мало. Только пить на пустой желудок как-то не комильфо. — Как день прошёл? — если Чуя спрашивает, не обязательно, что интересуется, просто составляет фон беседы. Не сразу же начинать с тяжёлых вопросов. Трезвый Акутагава вряд ли расколется да и к тому же, возможно, вообще решит закончить игру. — Сумбурно, — расплывчато отвечает Акутагава, хотя ему есть что сказать. Какой вопрос, такой и ответ. — А ты как? Это уже больше похоже на простую беседу, чем на игру в «Правду или выпивку», но они знают, что делают. Чуя выпивает, что уже говорит о многом. Алкоголь приятным прохладным вкусом проходит по горлу. Рюноске сочувствующе кивает. — Ты же знаешь, что в правилах можно максимум два раза подряд выпить? — Знаю. Ты вполне можешь воспользоваться этим. Не может, Рюноске прекрасно понимает. Чуя только и хочет убедиться в том, какой Акутагава плохой, всё делает ради каких-то своих целей, хотя Акутагаву действительно больше волнует, как у Чуи дела или настроение. Да, у него есть что спросить, но совсем немного. Он знает, что спросить что-то хочет Чуя, и что-то серьёзное, раз для этого нужно выпить. Он бы просто так не пригласил Акутагаву. Или он принял его просьбу?.. В любом случае Рюноске готов ответить почти на любой его вопрос, лишь бы только Чуя интересовался. — Я хочу узнать, что это за устройство, — он указывает пальцем на смартфон. — Обычный телефон, только сенсорный. Хочешь, научу им пользоваться? Чуя долго думает. — А в чём его преимущества? — По большей части доступ к Интернету. Сам знаешь, можно всё узнать и получить. Точно. Чуя ударяет себя по лбу. Интернет. Акутагава с вопросом на него смотрит, но не спрашивает. — В этом нет необходимости. Я же всё забуду, — Чуя изобразил притворную печаль. Не планирует он засыпать. Забывать то есть. — Твой черёд. Акутагава кивает. Следующий вопрос отличается от предыдущих своей обязательностью. Чуя должен на него ответить. Причём они как-то в голове сговорились, что отвечать должны правдиво. Увильнуть, схитрить — другое дело, они мафиози, иначе не умеют. Тут вопрос в другом: будет ли Акутагава, зная обязанность Чуи ответить, задавать серьёзный вопрос? И, если да, то Чуе заранее стоит разочароваться в “своём” муже — человек, которому был бы дорог Чуя, давить не стал бы. Акутагава немного думает. В доме совсем тихо. — Ты́ Аю на секцию отвёл? — Да, — скрывать нечего. — Она сама знает дорогу, не знаю, зачем кому-то нужно её провожать. Акутагава вздыхает. Глупый Чуя, нельзя ему одному... Накахара тоже чувствует облегчение после вопроса. — Пусть даже она может сама, ей нужно внимание от обоих родителей, — он хотел бы положить руку на его ладонь, чтобы донести важность своих слов, но видит это бесполезным. — Не можешь быть со мной — я понимаю, только, пожалуйста, совсем немного уделяй внимание ей… — он смотрит, как Чуя убирает руку. Акутагава что-то недоговаривает. — Если с ней что-то случится… — немного невпопад вставляет Рюноске. — Я себе этого не прощу. Потерять Аю — означает потерять что-то важное из их былых отношений. Акутагава не может себе этого позволить, она слишком ценна. Он поднимает на Чую свой взгляд, и в нём читается: «Или с тобой…» Очередь Чуи. Он долго думает какой бы вопрос задать, чтобы и не очень личный, и всё же глубже предыдущих. — На каком задании сегодня был? Акутагава берёт бокал, подносит его к губам, Чуе кажется, что сейчас он случайно попал куда нужно. Накахара с странным выражением лица кладёт руку на его и убирает бокал от его лица. — Нет-нет-нет, ты ответь. Запрещают ли такое правила? Кто знает. Чуя ненароком показал своё преимущество, которое сам не видел, и почувствовал его. Акутагава отставил бокал. — Допрашивал жертв одной болезни. — Болезни? — удивился Чуя. — «Чумы». Года два назад началась эпидемия галлюцинаций среди мафии, после которых обязательно случалось что-нибудь… ужасное. Чуя ошарашен, у него расширяются глаза в удивлении. Он отчётливо помнит, что сегодня видел документ от врача, подтверждающий его галлюцинации. — Это связано со мной, да? Почему ты не сказал такую важную вещь? Почему ты всегда умалчиваешь всё, что связано со мной? Чуя, поддавшись эмоциям, схватил его за плечи. В голосе прозвучала слышимая обида, Акутагава не понимал, где Чуя успел её набраться. Он где-то спалился? Проговорился? Чуя что-то заподозрил? Рюноске выдыхает, пытаясь успокоиться. — Я всё говорю, как тому приходит время, — он начинает медленно, мнётся, но постепенно его слова становятся всё решительней, отточиней и грубей. — Я не готов о некоторых вещах говорить, потому что это напрямую связано со мной. Мне больно ворошить старые воспоминания, сыпать соль на раны, зная, что никто из нас не хочет слышать ответы на сложные вопросы. Накахара отпускает его и не глядя отпивает вина. У Акутагавы своя, нелёгкая ноша, которую ему приходится выносить в одиночестве, наверное, он редко о таком говорит, и сейчас открывается перед Чуей. Но у них совсем не та ситуация, где равные отношения, в которых оба высказываются и получают поддержку. На что он рассчитывал?.. — Я видел, как самое дорогое мне умирает, — продолжает он после небольшой заминки, — а потом воскресает вновь. И я просто не хочу вспоминать это. Ты не знаешь каково это, оно и неудивительно, ты просто ребёнок. Шестнадцатилетний ребёнок в теле близкого мне человека, притворяющийся им. Ты сам-то, готов знать ответы? Прошерстить все самые тёмные моменты души, прошлого и будущего. Очнись, Чуя, это не квест, где тебе нужно всё узнать, я не NPC для получения информации, перестань играть с моими чувствами, ты определись, ты хочешь отстранить прошлое или узнать его получше? Чуя двояко на него посмотрел. Было в пьяном взгляде что-то похожее на отвращение и обиду, но Акутагава разглядел там сплошное сожаление такого же напрочь разбитого человека. Чуя похлопал его по плечу — за последние полтора года это была его лучшая поддержка — и устремил свой взгляд куда-то на серьгу на правом ухе Акутагавы, отвлекаясь на её готическую роскошь. От него ждут ответ. Ответ значит многое. Если Чуя скажет, что не готов, то всё это закончится, если ответит, что хочет узнать прошлое, то это будет значить, что он примет Акутагаву и подпустит его к себе ближе. Оба варианта выглядели сомнительными. — Хорошо, — переводит взгляд ему в глаза Чуя. Он максимально многое обдумал за кратчайший срок. — Я говорю тебе, что хочу узнать прошлое получше. Только пока сегодняшний «я» будет жить. Акутагава кивнул. Он выжидающе смотрит на Чую, сцепив руки на колене. Будто что-то должно сейчас случиться. Накахара теряется в реакциях собственного тела, не понимая, да что же с ним, чёрт возьми, такого стряслось? Неужели его чувства были настолько сильны, что пробились даже сквозь тьму неведения? На безэмоциональном лице Акутагавы и вздрогнувшие брови говорят о буйстве содрогнувшихся чувств внутри. Чуя, чтобы усмирить пыл, обдувает воздухом его лицо, заставляя Акутагаву щуриться. Из его рта пахнет притупленной свежестью утренней зубной пасты, интересно, он вообще обедал? — Какой же ты придурок… — комментирует Акутагава, но в его словах злобы не было замечено. Он к колкостям привык. Под пристальным взглядом хочется отвернуться или вообще потеряться. Возникает сомнение: а надо ли это? Зачем ему что-то знать, если он всё забудет? — Я не вижу смысл в своих действиях. Ни в информации, ни в чём-либо ещё. У моего прошлого нет будущего, у настоящего нет прошлого. Значит, и у настоящего нет будущего. Скажи, ты ведь тоже считаешь, что каждый день моя жизнь обрывается, и этому нет конца? Акутагава молчит. Соврать язык не повернётся, но говорить правду будет больно. Никто так и не понял, что они оба в этом не правы. — Расскажи, что у тебя на душе? Это всё их дурацкая игра в «Правду или выпивку», да? Они всё ещё играют, поэтому Акутагава спрашивает? Или ему искренне интересно?.. — Я потерян. Я будто сломлен изнутри вручную по косточкам… — он спокойно мог бы не говорить, оставить всю ту боль при себе, но с первой фразой мозг даёт осечку, и он решает говорить дальше, будь что будет. — Я так надеюсь, что это дурацкая шутка, которая слишком далеко зашла. Это не может быть реальностью. Моё тело не такое, я так себя не веду, так не общаюсь, с такими не встречаюсь. Скажи, что это шутка, прошу, пока не поздно. Акутагава молчит. Он всё время молчит. — Стресс, апатию, тревогу. Достаточно? Акутагава хотел спросить причину каждого из чувств, но всё казалось таким очевидным. Он опять промолчал. — Я чувствую себя морально выжатым изнутри, будто всю мою энергию, все мои эмоции безжалостно отобрали. У меня нет сил, только мысль о том, что всё может измениться, помогала. Сейчас даже она не спасает. Я потерял смысл. Я беспомощен и глуп, а моё тело гниёт, скажи, зачем я живу? Акутагава не мог этого знать. Никто, кроме Чуи, не мог. — Гниёт? В каком смысле? Чуя неуверенно протянул руку, покрытую старыми шрамами. Акутагава беспомощно вздыхает и гладит его запястье. Он без комментариев открывает один из ящиков, кажется, второй. Сейчас никакие упрёки не помогут. Держа бинты в одной руке, он несильно надавил на кожу в районе старого овального шрама. На ней осталась вмятина и не сходила, и, если бы кто-то попытался поддеть кожу ногтем, он бы сцепил с неё кусочек. — Прости. Чуя ничего не чувствовал, ему не было больно. Цвет кожи в том районе был нездоровым. Акутагава начал перебинтовывать запястье. — Чёрт, я теперь как Скумбрия буду… — вздыхает Чуя. — О, а ты знаешь Дазая? — внезапно интересуется он. Наверное, должен знать, он же, скорее всего, ещё бо́льших высот добился в мафии. — Знаю, — отвечает Акутагава, больше заинтересованный его запястьем. Он не поднимал на Чую взгляд, тот видел только его ресницы. Интересно, а в каких отношениях были Акутагава с Дазаем?.. Рана с неадекватной болью реагировала на каждое касание бинта, но Чуя терпел. Рюноске завязал на двойной узел бинт и слабо похлопал по запястью. Чуя осмотрел руку, пару раз сжал и разжал её в кулак, проверяя ощущения. Акутагава поднял на Чую свой взгляд. В тусклом освещении он казался свирепым. Накахара заметил, что, схватив его запястье в конце, он как-то не собирался отпускать. — Это не твоя кожа. Чуя нервно сглатывает. Ему послышалось, или он правда такое сказал?.. Может, это его галлюцинации? Какое-то время молчание заполняет комнату. Слышно беспокойное, громкое дыхание Накахары. Он хочет выпить ещё. Акутагава отпускает. — Ты чувствуешь какую-то пустоту внутри, будто от тебя прежнего ничего не осталось, поэтому ты говоришь, что это не ты? Я тебя прекрасно понимаю, — продолжает тему Акутагава. Теперь точно не послышалось. Чуя облегчённо выдохнул. Это «Я тебя понимаю» всегда как камень с плеч, оно становится спасательным кругом, говорит, что есть ещё кто-то, кому хотя бы можно высказаться. Хотя он точно не понимает. Чуя поднимается, переминается на матрасе и потирает глаза. Он чувствует необходимость выпить, поэтому глотает ещё вина. С такими темпами оно скоро закончится. Единственное, что остаётся привычным и знакомым в этой новой обстановке — его аромат и вкус спелой смородины, ликёра и специй. — Так внезапно быть вытянутым из зоны комфорта без возможности вернуться — очень болезненно. Это изматывает и убивает, неудивительно, почему ты испытываешь некую… апатию? — Чуя кивком подтвердил слова Акутагавы. Апатию. — Я стараюсь что-то с этим делать, но, пока ты не сотрудничаешь, мне тяжело. Можешь сказать, что я могу сделать, чтобы унять твою печаль? Чуя пожимает плечами. Он не знает. Накахара чувствует себя странно, иногда Акутагава говорит, словно робот, иногда — как его личный психотерапевт. — Послушай, мы найдём способ из этого выбраться, доверься мне, пожалуйста, всё обязательно будет. Чуя верил. У него нет другого выхода. — А по поводу задания… ты мой последний ключик к его решению и единственная подсказка. Но ты ничего не знаешь о том, что было. Как только мы вернём тебе память, я сразу же вернусь к вопросу задания. «Чума» стихла, но кто знает, когда она вернётся вновь? Акутагава заметил отрешённость Чуи. — А ты? — Что «я»? — Что ты сейчас чувствуешь? — повторил Чуя. Акутагава удивился личному вопросу. Он долго думал над формулировкой. — Спокойствие и глубочайшую тоску. На самом деле Рюноске долгое время чувствовал только апатию и отвержение этого мира. Самый дорогой человек теперь противился ему, а дочь без Чуи казалась ненужной, но он всё равно давал то, что мог, и никогда не расскажет об этом. — Сочувствую. Он на несколько минут замолчал. — Всё в порядке? Хочешь ещё поспрашивать? Мы будем переносить твои воспоминания изо дня в день, так ты будешь жить одну жизнь, от этого тебе должно полегчать. — Да, вообще были ещё вопросы… Акутагава подвигает ему ручку и тетрадь. — Спрашивай. — Я действительно босс Портовой мафии? Акутагава на секунду застыл. — Да, Чуя, — тяжело вести себя наравне с тем, кто выше по статусу. Хочется использовать вежливые суффиксы, но когда-то Чуя сам запретил и, наверное, до сих пор против. Нет, тяжело то, что приходится заботиться о том, кто должен уметь постоять за себя сам. — Как понял? — задаёт вопрос Рюноске. — В тетрадь записал, — и он не соврал. Чуя отвлёкся, записывая туда что-то ещё. Видимо, этот диалог. Так значит Чуя может приказать ему что угодно, и Акутагава послушается? Чуя опустил взгляд. Он смотрит на свои израненные запястья и не понимает, его ли они. — Что с моей способностью? — внезапно спрашивает Чуя. Его очередь. Акутагава выпивает, вина больше не остаётся. Алкоголь притупляет сознание, хочется выплеснуть всё, что на душе, всю правду, даже зная, какие последствия будут. Голова начинает болеть, но при этом чувствуется такая лёгкость в действиях. Алкоголь даёт ту самую раскрепощённость, которой так не хватало, но даже с ней они чувствуют себя зажато. А ведь время ещё далеко не вечер. Чуе безумно обидно, когда Акутагава выпивает, сам не знает, почему не может смириться. Наверное, просто впервые хоть немного пошёл навстречу, чтобы получить ответы, но их же не получил? — Могу дать подсказку, — обнадёживает Рюноске. — Да? — в голосе Чуи звучит надежда. Алкоголь уже начинает действовать, и этот пьяный взгляд Рюноске кажется таким особенным. Сейчас он понемногу снимает маску, открывая то, что Чуя раньше никогда бы не услышал. — Дазай-сан. Вот кто может тебе рассказать об этом. Чувствуется обида. Он должен был лично рассказать, иначе зачем это всё? Вновь очередь Акутагавы. Она обычно проходит быстро и легко, но сейчас он намерен спросить что-то действительно важное. — Могу я узнать?.. — начинает он. — Что ты от меня скрываешь? Что?.. Что бы Чуя ни скрывал, он надеялся на доверие или хотя бы на отсутствие такого прямого, беспощадного вопроса. Накахара ногтем поддевал этикетку бутылки, притворяясь, что его просто не интересует вопрос, но он так скрывал свою нервозность. Он быстро среагировал: — Прослушка на воротнике, — лучше это, чем что-то важное или ложь. Хотя, может, это тоже действительно важно. — Она там была. Я тогда её убрал, сломал и выкинул. Ноготь сломался под корень, настолько некрепкий был; Чуя шикнул. Наступает недолгое молчание, но Чуя быстро его перебивает, чтобы сменить тему. Нервничает. — Что по заданию узнал? Что-то же тебе известно. — Ни-че-го, — отвечает Акутагава. Он открывает бутылку и мешает соджу, колу и светлое пиво в каких-то своих пропорциях, и Чуя послушно отпивает немного, даже не думая, как его организм отреагирует на такое. — От допросов никакого проку. Будто кто-то… заблокировал доступ к их воспоминаниям, понимаешь? Конечно Чуя понимает. Сам своего рода с заблокированными воспоминаниями. А ведь для их разблокировки должны быть какие-то триггеры. — Позднее я схожу на допрос ещё раз. — Я пойду с тобой. — Хорошо, — на этот раз Рюноске соглашается. Акутагава опирается рукой на колено и подпирает ей голову. Чуя замечает его необычный взгляд в его сторону, тот, который забывает обо всём окружающем, кроме объекта воздыхания. Накахара никак это не комментирует, отворачивается от него и смотрит только на пустую бутылку вина. Взгляд Акутагавы как-то постепенно менялся на более расслабленный. — У тебя ещё много вопросов? — Есть парочка. — Тогда задавай. Чуя задумался. — Почему мы живём в квартире, не в выделенных мафией домах? Не знаю насчёт тебя, но я для мафии, кажется, важен. Помимо этого может пострадать и Ая. Акутагава долго втыкает в одну точку. Он или думает об ответе так тщательно, или старательно избегает этот момент. — Появилась потребность. Когда зашла речь о «нас» как о семье… было глупо упускать такую возможность. Когда одна знакомая сказала, что незадолго до этого одна девочка в страшных обстоятельствах осталась без родителей и попала в детдом, мы не устояли, вот и… расплачиваемся. Стоит держать её подальше от мафии. Чуя странно на него смотрел. Явно была ещё какая-то причина, о которой он не говорил. Тяжело безучастно относиться к ситуации, когда есть понимание, что это «мы» и значит, что Чуя непосредственно во всём этом участвовал. Мерзость. — Квартира с усиленной защитой, всё в порядке. Я много думал над переводом Аи на домашнее обучение, но никак не решусь, она же останется совсем одна, без друзей… Чуя скрывает усмешку. Ага, в порядке всё. — Ты же понимаешь, что навлекаешь проблемы не только на неё, но и на её окружение? Разве может это быть из благих побуждений? Акутагава покачал головой. — Ты прав. В ближайшее время займусь этим вопросом. Чуя поднял одну бровь. Значит не сразу? Акутагава никак это не прокомментировал, но быстро рассеял молчание: — До недавних пор я был всё время рядом. Моим единственным заданием было охранять тебя, пока я не получил звонок. Взвесив все за и против, я подумал, ты справишься, если что случится. В Чуе закипала злость, но он не знал от чего конкретно. От того, что он ему приставлен до скончания веков или что покинул, оставив наедине именно перед опасностью? Он сжал кулаки. Руки не болели, ничего такого, тело в принципе не ощущалось. Алкоголь давал о себе знать, кажется, они оба перепили. Сколько времени прошло? Алкоголь уже давно подействовал как и психологически, так и напрямую на их тела. — Аю не пора забирать с её фигурного катания? Акутагава смотрит на время. Она на секции уже два с половиной часа, так что они тут пьют где-то часа два. — Рано ещё. Через полчаса оканчивается. — Как ты её забирать будешь? — Без понятия, — он даже сидя немного пошатывается. Перед глазами, кажется, возникла небольшая пелена тумана, взгляд был расфокусирован. Они неконтролируемо выпивают ещё, но это было больше, чем желание выпить или напиться: в них скопилась боль, которая заглушалась только алкоголем. Да и так… говорить было проще. Снимались все оковы, казалось, никаких последствий за свои слова не будет. Это проще, чем просто говорить. Он задумался, уткнувшись взглядом в пол и теребя ногти. — Кто такой Ацуши-кун? — спрашивает Чуя не вскоре. Его очередь или нет — да уже плевать как-то. — Мой приятель и соперник. Он невероятно помог мне однажды, я безумно благодарен за это. Помог? С чем же? Что такого важного случилось, что… хотя, наверное, с Чуей помощь и была связана. Отвратительно. — Что случилось, что я потерял память? Я имею в виду… как это произошло? Никто не протестовал, что Чуя задаёт несколько вопросов подряд. По крайней мере он сейчас говорит, и Акутагаве не приходится тянуть всю беседу на себе. Единственное, что его смущает,— сколько Чуя выпил, он не готов мириться, встаёт с кровати и садится рядом с ним, когда Чуя в очередной раз себе доливает. Наверное, он уже в том состоянии, когда не осознаёт, что происходит, чувствует не самое сильное опьянение и думает, что всё под контролем. Но он-то не думает, что всё наибольшее опьянение раскроется позже, когда новая порция залитого алкоголя расщеплется по всему организму. Почему-то после выпивки стресс уходит. Акутагава хватает его за запястье. — С тебя хватит. Чуя одёрнул руку, но спорить не стал. Хотя зачем тогда достал, если знал, что для них это будет перебор? — Я не знаю, — Акутагава немного привирает, и Чуе это очевидно. Он не знает из-за чего случилось, но не что́. — Но должен же кто-то знать! — Дазай-сан знает. Я — нет. Я видел только последствия. Только он со мной не говорит. Доволен? Ответа от Чуи не последовало. — Предлагаю закончить на этом. Ты достаточно устал, запиши новое в тетрадь и ложись спать. Спокойной ночи. А я за Аей. — Но ты пьян. — Спокойной. Ночи. Чуя вздыхает и следует за ним до коридора. — Стой, придурок. Ты не пойдёшь в таком состоянии встречать Аю. Рюноске посмотрел на него, его взгляд пугал. Столько боли в нём таится, что становится страшно. Акутагаве одиноко, и в тот момент, когда ему больше всего нужна поддержка, он закрывается в себе и уходит. Это видно. Нет, неправильно всё это. Рюноске машет головой и уходит, закрывая дверь. Чуя смотрит в пустоту и открывает дверь после него. Подонок. В такие моменты молчать о правде и так уходить нельзя. Акутагава опирается на стенку и потирает лицо руками. Он достаёт телефон и набирает чей-то номер. В глазке видно, как он спускается по стене, садится на ступеньку и кому-то звонит. Рюноске прокашливается и старается не выдать, что пьян. Из телефона звучит, кажется, женский голос, и Акутагава просит её привести Аю после трёх. Чую немного подташнивает. Всё же на голодный желудок это он зря… У Акутагавы руки трясутся, когда он понимает, что с каждой секундой контролировать себя становится всё трудней. А Чуе всё так же плохо. Он заходит в ванную. Хочется спать, но мозг сам же блокирует эти посылы, и как только глаза прикрываются, вся сонливость уходит, не позволяя ни глазам нормально слипнуться, ни моргнуть. Он умылся холодной водой. Лучше не стало. Боже. Да что за хуйню он творит? И сегодня, и в целом. Вытерев лицо полотенцем наугад, взгляд как-то подозрительно соскочил на ванну. Он, раздевшись, облил себя холодной водой. Холодный душ должен помочь. Он не мог понять, что это за швы у него на руке. Нет, безусловно, если он будет рассматривать своё тело в ванной, то найдёт ещё больше… ведь это же как-то связано с потерей памяти? Она же от чего-то началась? От какой-то травмы? Какой? Не смотреть на своё тело. Просто не смотреть. Что там есть, чего нет — какая разница. Просто холодный душ, а после просто укутывание в полотенце, ведь в доме холодно, и только полы с подогревом. Раны напоминают о себе неприятным тянущим ощущением от воды и пены. Картина в голове составляется сама. А ещё бинты на правой руке неприятно намокли. Под струёй воды мысли становились на свои места, а те, что не подчинялись,— выходили из головы вместе с каплями воды, стекающими по волосам. Сегодня определённо всё изменится, он читал, он знает про свои планы, а может это и не считается как свои, но хочет это сделать. Потому что надоело. Наверное надоело — он не помнит. Сил нет, но они набираются в ду́ше. Тело вымотано от постоянного стресса, хоть даже мозг и не помнит о нём. Чем он там моется? Текст на этикетках мелкий, потому он перебирает каждый, чтобы просто понять, чем пользоваться. Просто заливает на мокрую голову, и надеется, что вода вымоет всю грязь его души. Да и плевать чем. И только когда почувствовал облегчение, только тогда пошёл в спальню, мокрый, склизкий и холодный. Да плевать как-то. Он переоделся в случайную одежду, скинув полотенце на край кровати, и развалился на ней же. Дверь вскоре открывается. — Извини, — говорит Акутагава в проёме. — Я не прав, мне не нужно было грубо реагировать. В дерзости его характера были нотки здравости, которые когда-то посадил сам Чуя, но об этом он и не вспомнит. Накахара принимает сидячее положение. — Ты мудак, ты знал? Чуя хранит и копит в себе больше обиды, чем может Акутагава представить. Он поднимает его вещи. — Я знаю. Можешь врезать мне потом. Он кивнул и ухмыльнулся мысли о том, как врежет ему. На кровати фен, у гобелена — стул. На взгляд с вопросом ответ в виде снятого гобелена и зеркала под ним. Чуя с опаской со стороны смотрит на него: «Можно?» Взгляд падает на самого себя. Он не комментирует свою внешность. Акутагава — да. — Ты выглядишь прекрасно, — сказал он и остановился сзади него, положив свои руки на его плечи. — Твой взгляд стал более выразительным, а тело более мужественным за всё это время, — его слова казались неестественными. Искренними, но не естественными, такими, которые намеренно подбирают, когда пытаются показать всю значимость чего-то. — Ты подрос, знал? У тебя ухудшилось зрение, и ты не видишь, насколько очаровательны морщинки у тебя на лбу и мешки под глазами. Это не недостаток, поверь, как свыкнешься, ты вновь будешь считать себя прекрасным, а я буду с трепетом касаться твоих ладоней, потому что считаю твои руки безумно очаровательными, хоть и чересчур худыми. Ты, — он поставил в речи большую паузу, и Чуя напрягся, когда Акутагава стал чуть ближе. — ...восхитителен. — …Спасибо, — это правда приятно. Так принимать себя куда проще, потому что это слова знающего человека. Если бы Акутагава умел рисовать (а может он и умеет, Чуя не знает), то восстановил бы по памяти каждую его деталь, потому что, да, даже сейчас он прекрасно помнит все его черты. Но сам Накахара не помнит. Он уверен, что как только отойдёт от зеркала, то и не сможет назвать ни одной своей отличительной черты. Как вообще он выглядит? Он всматривается в своё отражение. И это то, кем он стал? Чуя то ли от шока, то ли просто садится на стул, готовый высушить волосы. Готовый принимать чужие заботы, вернее. Он зажмурился, когда Рюноске оказался вновь рядом, сам не знает зачем. На его нос что-то слегка давило. Сначала один глаз робко приоткрывается, проморгавшись, а после и второй — мир стал виднее. На нём очки. Понятно, почему он не мог разглядеть этикетки в ду́ше. Теперь можно рассмотреть всё, о чём говорилось, и не только. Взгляд мечется с себя самого на парня. Нелюбовь к своим физическим недостаткам мешает оценить красоту, но говорить об этом он не собирается. А у Акутагавы интересные черты лица, как минимум когда его лицо по отношению к нему было три четверти, а взгляд опущен, пока он подключал фен к розетке. — Я надеюсь, ты сейчас не разглядываешь все мои морщины. Чуя сразу переводит взгляд на себя. И мнение двояко: вроде как и сохранился неплохо, а вроде и плохо… Шум фена сбил мысли. Не знает, может, ему это приносит отдельное удовольствие, когда он касается Накахары, когда рука копошится в его волосах, но даже если так, то пусть. Для Чуи это действие ничего не значит. Чуя читал, понимал и видел, что этот человек довольно заботливый, потому хочет хоть как-то его отблагодарить. Если это «как-то» подразумевает пять минут терпения чужих касаний, он почти не против. Закончив и расчесав волосы парня, он торопливо наказывает ему сидеть, пока сам что-то ищет в ящике. Что там? Чуя напрягся, но увидел, как тот возвращается с бинтами, потому своих опасений не показывал, да и попросту потупил их. Он снял старые, мокрые. Пальцы Акутагавы бережно проводятся по шраму, и он вздыхает. Чуя не понимает зачем, но тот касается его, и эти касания, наверное, для него много значат, вот только спрашивать об этом всё ещё не хочется. Правая рука вновь становится забинтована, дальше в ход идут пластыри, что располагаются на подушечках пальцев. Чуя смущается чужой заботе, но ай. Откуда ранки и там — он не знает. Акутагава периодически следит за его реакцией. Руки послушно замирают в ожидании очередного. — Я часто ранюсь? — осматривает он ещё не обкленные пальцы. Акутагава сразу отстраняется, не позволяя себе большее, потому что… рядом с ним Чуе некомфортно, это он уже успел понять за долгие месяцы. Вот только тепла и близости хочется, и это всё вырывается наружу. — Постоянно, — он неохотно пускает его руку. — Есть хочешь? — Хочу. — Пойдём. Взяв стальные палочки в руки, он почувствовал, что всё будто стало только хуже. Какие-то странные реакции посылал ему мозг на ещё более странные мысли. Хотелось просто не думать, просто забыть обо всём, в особенности об отношениях. Как он вообще умудрился на них согласиться? Что к этому привело? Почему? Акутагава очень громкий, когда пьяный. Ему звонят, и он куда-то опять уходит. Вскоре Чуя слышит, как он с кем-то разговаривает, уже не по телефону. Накахара подходит к двери и подслушивает. Акутагава наклонился, обнял одной рукой Аю и сказал ей идти в комнату. — Боже правый, ты же пьян! — отметила девушка, когда Ая закрыла за собой дверь. Акутагава стыдливо молчит. — Дай угадаю, из-за Чуи? Не вывез чувств из-за того, какой он рядом недоступный, и напился? Чуя за дверью съёжился. Рюноске не решается что-то возразить, пусть это было и не так в этот раз. Чуя испытывает смешанную реакцию насчёт сказанного. — Он тебя тянет на дно. В «вас» сейчас столько проблем, может уже… Акутагава прерывает её, проводит рукой по волосам и скрещивает руки на груди: — Уже. Нет больше никаких «нас». Она не находит что сказать. Её стыдливый взгляд утыкается в пол. «Боже… как это случилось?» — крутилось у неё в голове. Слова словами, в глубине души она не хотела, чтобы это случилось. Просто по давней привычке говорила. — Мне жаль. Она застыла, а потом замешкалась. — Финита ля комедия, довольна? Я больше не могу считать себя его мужем. Что-то в её эмоциях переменилось, она пошатнулась, отступила на шаг, не веря, затем сорвалась и крепко обняла Рюноске. За волосами не было видно черт её лица через дверную скважину. В голове не сходилось, почему она, желая их расставания, так расстроилась этому? Для Акутагавы, кажется, не было никого важнее её и Чуи, так что он благодарен, что она хотя бы поддержала. Она поцеловала его в лоб. — Глупый мальчик. Хотя вы оба подходите под это описание. Всё наладится, завтра попробуешь по-другому заполучить его расположение. Он рано или поздно должен понять, что вы, — она тяжело вздохнула, не желая этого признавать, — созданы друг для друга. Я видела, какими вы были до отношений, какими в них, какими стали после, и это просто несравнимо. Точно. Завтра попробует иначе. — Ему просто не хватает времени влюбиться в меня… Девушка кивает и замечает, что Акутагава решается что-то сказать. — Недавно, в среду, Чуя… забей, я не смогу сказать, зная, как ты к нему относишься. Девушка пожала плечами. Они ещё немного поболтали, и она ушла. Чуя открыл дверь. От него больше не несло алкоголем, не ощущался он пьяным. — Кто это был? Акутагава ничуть не смутился его появлению. — Моя сестра, — отвечает он. Чуя закатывает глаза. — Стой. Только не говори, что ты… — он прикрыл рот, — ревнуешь? Чуя послал его и ушёл.***
Ая многого не знает о том, что сейчас происходит в семье. Просто понимает, что папе сейчас тяжело, и о нём заботятся, поэтому времени на неё всё меньше. Трудно что-либо поделать с чувствами глубоко внутри, но, кажется, она начинает ревновать внимание родителей. В этот момент без стука приходит Акутагава, тихо падает на колени и обнимает её. — Прости. Она не находит что ответить. Впервые она видит Рюноске таким. И от Акутагавы исходит какой-то странный запах, непонятная смесь смородины, инжира, хмеля и спирта. Ая кладёт руку ему на голову и медленно гладит. Ревность потихоньку отступала. Акутагава был не в состоянии придумать что сказать. Так и просидели ещё долго. Ая укрыла его одеялом, когда Акутагава уснул на её кровати и, поцеловав его в щёку напоследок и спрыгнув с неё, пошла к Чуе. Она бы легла к Акутагаве, но кровать была одноместной, да и случайно разбудить его не хотелось. Она шла на носочках и очень тихо закрыла дверь. — Привет, — прошептал он ей, потрепав по голове. — Где Акутагава? — Спит. Чуя долго думал что ещё сказать. Он с сочувствием посмотрел на Аю. — Ты… счастлива? Жить в такой… семье? — он жестом показал кавычки на последнем слове; Ая стукнула его по носу. — Конечно, — следует ответ. Потому что как по-другому? — Ты тоже, — сказала она, ставя какую-то интригующую паузу, — тебе просто не хватает времени, чтобы понять это. Чуя ухмыльнулся, но с какой-то грустью в глазах. Он ещё не успел понять, что времени мало. — В этот раз его определённо будет больше, — подмигнул он, как бы раскрывая свои планы, вычитанные из тетради. Ая ничего не поняла, но по-детски наивно хихикнула. Её действия и вид противоречили её ауре. Чуе она казалась старше своего возраста, хоть он и не знаком с ней толком. Смех резко прекратился, и она посмотрела на него с сожалением и пониманием. Чуе жаль её. Хочется сказать что-то в духе «Сожалею, что твоим отцом являюсь я», но подобные мысли обычно вслух не произносят. Да и, может, прежние её родители были хуже? «Прежние»? — Кем были твои родные родители? — спрашивает Накахара без такта, просто потому что интересно. Ая печально вздыхает. — Сейчас ты мой отец, что было до тебя — значения не имеет. Чуя не может согласиться с этой мыслью или по крайней мере не готов. По этой логике всё, что было до Акутагавы и неё, для него неважно. Выкинуть всю свою жизнь, что осталась в памяти, и жить с ними просто «потому что»? Такой вариант его не устраивает. В любом случае это позиция Аи, похоже, её предыдущая семья до сих пор откликается болью в сердце, что уже понять проще. — И если мы перестанем быть твоими родителями, ты и о нас так будешь? — вопрос, который следовало бы ожидать, но глаза Аи стали круглыми, как пуговки, а взгляд стал испуганным. Чуя растерялся. Ая молчала. — Не говори, что ты хочешь от меня избавиться, — сказала она с самым грустным детским личиком. Чуя — вообще никакой родитель. Он не знал как ей помочь. — Не расстраивайся. Я ничего такого не имел в виду, конечно. Ребёнком быть смешно, потому что вся грусть исчезает с одним зевком. Ая хочет спать. Она ложится на краюшек кровати. — Спокойной ночи, — она говорит. Понимает, что завтра всё повторится вновь, и ничем это не исправить. — Я буду скучать… — она зевнула, — только, пожалуйста, не бей папу по утрам. И вообще... не надо тоже... — Конечно, — говорит Чуя с какой-то добротой. — А почему к себе не ляжешь? — говорит Чуя и возвращается к тетради. Наверное, даже если он планирует не спать, важно вести её каждый день. — Не хочу будить чуткий сон папы. Времени прошло немного, очередная дата в конце доставлена; выключатель находится у двери, поэтому, выключив свет, он бьётся о край кровати. — Ай. Теперь я знаю, откуда шрамы, — шепчет Чуя в шутку, но реакции на это никакой. Он перелазит через Аю, ложится, ворочается… Чуя лёг рядом и притянул её к себе. Ае всю ночь снились кошмары, так что она ножкой пинала Чую, помогая ему не уснуть. Так вот как чувствует себя по утрам Акутагава. Сейчас всё по-другому, если он не хочет спать? Сегодня обязательно не будет. И утро начинается часу в восьмом, когда Рюноске стучит в дверь, уже готовый к очередным утренним избиениям, матам и скандалам, но нет же, нет. Утро началось часу в восьмом, когда Чуя открывает дверь и вместо всех избиений, набирает в грудь побольше воздуха и говорит простое, но такое сложное «Доброе утро».
