Гениальный портретист

— Мадемуазель де Ноай… — Вы обращаетесь к герцогине Марли, Габриэль. То, что нас никто не видит, ещё не даёт вам повод не называть меня «Ваша Светлость». — «Вашей Светлостью» вы станете, когда на вас окажется что-то помимо сорочки. — Сейчас вы тоже мало напоминаете начальника парижской полиции. — Это ещё не даёт вам права считать, что после всего, что вы мне здесь устроили, я не смогу арестовать вас. — О, разумеется, сможете, мсье де Ла-Рени. Как только придумаете, чем будете оправдываться перед королём. Ему вряд ли понравится увидеть меня в тюрьме. С растрёпанными волосами, в лохмотьях… может быть, даже… с синяками на лице… Комендант Бастилии… разрешает ведь надзирателям… избивать… женщин?.. — Мадемуазель, мне убрать вашу руку, рискуя показаться невежливым, чтобы вы оставили мою переносицу в покое? — Признаю своё бессилие. Вы так часто хмуритесь, что разгладить на ней складки не смогла бы даже волшебница. Ведь это их вы разыскиваете по всему Парижу? — Чтоб называть волшебницами ведьм, отравляющих нутро и воздух Парижа, поистине нужно обладать бесстыдством герцогини Марли. — Ведь разница лишь во взгляде, неправда ли, мсье де Ла-Рени? Но вижу по тому, как вспыхнул жар ланит, что к доводам моим в вас сердце не лежит. — Это из поэмы? — Из пасторали, которую давали в декабре. Мадемуазель Дюпарк играла там Мелисерту. — Похоже, вы не пропускаете ни одной пьесы из-под пера Мольера. Находите в нём достойного наставника вашей скверне? Меня не удивляет, что из всех поэтов нашего времени вы рукоплещете человеку, сделавшемуся врагом церкви. — В этом и состоит разница между нами, мсье: в театре я ценю его искусство и умение смешить, а вы — лишь ищете, к чему придраться. — Вы и сами готовы насмеяться над всякой моралью. — А король не ошибался, когда называл вас самым проницательным человеком в Париже. Не отодвигайтесь, просто уберите локоть. Вот так. Благодарю. — Король никогда не ошибается, мадемуазель де Ноай. — И не отказывает в покровительстве ни Мольеру, ни вам. Ужели о безупречном вкусе короля вы говорите мне?.. — И вы верите, что я мог хоть на минуту забыть, женщину какого поведения впустил к себе? — А в постели и не всегда оказываешься с мужчиной, которого любишь. Но для вас ещё не всё потеряно, мсье де Ла-Рени. — Распутница. — Моралист. — Немыслимо! В ваши годы… Бог мне свидетель, до сегодняшнего дня я ещё верил, что вас можно спасти. Что ваш отец достойно воспитал вас, и ваше прегрешение состоит единственно в соблазне королевским двором. — А сейчас? Сейчас то, что вы видите, нравится вам меньше? И даже… когда… вот так?.. — Вам мало появляться на людях в мужском платье, чтоб весь Версаль рассматривал ваши ноги, верно? Перестаньте их на меня перекладывать. — Час назад вы не возражали против того, чтобы они вас обнимали. Нет, постойте, мы ещё не закончили. Габриэль, я вас прошу. Будьте благоразумны. — Эти поцелуи… они совершенно излишни, мадемуазель. Они ничего не означают, кроме того, что вы сделаете всё, чтоб получить желаемое. — Не моя вина, что вы соглашаетесь оцепенеть только если вас поцеловать. — Я уже говорил вам, мадемуазель. — Помню. «Когда уходят счастье и покой, не оставляя по себе ничего, кроме закона». — Мне отрадно думать, что в вас ещё осталось какое-то чувство, раз вы помните о моей покойной жене, и в то же время хочется сказать, как это на вас похоже — хранить в памяти чужие тайны, которые при случае можно употребить в дело. — Вас слишком мучает мысль, что главный полицмейстер Парижа совершил грех с фавориткой короля, и вы готовы приписать ей любое злодейство. В вас говорит сейчас не рассудок, а неоплаканная добродетель. — Кто же оплачет вашу? Мне с самого начала было ясно, что король не желает показывать двору ваше истинное обличье. — Никто не должен видеть моей наготы, кроме короля. И даже вы, мсье де Ла-Рени. Вы видели лишь то, что я сама вам приоткрыла. — Поэтому он запретил показывать ваш портрет и велел вынести его из дворцовой галереи, и велел писать новый. — Ваши донесения неточны. Я не позировала для портрета ни по заказу короля, ни по чьему другому. — Мне довелось их видеть. — И где же? — В Сен-Жерменском дворце этой зимой. Вас запечатлела кисть очень талантливого живописца, Рене. Нельзя представить большего совершенства, чем вы в пастушеском наряде. — Должно быть, ваша служба чрезмерно утомительна, и вы принимаете меня за кого-то другого. — Мадемуазель, я был на представлении той пасторали в Балете Муз, о которой вы говорили. Но, в отличие от вас, занят был не разучиванием стихов. Тереза Дюпарк — прекрасная актриса, но все понимали, что в этот день главная роль отведена не ей. Настоящая Мелисерта сидела в зале. Вы, Рене. — С таким же успехом вы могли бы записать меня в Дидоны или Андромахи, да кого угодно. — Разве то празднество давалось не в вашу честь? Невинная и добродетельная пастушка, с которой не сравниться ни одной знатной нимфе — не такой ли желает представить вас король? Цветком, попавшим под колесо Фронды, и оживлённым лучами солнца. Этот портрет очень похож на вас, признаюсь, я и сам попал под его очарование, поверив в чистоту вашей любви к королю. — Габриэль Николя де Ла-Рени, посмотрите мне в глаза. Не говорите того, чего не можете проверить, никогда. Если во мне и есть ещё что-то чистое, не поражённое, как вы выражаетесь, скверной, то это моя преданность королю и Франции. Ради них я не пожалею собственной жизни, и если королю понадобится обагрить кровью алтарь его славы, он знает, что взойду на этот алтарь, благословляя небо, даровавшее мне эту милость, и лобызая руку, держащую кинжал. — Лгунья! Вы влюблены лишь в самое себя. Я, как и все, воображал, что герцогиня Марли и пастушка Мелисерта — одно лицо, но не мог забыть однажды виденного первого портрета, который вот уже три года как спрятан от всех в подвале. Он так верно изображает оригинал, что большего сходства вам не покажет и зеркало. — Мой портрет трёхлетней давности, написанный королевским живописцем? Три года назад я прибыла ко двору. Не много ли чести для девушки, ещё недавно слишком хорошо знавшей, что значит не иметь денег даже на хлеб? — Мадемуазель, тот, кто сказал вам, что в моём лице вы найдёте великодушного человека, жестоко обманул вас. Мне более чем известна ваша жизнь. Известно, как скоро вы овладели сердцем короля и с каким упоением позволили оказать вам милосердие. Весной 1664-го года вы любовались плодами ваших трудов уже из королевской ложи. — Что вы хотите этим сказать? — То, что меня вам не обмануть. Вы не заблудшая овечка, согретая на золотой груди Аполлона. Быть может, Мольеру и недостаёт какой-то выучки, и вкус его слегка отдаёт площадным фарсом, но он гениальный портретист. Вы Тартюф в юбке, Рене, и этот-то ваш портрет не пожелает видеть ни король, ни Жак-Бенинь, к которому вы ходите на исповедь, ни вы сами. — Тогда мне ничего не остаётся, кроме как признать, что для меня очень лестно служить вдохновением поэту, равно ценимому королём и вами. Но ответьте и вы, мсье — как называть нам человека благородного и добродетельного, вроде вас, который так подвластен соблазну, что и разоблачая Тартюфа, не отказывает ему в гостеприимстве? В нас с вами больше общего, как вам ни тягостно в том признаваться. — Я делаю Париж городом огней, а свет и власть, дарованные вам, лишь подношение покровам ночи. — Габриэль, мы оба выросли в бедности и оба обязаны возвышением королю. Желая изгнать коррупцию и беззаконие из своей столицы, приблизил бы он к себе женщину, достойную вашего порицания, в чьи руки он вверил свет и нравственность Парижа? Вам ли допускать подобную опрометчивость в лучшем из монархов? — И вы пришли затем, чтобы заставить меня прекратить вражду меж нами? Избрав для этого столь низкий способ убеждения? Истинно женский. — Ведь вам известны мои методы, мсье: смущать соблазном мир — вот грех, и чрезвычайный, но не грешно грешить, коль грех окутан тайной. Залогом мне послужит ваше благочестие. Не может ведь случиться так, чтоб главный полицмейстер Парижа пал перед чарами обыкновенной распутной женщины. — Вы мстили мне за то, что тогда я назвал добродетельной вашу компаньонку, но не вас? Я имел несчастье уязвить ваше самолюбие, и вам не осталось ничего другого, кроме как изничтожить и растереть по полу моё — лишь затем, что чужое благонравие для вас оскорбительно? — Бросьте, Габриэль, я вовсе не так злопамятна, как вам бы хотелось это представить. Уверяю вас, мои мысли занимало исключительно будущее. — Будущее? — Да. То время, когда король захочет дать герцогине Марли хорошее приданое и выгодно выдать её замуж. Понимаете… мне, право же, неловко говорить человеку такой высокой морали, как вы, такие ужасные вещи, но согласитесь, отдавать вот это всё, что вы видите, отдавать такое прекрасное тело, ещё хранящее тепло поцелуев короля, в руки человека недостойного — это не просто безнравственно, мсье, это унизило бы ту любовь и нежность, которых удостаивал меня король, а я скорее соглашусь пойти под пытку, чем предать его доверие. Ваше душевное благородство неоспоримо, но мне хотелось доподлинно проверить, что значит быть госпожой де Ла-Рени на деле, а не только согласно брачному контракту. Быть… Рене де Ла-Рени. Неправда ли, хорошо звучит? — Коварство — вот одно достойное вас имя. — Как же мало в вас веры в добродетель, если всей её силы не достанет для исправления одной скверной женщины.