Forget-me-not

— Ты меня любишь? Во взгляде Акутагавы давно написан ответ. Чётким, ясным почерком, который прочтёт даже самый отдалённый от японского языка человек. Этот ответ был написан сразу всеми языками мира и ни дня не скрывался. Всё было крайне очевидно. Символы на зрачках были вышкребаны самой решимостью, потому что так, как он, не был уверен никто. — Люблю, — Акутагава снова посмотрел на него. Чуе стало неловко. Он почему-то покраснел. Пусть даже он сам спросил, никто никогда не говорил ему ничего подобного. О своих чувствах Акутагава говорил искренне, Чуя при жизни научился различать ложь от правды, и сейчас может сказать: не врёт. Не стал бы в такой важный момент. И всё же это всё ещё первое признание, сказанное ему напрямую… — А я тебя? И сейчас вся его решимость вдруг треснула и рассыпалась куда-то там на дно, взгляд загулял по его лицу в поисках какой-то подсказки или ответа: что он знает? В глазах проросла неуверенность. Акутагава, хоть и попытался её спрятать, скрыть, перевести тему на другое, но Чуя уже это заметил и теперь не забудет. Он приблизился к нему неприлично близко, заставляя Накахару чувствовать себя неуютно. Можно даже сказать, что он вёл себя нагло, зная отношение Чуи. Акутагава понимал, к чему он клонит, но строил из себя дурака. — А это стоит спросить у тебя. Любишь? — что-то засверкало в его взгляде. Что-то непонятное Чуе, потому что он знал, что ответа «И я люблю» не дождётся. Накахара отодвинулся и оттолкнул его лицо рукой. Вся эта смущающая обстановка заставляет забыть о той неуверенности. — Не в этом смысле, — он осмотрел комнату ещё раз, пытаясь просто не сталкиваться с лицом Акутагавы, хотя, наверное, стоило бы. Его мимика выдала бы с потрохами истину. — Любил ли я тебя раньше? Акутагава не обратил внимание на его действия. Может, Чуя только поспособствовал чему-то тёплому в душе, когда так открыто его коснулся. — Смешно. Разве это не так очевидно? Чуя пожал плечами. Сейчас он не представляет себе, что мог бы открыто сказать, что любит, но разве так реагируют парни, которые много лет в отношениях? Это не похоже на стеснение, его попросту не может быть спустя девять лет брака, Чуя в принципе не может себе это как-то объяснить. Вряд ли за всё это время он совсем не повзрослел и потому не может указать на взаимность хоть каким-то намёком. Мало того, всё это выглядело подозрительным и чутьё подсказывало, что узнать стоит. А ему лучше доверять. — Не очевидно. Говорил ли я тебе, что люблю? Накахара печально посмотрел на Рюноске. Он же скажет, да? Должен же сказать. — Вот оно что… — неужели что-то вспомнил? Вот тут уже Акутагава заволновался. Его лицо это больше не выражало, но руки сжались на футоне. — Говорил. Редко, но говорил. Не твой способ проявления любви. Ты к чему это? И опять Чуя не чувствовал лжи. Он не понимает. Правда любил? Как можно кого-то такого любить? — Что значило моё «Я знаю» в переписке с тобой? — решил он спросить прямо. Если это что-то важное, Рюноске вспомнит об этом. Нет — значит, это просто какое-то маленькое недоразумение, небольшая обида или что-то около того. Правда когда-то Чуя и про себя так думал, что если случится что-то важное, то он не забудет. Акутагава встал. Накахаре это действие показалось каким-то слишком резким. — Прости. Не могу сказать. Просто знай, что ты до самого конца меня любил, хоть всё и было сложно. Пойдём. Опять скрывает… наверное, стоило уже привыкнуть. Зато теперь он точно знает, что чутьё не подвело. Чуе стало дискомфортно. Он явно недоговаривает что-то значимое. А ещё в теле проскальзывала небольшая дрожь, когда он осознавал, что его травму Акутагава считает его концом. И что вообще значит его «Всё было сложно»? … — Ты же хотел показать мне это место? Если так, то здесь произошло что-то важное для… нас, так? Чуя с небольшим отвращением поморщился, когда после небольшой паузы всё же сказал «нас». Это вышло случайно, небольшая оплошность. Ладони Акутагавы сжались в кулаки. — Просто соскучился по прошлому, не надумывай, — Рюноске солгал. Он никогда не скучает по прошлому. Только если иногда. Только если не признаётся сам себе. Ну, тому, которое не то что Чуя не помнит, не помнит практически никто. Которое осталось лишь в смутных воспоминаниях Акутагавы, которое, если он признается, что сам начинает забывать, окажется, не помнит никто. Рюноске сейчас сожалеет, что не любил камеры, что они оба боялись случайных совместных фото, видео, что встречались тайно, тихо, не афишируя и не держась на людях за руки, что от них осталось практически ничего. Есть ли в этом мире кто-то ещё, кто знает, как они любили? Кому Чуя поверит, что сам оказался очарован Акутагавой? И самое страшное, что при попытке прокрутить наиболее важные воспоминания, в голове вспыхивало ничего и слишком много всего одновременно. Что может быть важным? День, когда они начали встречаться? Акутагава стыдится этого момента, потому что тогда даже не понимал, что это значит, был взволнован другим, совсем не Чуей. День, когда Накахара сделал предложение? Акутагава ненавидит, с какой лёгкостью это произошло, с какими эмоциями сам согласился, как они потом обсуждали способы обойти закон, ведь в Японии однополые браки до сих пор запрещены. Или, может, день, когда они решили приютить ребёнка? Акутагава его даже в самых страшных кошмарах не вспомнит. Чуя стукнул его в бок. Неприятно, больно так, но коснулся — значит, почти не мерзко. Хочется сказать, чтобы он это «не надумывай» сам себе в жопу засунул. «Не надумывай» значит слишком многое: что он думает о них и думает слишком много, чересчур и по третьему кругу. А такого быть не может, конечно он не надумывает, было бы что. А «показывать» Чуе, к слову, нечего, только если каким-то магическим образом у него не проявится дар вспоминать всё по совсем уж крошечным осколкам прошлого. С ним бы Накахара нашёл и в Акутагаве что-то такое знакомое, но сейчас он смотрит и не понимает. Это место ему ни о чём не говорит, и это значит, что мозг просто вспомнить не сможет. Хотя, учитывая его неожиданный прогресс, всякое может быть, по крайней мере так думает Акутагава. Однажды же перестал память терять, да? Да?.. В любом случае сейчас это просто пустой дом, в котором нет ничего живого, ничего, что напоминало бы о чём-либо. Таких много, и в доме Акутагавы сейчас нет чего-то уникального, что могло бы дать Чуе подсказку. Может, он и мог бы вычленить какое-то одно крохотное воспоминание, после которого подобрел бы, но сейчас здесь ничего не было. Совсем ничего. Акутагава чувствует себя странно. Показать ему здесь что-то важное? А что показывать? От них тут ничего не осталось. Да и не было какого-то одного конкретного события, после которого он сам подумал «Да, я хочу сделать его центром моей вселенной, смыслом жизни», после которого Чуя подумал бы то же самое; не было чего-то того одного, что он хотел напомнить с полной уверенностью, что после этого Чуя поймёт, почему любил. Всё состояло из мелочей, которые складывали картину. Это как с пазлом на тысячу деталей: технически, можно обойтись без одной детали, заменить её или перепутать с другой, но это будет уже не то: между деталями не будет полноценной связи; выбросишь какую-то — доминошка не заденет другую, и цепная реакция не состоится. Только у Чуи этих элементов было не больше десяти, и каждый со всей осторожностью был выдан и отобран Акутагавой. Полная же картина для него была цепочкой простых, но всё равно несоизмеримо важных событий, каждое из которых, даже самое неприятное, привело к сегодняшнему дню. Накахара посмотрел на него с сожалением. Наверное, вернуть прошлое или приблизиться к нему невозможно так же, как невозможно ему заново искренне полюбить Акутагаву. Чуя чувствует острое желание извиниться, но гордость не позволяет. Старая добрая матушка-гордость, которая ради себя любимой портит отношения с единственным, кто о нём так заботится. Эгоистка. Да, были люди, которых он звал друзьями, близкими, но сейчас где они все? И правда… где? Чуя ничего о них не слышал, а тишина из дома Альбатроса казалась такой подозрительной. Её там не должно быть. Надо будет спросить у Коё. Акутагава вряд ли что-то скажет, и из-за этого желание извиниться быстро менялось на желание врезать и сбежать. Да, он рядом, да, он пытается помочь, но он так много скрывает, что, кажется, хочет оставить Чую в дураках, и ему это справедливо не нравится. А ещё ему не нравится этот контроль, которым Акутагава его окружает, выставив его за заботу, но иногда тело вместо ненависти выдаёт что-то такое, что Чуя сам себе не может объяснить: неловкое желание коснуться, двусмысленный взгляд или доброту, будто между ними всё хорошо, будто Чуя не боится отношений… Как же всё это глупо. Как бы он сам поступил на его месте? Смог бы жить такой несбыточной мечтой, что тот, кто его не помнит, когда-нибудь полюбит вновь? Особенно если этот «кто-то» — такая вредная колючка. Чуя сам по себе не вредный, нет, просто потерянный и жаждет понимания, а не одурачивания… Как часто Акутагава вспоминает о прошлом и надеется, что в будущем будет так же? Нет, должен же знать, что так же не будет. Может, в нём что-то и будет, но точно по-другому. Ведь когда-то всё началось именно здесь, а сейчас что? Сейчас Чуя просит его уйти, чтобы побыть наедине. Ему неприятно, Акутагаве неприятно, но он не может не слушаться. Каждый раз, зная, что может случиться, так страшно покидать его. Ведь однажды что-то случилось. И это не больной мозг придумал, а вполне здоровый столкнулся с реальностью, где что-то хочет навредить Чуе. Что? Где оно? Как выглядит? Никто не знает, потому Акутагаве остаётся только стоять на страже у дома. Хотя тогда он Чую тоже попросил уйти, но всё было совсем по-другому. Накахара прикрыл дверь. Отлично, теперь он в комнате один. Чуя ничего не хочет, не хочет ни под кого-то подстраиваться, ни понимать свои эмоции, просто хочет тишины. Акутагава ранит своей навязчивостью, ранит своими живыми чувствами, которые так больно игнорировать. Любил ли кто-то ещё Чую так? Наверняка нет, но он всё равно так с ним обходится, не находит себе места в любом из вариантов поведения и просто чувствует себя потерянным. Первые пару секунд слышны шаги, пока Акутагава спускается, дальше — тишина. Цикад не слышно, и слабый ветер бьётся в окно. Прям совсем тихо. Чуя же так и хотел? Хотел отогнать всех от себя, чтобы не ранить и не раниться. Но одиночество — такая странная штука: подарив свободу, оно забирает воздух, и становится нечем дышать. Аж голова начинает кружиться. Стены непонятными узорами плывут, но не сильно, тихо и почти незаметно, и, зажмурившись, чтобы это остановить, он обратно открывает глаза и сгибается пополам от головной боли. Да за что ему это? Такое чувство, будто мозг пытается что-то показать, что-то вспомнить, но что? Он обессиленно выпрямляется и осматривает комнату, пройдя вглубь. Какая-то странная пелена покрыла её. Что здесь случилось? Неужели Акутагава опять молчит о чём-то важном? Что-то здесь вообще было? Скорее всего было, но что? Они начали встречаться? Чуя сделал предложение (или наоборот? Так было бы ещё более стыдно, но, кажется, судьба как раз-таки хочет, чтобы он испытал эту эмоцию в полной мере)? Взгляд опять заходил по комнате, а потом резко остановился в одной точке. Сейчас на столе были полупрозрачные силуэты каких-то вещей, документов, в шкафу непонятным светом отблёскивала едва видимая одежда, на футоне покоилось одеяло с подушкой, и комната выглядела чуть более живой. Всё плыло точно так же, как и стены. Чуя испытывал странное чувство, будто всё нереально. Ну, раз этого минуту назад не было — значит, так и есть. Стоит это держать в голове. Кто знает что это — какой-то бэд трип, галлюцинация или чьё-то сознание. Главное — чтоб не сон. На футоне было кое-что ещё, но осознать увиденное он не смог. Просто какое-то пятно расплылось знакомой фигурой, а мозг не давал себе отчёт в том, откуда знаком с этим, так что очередной полупрозрачный силуэт остался пустотой в сознании. Вблизи, если смотреть на неё долго и пристально, вырисовывалось понимание, что он точно с этим когда-то сталкивался, но воспоминаний не было. Чуя немного наклонился. Тело едва поддавалось действиям из-за чувства нереальности, но страха не ощущалось. Это было что-то странное. То, чего на самом деле сейчас не существует, что зовётся бредом. Перед ним сидел мальчик. Шестнадцатилетний мальчик. Чуя сам таким недавно был. Его полупрозрачный силуэт оставлял за собой видимым всё, в то же время сам он оставался почти невидимым из-за ночной темноты. Чуя слабо понимал его границы и не осознавал ни черт его лица, ни то, есть ли у него лицо вообще. Наверное, он сходит с ума, и потому видит всяких каонаси, но что тогда за предметы по всей комнате, что вдохнуло жизнь в этот дом? Чуя сомневается, что призракам что-то такое нужно. — Привет, — Накахара поздоровался, но по окружавшей парня атмосфере казалось, что он совсем не хочет разговаривать. Даже без возможности разглядеть его лицо Чуя понял, что парень опечален. Накахара отошёл к окну, выглянул в него. Вокруг никого не было, даже зимы, что уже наступила. Было не разобрать какое время года: то ли лето, то ли весна, то ли осень, но точно не она. Чуя прошёл мимо стола, на котором был календарь за 2008 год и попытался перелистнуть страницу с не читаемыми цифрами месяца, но пальцы прошли сквозь листы. А потом из тишины комнаты прорвался непонятный голос. Он был мальчишеским и явно исходил от того паренька, но, обернувшись и приблизившись, Чуя не смог разобрать речь или прочитать по губам. В голове что-то запищало, и она привычно закружилась и заболела — к тому моменту голос начал сначала двоиться, а затем и вовсе троиться, но Чуя выловил какое-то знакомое по ощущениям «Мне ничего от Вас не нужно. Уйдите», и сердце отчего-то заболело. Когда-то оно болело так же, правда он не помнит почему… Интересно, кто это?.. А ещё этот мальчик манил к себе. Чуя подошёл к нему. В тени было трудно разглядеть его лицо, но теперь было хотя бы ясно, что оно у него вообще есть. Он был совершенно обычным мальчиком, таким же, каким Чуя был; он не был призраком, не был монстром. Накахара ему в этом так завидует. Он тоже хочет быть… не монстром. По поджатым губам было видно, как ему некомфортно сейчас. А ещё все его черты были такими размытыми, точно это воспоминание. Чуя теперь ничего не понимает. Он сейчас сторонний наблюдатель? Кто или что хочет ему что-то показать? Накахара не двигался довольно долго, и силуэт парня быстро поплыл, начиная рассеиваться. Рот сам произносил какие-то слова, и он не понимал, что говорил ни по движению собственных мышц, ни по услышанному. Но парень отвечал что-то так спокойно, будто все слова Чуи имели смысл. А потом в глазах резко потемнело, и опора неожиданно ушла из-под ног. Он приземлился на мягкий футон, и, наверное, это было единственным, что спасло его от ещё какой-то травмы. В голове была странная каша из-за полуотключённого сознания, единственное, чего хотелось — не уснуть. Уснёт — потеряет себя навечно. Тут Акутагава вряд ли сможет объяснить произошедшее. Глаза распахнулись как-то сами собой. Сколько времени прошло? А сколько сейчас? Чуя из кармана достал припрятанный смартфон Акутагавы, включил и испугался своему отражению, выронив его из рук себе на грудь. В слабом отблеске айфона мелькал самый нежеланный силуэт: Арахабаки. Картина понемногу начала складываться: тот, кого Чуя ненавидел больше всего, хотел ему показать что-то. Может, Накахара сейчас себя не контролирует, потому что контроль над телом забрал он? Но Чуя сжимает руку — и она сжимается, его тело вполне подвластно ему. Он смотрел на свои руки и видел свои руки. Не лапы Арахабаки. Поднявшись, он заметил, что мальчик всё ещё сидит, а нога Чуи проходит через него. Он быстро прижал ноги к себе, побрезговав касанием, хотя не чувствовал ничего. А потом из интереса подсел ближе. Усевшись рядом, он провёл рукой по футону, проходя сквозь него, и почувствовал облегчение, когда призрака это вообще не побеспокоило, но мысленно Чуя всё же извинился. Он будто и не заметил этого. Застыл. Наверное, с ним проще, чем с людьми: призрак не обидится, не ждёт взаимности, его не ранить… Чуя вздохнул. Почему-то рядом с этим мальчиком он чувствует себя чуточку старше. Смотрит на него, пытается выловить его черты и понимает, что вот сейчас тело перестало слушаться, а в комнате повисла тишина. Потом её рассеял шёпот — он исходил от Чуи, но опять понимание собственных слов улетучилось быстро. А после тело неоспоримо дёрнулось, и Чуя застал себя, целующего этого призрака. Это было совсем не страшно, ему же ведь тоже шестнадцать, может ли это быть чем-то плохим? И, если честно, наверное, щёки покраснели от стыда; открыв глаза, было странно видеть всё вокруг, как будто лица меньше чем в сантиметре просто нет. А если опустить взгляд чуть ниже, то можно рассмотреть размытый силуэт своих подставленных к губам двух пальцев, потому что целовать то, что нельзя почувствовать, было бы, наверное, слишком странно. В его голове в тот момент была только мысль о том, что во время поцелуев руки не должны проходить сквозь парней. Осознав власть над своими действиями, Чуя отстранился и отбежал к двери. Обернувшись напоследок, он не увидел ни парня, ни всю ту мелочь, создавшую антураж. Чуя моргнул раз — призрак вернулся, Накахаре открылись его черты лица, и в них можно было угадать лицо молодого Акутагавы. Моргнул ещё дважды — он опять пропал. А потом опять вернулся. А потом нет. И больше не возвращался. Он так и не понял эмоции на его лице, но, наверное, поцелуем должен быть сконфужен. Не только же Чуе это чувствовать, верно? И тогда он осознал. Это был не призрак. Это была галлюцинация. Но, если всё же это был Арахабаки, разве он способен не только на разрушения? Почему он может показать Чуе его воспоминания? Накахара пообещал самому себе не вспоминать этот тупой финал. Выйдя из дома, он спустился к Акутагаве и неловко всучил ему обратно телефон. Ему не нужна та штука, которая показывает всю его сущность. Но на лице Рюноске ничего не поменялось, как он не видит этого? А как может быть спокоен после всего, что произошло там, наверху? Ну, технически его там не было, и он не знает о произошедшем, но выглядит всё равно слишком спокойно. — Как я выгляжу? — обеспокоенно спрашивает Чуя. И в полторы секунды размышления над ответом случается слишком многое, Накахара будто взрывается, потому что они кажутся безумно долгими, и, наверное, Акутагава думает, как скрыть факт, что знает всю нечеловеческую суть Чуи. От этого голова кругом. — Всегда прекрасно, — отвечает он, но уже поздно. Чуя несколько раз проводит руками по лицу и с удивлением находит его привычным, хоть сухим и неровным. В голове сейчас происходит маленький нервный срыв, и он не знает, как его остановить. Арахабаки. Это всё он. Чуя не ошибся, когда подумал, что Арахабаки может только разрушать, и сейчас он пытается разрушить Чую, чтобы поставить контроль над его телом. Захотелось куда-то спрятать руки, так что он сунул их в карманы. Акутагава всё понял. Забавно было, что у Арахабаки не было никакой личности, но были все воспоминания глазами Чуи, а у Чуи не было ничего, никаких воспоминаний, только сломленная в нескольких местах личность. Они дополняли друг друга, и это было слишком неправильно. Акутагава посмотрел на него и попытался понять причину этого тихого ужаса, но не смог. — Всё в порядке? — спросил он, и от его спокойного голоса почему-то тоже стало спокойнее. А потом Чуя заглянул ему в глаза, и в голове вспыхнуло недавнее воспоминание. Он отвернулся. Акутагава и не пытался сделать так, чтобы Чуя на него смотрел, но всё-таки, что случилось? Накахара тяжело вздохнул. — Мне кажется, у меня была галлюцинация, — начал Чуя. Вообще-то, рассказывать об этом он хотел меньше всего, но разве не от галлюцинаций в мафии произошёл переполох? И, кажется, именно после них Чуя лишился памяти, по крайней мере Акутагава это не отрицал, так что, наверное, именно это рассказать стоит. Накахара помнил, что принимал таблетки от галлюцинаций, и, наверное, это была особенно разбушевавшаяся, которую таблетки не смогли утихомирить. Собственный бред нужно усмирять, но иногда это выше людских сил. Акутагава чуть подошёл к Чуе, и тому снова пришлось перевести взгляд. Ему стало не по себе, когда он об этом сказал. В руках появилась дрожь, поэтому коснуться Накахару было нельзя — лучше будет, если он будет не знать, что Акутагава волнуется. Именно после его случая все проблемы с галлюцинациями резко утихли, но сколько это могло продолжаться? — Что было в твоей галлюцинации? — рискует спросить Акутагава. Чуя неуверенно отшагивает назад, будто почувствовав давление. — Там… — в какой части страшнее признаться? В той, где он увидел себя монстром, или в той, где был Акутагава, причём как и какой? Он взъерошивает рукой непослушные волосы. — Прости, не могу сказать. Акутагава явно начал давить, напирать, потому что это единственное, что важно. Чуя постепенно отходил от него и избегал его взглядов сверху вниз, но в какой-то момент сзади почувствовал стену. Точно, дом. — Я прошу не как Акутагава, — сказал он, чтобы Чуя сам мог подставить, кто он ему: муж, бывший или просто сосед, — а как человек, у которого задание связано с твоими галлюцинациями, если тебе так будет проще. Если. Акутагава никогда бы так не сделал с ним. С кем угодно, но не с ним; с ним он просит только по-личному и только как муж. Фу. Мерзко. Но всё же он хочет узнать о том, что сломило Чую, и, может, ему это как-то поможет. Накахара проводит ладонями по лицу. Боже… — Там был Арахабаки, — констатирует Чуя. Акутагава облегчённо вздохнул, но затем снова напрягся. У тех, кто испытал на себе галлюцинации, описания были совсем другие. Но Накахара сам достоверно не знает, влиял ли как-то Арахабаки на него или был его больным бредом. — И ты. Там был ты, Акутагава. Рюноске вздрагивает, когда слышит свою фамилию любимым голосом, но таким холодным тоном. А ещё это признание… быть чьей-то галлюцинацией слишком сложно. Теперь уже Акутагава теряется и со сложенными на груди руками смотрит куда угодно, но не на Чую. А ещё сердце разрывается от боли, когда он слышит это имя. Накахара никогда не хотел объяснять их связь, но его появление явно ничего хорошего не предвещает. — Что там было? Накахара повёл плечом, потёр глаза, осмотрелся — в общем, делал всё, что может занять время, чтобы не отвечать на вопрос. — Я увидел тебя, на вид ты был моим ровесником. Ты сказал, что тебе ничего от меня не надо. И попросил уйти. Акутагава не поправил, когда Чуя, подразумевая шестнадцать, сказал «ровесник», хотя стоило бы. Накахара задумался. Дальше что? Он обессилел и упал? О таком стоит говорить Акутагаве? Нет, иначе вообще глаз спускать не будет… Акутагава попытался проанализировать его слова. «Мне ничего от тебя не надо. Уйди…»? В свои шестнадцать Акутагава обращался к нему формально-вежливо, так что это будет «Уйдите», и подобное в том возрасте он сказал лишь один раз. В голове всё сложилось. Фраза, о которой он жалел полгода, а потом ещё несколько сверху. Это был тот день, когда Чуя впервые его поцеловал. Причины целоваться, что тогда у Акутагавы, что сейчас у Чуи, были слишком похожими: каждый из них в свои шестнадцать столкнулся с отношениями, невзаимной любовью и не знал, как на это реагировать. Их ситуации казались одновременно и похожими, и диаметрально противоположными. Просто потому что сейчас Чуя поцеловал первым, а Акутагава тогда — оттолкнул. Рюноске прокашлялся. — И что я делал в твоей галлюцинации? Чуя застыл и совсем слегка покраснел. Мимо Акутагавы это не прошло. — Ничего. Сказал это, а потом сидел и молчал. Акутагава внимательно на него посмотрел, и краска эмоций на лице Чуи усугубилась. Ладно, просить его поцеловать с целью узнать, вспомнит ли о том дне, он не будет. Чуя просто не согласится. Он задумался. Что же может значить эта галлюцинация? Связано это с Арахабаки или он просто способ манипуляции над разумом Чуи? Акутагава достал телефон и начал что-то печатать. — Я запишу тебя на завтра к психиатру, чтобы тебе прописали таблетки. Сегодня уже поздно. Акутагава застывает, заходя в давно заброшенный чат. Потому что, кажется, это единственное, что он может сделать, и то, скорее всего, это будет бесполезно, но попробовать стоит. Вряд ли существует что-то или кто-то, что может ему как-то помочь с Арахабаки. Остаётся только быть рядом. Чуя не сопротивляется, потому что «поменять таблетки» звучит не так страшно, как «обратиться к специалисту за помощью». Накахара, оперевшись на стену, перевёл взгляд на окно. Плотные шторы были задёрнуты, так что ничего внутри не было видно, но небольшой свет пробивался из окна. — Не сутулься, — сказал Акутагава. Наверное, это тоже из благих побуждений. Чуя выпрямился, но хотелось бросить комментарий об осанке Акутагавы. Останавливало только то, что его это волновать не должно. В окне загорелся свет чуть ярче, а вскоре Гин открыла его и выглянула наружу, сложив руки на подоконнике. — А, это вы? Уже думала, что придётся убить. Чуя усмехнулся, и для Акутагавы это была слишком сильная реакция. Почему к ней он мягче, чем к нему? — Так и будете стоять снаружи или ко мне зайдёте? Чуя кивком головы в её сторону предложил зайти. Рюноске не оставалось ничего делать. Недавно поставленный чайник уже вскипел, от неловкости молчания Гин принялась разливать кипяток по чашкам. Она не планировала встретить гостей, так что вода заканчивается где-то чуть меньше, чем на середине её чашки. Гин неловко потупила взгляд, Чуя вздохнул, будто с большей тупостью в своей жизни не сталкивался, и забрал себе её чашку, отдав свою. Почему он так сделал? Если честно, ни у одного из Акутагав ответа нет, а действия Чуи были какие-то машинальные, синтетические. Накахара и сам не знает почему. Просто в голове разрывается между «Не семья они мне» и тем, что как раз-таки мафию он привык считать семьёй. Чуя уже давно показал, что сбегать не будет, и всё дело именно в этой мафии. Чтобы понять свои чувства от этого, нужно много думать, а он не готов столько, и потому разрывается. Чуя вернулся в реальность, когда Акутагава без слов решил перелить часть чая из своей кружки в его, чтобы уравнять их. Это тот уровень заботы, когда становится неловко. — Отвали, — огрызнулся Чуя, хотя Акутагава же ничего плохого не делал. Просто Накахара свои плохие обстоятельства переносит на него. Да и он почувствовал себя слишком близко к нему после того «поцелуя». Он сразу ощутил под столом как кто-то ему с силой наступил на ногу. Чуя не подал виду, но поднял взгляд и столкнулся серьёзным выражением лица Гин. Это многое объясняет. Рюноске, отстав после слов Чуи, накладывал себе сахар. — Ну… — начала Гин, осознав, что, кажется, Акутагава не намерен сам заводить разговор. — Как ваши дела? Что новенького? Накахара посмотрел на Рюноске, и ответа от него слишком долго не было, так что он попытался всю эту тишину прервать сам. — Я сегодня… — начал Чуя. Акутагава на него шикнула. — Не интересует. Накахара вздохнул и облокотился на спинку стула. Зачем тогда спрашивала? Рюноске неохотно крутил кружку по столу. — Я сегодня понял, что скучаю по прошлому, — Акутагава сжал ткань у сердца. Это произошло примерно в тот момент, когда он вернулся и в свой дом. И лжёт себе или нет уже сам не может понять. — Хочу снова ходить в мафию, выполнять задания, самоудовлетворяться победами в сражениях и… Он замолчал. Гин положила руку на его. — Ты можешь. Кто тебе запрещает? Чуя сильнейший в Портовой мафии, ему твоя защита ни к чему. Вообще-то, его защита ему сейчас очень кстати, но Акутагава не решится рассказать причину. Иначе, он уверен, Чуя от него сбежит. Накахара отпивает чай. — Она права. Хотя Акутагаву это никак не переубеждает. — Однажды я оставил Чую одного. И это чуть не убило его, — он смотрит на него. Накахаре стало неприятно, когда Акутагава заговорил так, будто его здесь нет. — Мы не знаем, что было бы, если бы ты был рядом. Может, это убило бы тебя. Гин держит в руках горячую чашку и крутит её в руках. — Мафиози обязаны защищать босса ценой своей жизни. Лучше бы я был там и умер. От этих фраз всё веет этим эгоистичным «кто, если не я?» Чуя с вопросом и отвращением на него посмотрел. Серьёзно? Так просто сдаться? Гин сжала чашку в руках покрепче. Да если бы тот Чуя, что помнил его, услышал эти слова, сам бы врезал. Разве нельзя хотя бы раз себя на первое место поставить? — Ты ненормальный. Всегда находишь себе зависимости, бросаешься жизнью, будто она для тебя ничего не стоит и нет того, ради кого стоит продолжать жить, а не играть с ней, чтобы почувствовать секундную значимость. Акутагава поднимает на неё пустой взгляд. — А разве есть для кого? Сейчас для него значение имеет только Чуя. Чуя, который, как он думает, ненавидит его, который не хочет быть с ним вместе и который, скорее всего, ничего не вспомнит. Гин вздрагивает. Да что он несёт? — Знаешь, когда Чуя попытался сделать из тебя нормального человека, я подумала, что всё изменилось, ты стал другим. Но ты остался таким же ребёнком, который отрицает тех, кто дорожит тобой, ради глупой обсессии на тех, кому на тебя плевать. Ты ничем не изменился со времён своей зависимости от Дазай-сана. Обвинения всегда скатывались как снежный ком: начнёшь с небольшого толчка — и остановиться кажется невозможным. Гин говорит много обидного и понимает, что потом пожалеет, что сказала это вслух, но сейчас уже остановиться не может. Пусть так, ей нужно наконец высказаться. Акутагава всё это слушал и не перечил. Самые болезненные обвинения можно услышать только от самых близких людей. У таких есть рычаги давления, на которые надавишь — сломаешь человека. Рюноске встал. — Что ж, полагаю, ты не хочешь меня сейчас видеть. Обида всей её жизни, всех тех раз, когда Акутагава ставил на первое место кого угодно, но не её, убивает её полностью. Чуя с интересом слушает, пьёт чай, но не рискует участвовать в диалоге. — Не хочу. Как так вышло, что Гин, когда-то больше всего желавшая внимания брата, прогоняет его? …И вместо поддержки, извинений или оправданий Акутагава решает просто уйти. К глазам подступают слёзы, но Гин слишком гордая, чтобы позволить себе заплакать. — Чуя? — обращается Рюноске к нему. Наверное, им пора, Гин сейчас хочет побыть одна. Накахара быстро выпрямляется и становится как штык, а затем смотрит на него и понимает, что не хочет сейчас оставаться с ним наедине и идти в неловком молчании домой. Слишком тяжёлую тему задели, бесследно это не пройдёт. — Можно я останусь? — рискует спросить он. Акутагава от сильного напряжения непреднамеренно сжимает скатерть в руке. Никто не говорит слов протеста. — Не знаешь ради кого жить? Живи ради меня и всех тех погибших сирот! Он уходит. Останавливается только у двери и не оборачивается. Гин стоит рядом, готовая закрыть за ним её. — Может мне следует в следующую нашу встречу самой тебя убить? — говорит. — Раз ты так этого хочешь. Акутагава ушёл, в конце услышав звук дверного затвора. Гин впервые почувствовала такой гнев и была не в силах совладать с ним. А потом спустилась по стене на колени, закрывшись руками от всего мира. Чуя думал как-то приободрить её, но не знал как. Это же Гин. Вряд ли от такого человека она хочет получить поддержку. Он не знал ни о сиротах, ни о взаимоотношениях Дазая и Акутагавы. Да никакая он ему не семья, простой незнакомец. Чуя садится рядом, кладёт руку ей на плечо, но она не отвечает. Акутагава оказывается на улице и вдыхает режущий холод. Положив руки в карманы, он стоит какое-то время у дверей, перебирая эти слова раз за разом. Иногда духовная связь была важнее кровных уз, но у Акутагавы такой не осталось. Хотелось спорить, кричать, доказывать правоту, убить всю эту глупость, но с ней он так не может. Он не чувствует, что прав. Зайдя в ближайший круглосуточный, он купил несколько банок пива. Вообще-то Акутагава предпочитал не пить без Чуи или хотя бы какой-то компании, но были те редкие исключения, когда по-настоящему херово. Года два назад Акутагава не смог бы назвать какой-нибудь такой момент, но сейчас, когда Чуя давно уже не на его стороне, а все источники стресса только при нём и уходили, перечислить парочку сможет. Например, сегодня... Хотя, даже когда Чуя не с ним, Акутагава вполне уверенно может сказать, что он и не против него. Просто сторонний обыватель, которого проблемы Акутагавы не касаются. Повздорил с сестрой, а вину чувствует перед мужем. Его отвращение во взгляде говорило всё. Может, в какой-то момент любовь перешла в ещё одну зависимость и стоит самому немного отдалиться? Посвятить время чему-то другому, той же сестре. Хотя она сейчас его и видеть не хочет… Первая банка пошла легко, со второй он понял, что третью купил зря. Никогда он ещё от стресса так быстро не пьянел. С фоновым, стабильным и цикличным напряжением Акутагава ещё научился справляться, но сейчас это был сильный всплеск, пережить такой конфликт с двумя самыми близкими людьми он не сможет. И с новым Чуей он ещё не совладал. «Новый» Чуя не приемлет лжи, недосказанностей, сокрытия и тайн, но помнит о каждой из них и указывает на это, не молчит. «Новый» Чуя не постеснялся уйти, бросить и не вернуться без сожаления — так, как должен был ещё давно, но не решался ещё дольше. Его проблема была в том, что он напоминал о «прошлом» Чуе: том, который тоже когда-то ушёл, но сам побоялся говорить почему, оставив Акутагаву с недосказанностью. Пить одному не весело, не интересно, только тоскливо и противно. Он уже давно посадил себе весь организм, не только почки и печень, так что уже не страшно. Алкоголь стал привычкой, когда произошло много горя: когда Акутагава впервые остался один. Домой тогда было возвращаться невозможно мерзко, поэтому он постоянно пропадал либо на работе, либо в баре, либо в гостях. Ая оставалась дома одна (откуда же ещё взяться её навыкам самостоятельности?), если Акутагава не брал её с собой в гости. Им там были и рады, и нет, но податься было больше некуда, потому что без него дом больше не был домом. Выкинув недопитую третью банку в мусорку, он остался в тени. Освещение около парковочных мест резко и смешно обрывало её. Было в этом что-то глупое — отчаявшись, пить, заглушая боль, но иногда она бывает такая сильная, что по-другому с ней не справиться. Акутагава уселся на бордюр перед нерабочим фонарным столбом и включил смартфон. Глаза немного слепило от его света, но они быстро привыкли. Неприятно было после разблокировки экрана увидеть их совместные сегодняшние фото. Выбивало из колеи ещё больше. Он вышел из приложения и зашёл в контакты. Сознание было трезвым, только тело плохо слушалось и хотелось спать. Наверное, звонить было слишком поздно, но по-другому нельзя. — Привет, разбудил? — спросил он, когда трубку подняли. — Есть такое… — сонный тонкий голосок прервался зевотой. Кончики губ Акутагавы дрогнули, он чуть не позволил себе лишнюю улыбку. — Прости. Солнышко, я… мы сегодня вряд ли вернёмся, не обижаешься? Что-то в динамике зашуршало. Наверное, она переворачивалась на кровати. — Ладно. Гуляете? — Типа того… Чуя предложил зайти к Гин, я не мог отказать, вот и… Он замолчал. Губы сжались в тонкую полоску. Не врать очень легко, всего-то нужно лишь умолчать правду, но почему от этого так больно? — А когда я смогу попасть к тёте Гин? Акутагава проводит рукой по плечу. Откуда ему знать? Сейчас они уже не в тех отношениях. — Когда вы решите, тогда и погостишь. Ты же помнишь, что завтра в школу? Сама проснёшься? — Пап, я уже не маленькая, проснусь конечно! Акутагава печально вздыхает. Даже Ае он не нужен. — Хорошо. Тогда до скорого. Спокойной ночи, люблю тебя. Одеяла на той линии опять зашуршали. — И вам, спокойной. Передавай привет Гин. И отключилась. Акутагава выдохнул. Передаст… Он поднял взгляд на небо и почувствовал облегчение. А потом где-то за углом стали слышны шаги. Кто-то шёл сюда хромой и медленной походкой, а рядом с ним не в такт звучал стук каблуков, создавая дисгармонию. Акутагава сразу узнал Чую с Гин и спрятался от них. Конечно, хотелось подойти и извиниться, но никто сейчас этому рад не будет. Он откинул голову назад и с тупым звуком ударился о столб. Было уже как-то плевать, так что он облокотился на него, отложил смартфон, ломая пальцы и закрыв глаза. Просто хотелось переждать, пока они уйдут, чтобы ещё разочек на них взглянуть. Через пару минут вернулось привычное прихрамывание, но уже без каблуков. Акутагава заметил, что оно приближается, потому открыл глаза и выпрямился. Чуя кинул ему бутылочку с водой и сел совсем рядом. — Зачем это? — спросил Акутагава. — Не знаю. Подумал, вдруг ты пить хочешь. Чуя не хотел проявлять внимание к Акутагаве, но иногда эмоции были сильнее. Это было страшное чувство, но что поделать, когда он уже в нём погряз? Проблема Чуи была в том, что он дорожил близкими, но ещё не знал, может ли подпускать Акутагаву в этот круг. Пить действительно хотелось. Бутылка легко поддалась и открылась, брызнув. Он сделал пару глотков. Хотелось спросить его обо всём: о том, почему ушёл, о чувствах, почему вернулся… Чуя придвинулся к нему и поглубже вдохнул запах. — Ты уже успел выпить? Акутагава кивнул. — Пьяный? Ещё раз. — Обиделся, что я тебя оставил? В этот раз кивка он не дождался. Чуя отвернулся от него и поднял взгляд в ту же точку, куда смотрел Акутагава. За тучами скрывалась луна, но она не была настолько большой, чтобы Чуя видел её силуэт не размытым пятном. — Я не хочу объясняться или оправдываться. Просто я чувствую, что сейчас будет правильнее остаться с ней. А ещё ты поступил как сволочь, извинись перед Гин. Чуя вернул взгляд к Акутагаве. После того «Я знаю» было тяжело вести с ним диалог, Накахара немного жалеет, что зашёл в переписку и увидел это. Одно сообщение, что сильно подорвало доверие к Акутагаве. И теперь Накахара задумывается: а так ли плохо быть в неведении? Может, ему стоило жить мыслью, что есть безопасное место, где всё хорошо? Накахара взял воду и столкнулся с пальцами Акутагавы, заставляя его думать об этом слишком много. Чуя отпил и закинул её обратно Акутагаве в руки. Сейчас происходило слишком многое. Чуя позаботился о нём и купил ему воды, краснел при нём, сел совсем рядом и коленка скрещенных ног иногда его касалась. Он выпил с ним из одной бутылки, а ещё он слишком многозначительно смотрит. Кажется, Чуя хотел просто избежать той неловкости рядом с Акутагавой, а не его. Сейчас Акутагаве с ним было уютно, особенно на контрасте с одиночеством. Хотелось приблизиться, скрестить пальцы, положить голову на плечо или обнять, но ещё раз приблизиться было непозволительно. Хотя всё это можно было смахнуть на алкоголь. — Гин знает, что ты здесь? — Я ей сказал, что вышел подышать свежим воздухом. Чуя потёр руку, отмечая непривычные ощущения без кольца на пальце. Акутагава положил ладони в карманы, чтобы просто нащупать его. Не может не носить с собой. Когда Чуя отдавал его, он надеялся вернуть?.. — А деньги на воду откуда взял? — Шутишь? Я её украл. Они ещё немного помолчали. В принципе на это говорить ничего не надо было. — В магазинах продукты такие странные… ты видел эти обёртки и дизайны? Им что, не хватает денег на нормальные логотипы? Акутагава улыбнулся. — Это называется минимализм. Он отодрал этикетку бутылки, скомкал и закинул в карман. — Глупо выглядит. А ещё я помню, все знакомые продукты были больше. Шоколадные батончики, напитки, готовая еда… ну, понимаешь. Акутагава стукнул его по носу таким же жестом, как Гин делала. — Вы-рос. Чуя чуть наклонился к нему. — Думаешь? Акутагава снова не ответил, но улыбнулся. Может, конечно, он молчит о том, что не шибко Чуя и вырос, но, если эти слова для него много значат, разве это плохо? Ему ведь приятно осознавать это, да? Значит, ничего такого Акутагава не сказал, пусть Чуя и имел ввиду уменьшение объёма товаров… Он посмотрел на Накахару, отчего тот отвернулся, чтобы опять не испытывать неловкость. — А сейчас у тебя нет галлюцинаций? Чуя осмотрелся, но ничего не увидел. Он сощурился, смотря на Акутагаву и ткнул пальцем ему в руку. Не проходит насквозь. — Нет, — серьёзно ответил Чуя. Акутагава выдохнул и откинулся к столбу. Он немного помешкал, а затем достал из кармана отрезанную полоску от пластины таблеток. Просто так. — Это болеутоляющие. Прости, не думал, что когда-то понадобится нейролептики с собой носить. Я принесу тебе их. — И вещи, — поправляет Накахара. — И вещи… Вообще-то, Чуя не просил, и по его чуть более спокойному настрою можно предположить, что сейчас ему не нужны таблетки, но он всё равно кладёт их себе в карман. — Прости, что сказал при тебе такую глупость, — начал он. И вообще извиняться стоило не перед ним, а перед кое-кем другим. — Я готов был ради твоего счастливого будущего отдать жизнь. Чуя привычно стукнул в бок. Всегда так делает, когда Акутагава заходит на слишком сложную тему. — Может, тогда бы я не чувствовал себя так виновато. Накахаре стало немного некомфортно, это было видно по его зажатой позе и по печальному взгляду. — Не думаю, что, если бы ты пожертвовал жизнью ради меня, я был бы счастлив. Акутагава вздыхает. Он уже совсем не понимает, как избавиться от этого осадка. В мыслях что-то щёлкает, и вся эта стена из молчания понемногу валится. Почему? Акутагава просто устал об этом молчать. — Думаю, тебе было бы плевать, — он поднял на Чую разбитый взгляд и какое-то время собирался с мыслями, но уже поздно передумывать. — Мы расстались два года назад. Чуя улыбнулся. Впервые так широко и искренне. Конечно, он удивился этому, но он ведь что-то такое и думал, так что… Акутагава вздрогнул, когда Чуя приблизился, удивился ещё больше — когда поцеловал. Небольшое аккуратное касание в край щеки отдавалось приливом самых тёплых и приятных чувств. А затем он отстранился и встал. Проблема их поцелуев в том, что, даже если они и случаются, никто о них не говорит. Все просто делают вид, что их не было. После таких действий нужно срочно уйти, потому что, если этого не сделать, может произойти ужасное: Акутагава спросит или — ещё хуже — повторит. — Не думай, это ничего не значит, — начал Чуя, остатки улыбки играли на его лице, но радости в его глазах не было. Он не хотел этого делать. — Просто должен же я как-то поощрять правду? После этого Акутагаве хотелось открыться, рассказать всё, но Чуя ушёл, и он не додумался пойти за ним. Он проводит ладонью по щеке — и руку обжигает. Простое касание, которое Акутагава чувствовал не раз, сейчас казалось кульминацией личных чувств, оно возвращало к воспоминаниям и врезалось в голову с ностальгическим осадком. Рюноске неловко протягивает руку в его сторону и отправляет незамеченный воздушный поцелуй. Страшно было не получить пощёчину, а, ожидая её, позволить кому-то застать врасплох поцелуем. Это пугало куда больше. Так… между ними ничего не изменилось или так выглядели фундаментальные изменения? Или может, у Акутагавы тоже есть галлюцинации?