trustfall

Голова Изуку снова и снова стукается о стол, когда Кацуки заходит в их общий кабинет в квартире, в которую они только недавно переехали. Это было здорово, и Изуку наслаждался каждой секундой. Даже сейчас, когда— Изуку бросает взгляд на телефон— уже час ночи. Ух. — Всё, я объявляю отбой. Никакой грёбаной работы больше. В кровать, Изуку, — голос Кацуки твёрд, как и его действия, когда он хватает Изуку за плечо и без предупреждения вытаскивает его из кресла. — Кацуки, я знаю, знаю, но мне осталось дописать буквально одну главу, я клянусь— мх! Изуку не успевает закончить фразу — Кацуки просто закрывает ему рот ладонью. Он выглядит взбешённым, но Изуку видит сквозь это злость, которая на самом деле прячется за беспокойством. — Нет. Мне плевать, на какой ты там главе. Ты даже не вспомнишь последние две, потому что тебе нужен сон. Изуку невольно втягивает голову в плечи под этим тоном. Ему ненавистно это чувство — он знает, что ему осталось совсем немного, чтобы закончить работу, но Кацуки безошибочно считывает его намерение спорить. В следующую секунду он уже прижимает Изуку к стене в спальне, не убирая ладонь с его рта, вжимаясь в него всем телом, удерживая на месте. — Изуку. Я не собираюсь повторять. Ты идёшь в душ, отмываешь свою вонючую задницу и ложишься спать. Если услышу хоть слово — ночуешь на улице. Изуку, конечно, мог бы попытаться сопротивляться. Он правда мог бы— но. Он сдаётся. И чувствует кое-что ещё. Кое-что, от чего ему становится ещё более стыдно. Возбуждение. То, как Кацуки на него смотрит, резкость очертаний его лица, напряжённость в сжатой челюсти, алый цвет, заливающий зрачки, лёгкий нахмуренный изгиб бровей. И его голос. Изуку видел его в тысяче ситуаций, в самых разных обстоятельствах — когда он раздаёт команды на поле боя, когда громко орёт на друзей, когда молчаливым жестом даёт понять даже незнакомцам, что делать. Он всегда следил за Кацуки, фиксировал каждую деталь, настолько, что у него есть три блокнота (и ещё один… о котором Кацуки пока не знает), посвящённых исключительно ему. Никого не удивляет, что Изуку одержим. Но это? Это что-то другое. Что-то, чего он давно не испытывал. Что-то животное, что-то настолько реальное, что его кожу, где она соприкасается с Кацуки, обжигает жаром. Кацуки приказывает ему, и… Это освобождает. Ощущение, что можно просто перестать думать. — Я серьёзно, чёртов ботан. Ты всё понял? — Кацуки усиливает нажим ладони, сдавливая кожу Изуку, даже зубы ноют от этого давления. Изуку медленно кивает, будто продираясь сквозь патоку. Душ. Нужно в душ. Душ, душ, душ, душ— Он не осознаёт, что делает, пока уже не оказывается на середине процесса — намыливает тело машинальными движениями, разум отключён. Он даже не помнит, как зашёл в душ, как выполнил весь свой ночной ритуал… И как оказался наполовину твёрдым. Ха. --- Изуку думает об этой ночи неделями. О разнице между тем разом и всеми предыдущими. Это было резкое, почти грубое проявление заботы, и Изуку это понимает, но в этом весь Кацуки. Он умеет быть мягким — и бывал таким раньше (особенно по утрам, когда, ворча, что Изуку слишком далеко, притягивал его к себе, чтобы обнять покрепче). Так что Изуку знает: в этом не было ничего, кроме заботы. Просто Кацуки следил за ним, как всегда. Но теперь… Теперь Изуку не может перестать об этом думать. Представлять другие ситуации, в которых Кацуки говорил бы ему, что делать. В постели. На диване. Чёрт возьми, даже в офисе, под его рабочим столом. (После этой фантазии он испытал такой стыд, что не мог появиться в агентстве Кацуки целую неделю.) И каждый раз он сдаётся чуть быстрее, чуть легче. Каждый раз, когда Кацуки направляет его, говорит, что делать, где встать на колени, как быть его хорошим мальчиком, внутри Изуку что-то подрагивает, заставляя его ёрзать, ощущая жар возбуждения, который тянет вниз, одновременно с волной глубокого стыда. Но он не может сказать об этом Кацуки. Тот и так делает для него слишком много. Изуку даже не представляет, как эта… фантазия могла бы воплотиться в жизнь. Он благодарен за всё, что Кацуки для него делает, но видит усталость в каждом его дне. Видит ночи без сна, время, которое он тратит на то, чтобы стать лучшим героем. И Изуку не может добавлять к этому ещё и себя. Если уж на то пошло, это он должен отдавать Кацуки то же самое. Должен заставлять его подчиняться, так, как он знает, что тот мог бы. Тем более, когда он точно знает, как сильно Кацуки его любит. Но. Изуку тоже устал. Он балансирует между всем сразу: переменами в жизни, осознанием потери своей причуды… Решением стать учителем. Он не жалеет об этом, но теперь вынужден наверстывать жизнь, которой даже не знал, что будет жить. И он не может не хотеть забыться, хотя бы ненадолго. Но он просто идёт дальше. Потому что в конце концов это всего лишь фантазия. Фантазия, о которой он думает больше, чем хотел бы, но несмотря на это продолжает жить, как обычно, игнорируя свои сны. Их интимная жизнь прекрасна, его жизнь полна хороших вещей, и он собирается стать хорошим учителем. Есть вещи поважнее, о которых стоит волноваться. --- Его бессознательный разум не получает сигнал остановиться. Он начинает видеть это во снах. Кацуки возвышается над ним, заставляет опуститься на колени, говорит, что Изуку придётся заслужить свой оргазм, издевается, дразнит, доводит до слёз. Ему снится, как он захлёбывается членом Кацуки, как скачет на нём, пока у него не начинают гореть мышцы бёдер, как вылизывает его задницу, потому что Кацуки нужно хорошенько подготовить, прежде чем он вставит в него что-то. Снится, как он отдаёт ему всё, чего тот захочет. Как становится полезным. Как подчиняет ему каждое своё действие, каждую мысль. Как растворяется в этом, его хаотичные мысли становятся кристально ясными, собираются в одно целое. После нескольких попыток отрицать свои сны это превращается в навязчивую идею. Но у него не получается. Доказательства всегда остаются — в его боксёрах, в душе. Изуку это нужно. Нужно больше, чем он готов признать. Намного больше, чем он хочет показать. Оно гудит под его кожей, обнажённые нервы горят от напряжения, и он не знает, как это остановить. Просто… он всегда думает. Всегда думает, всегда планирует следующий шаг, до глубокой ночи корпит над учебниками, готовясь к экзаменам на преподавательскую лицензию, всегда старается быть на три шага впереди. Он постоянно что-то делает, кем-то является, думает, думает, думает. Тяжесть всего этого — его сны, просачивающиеся в его повседневный стресс, его стыд за свои желания, настолько прочно вплетающийся в его жизнь, — всё это не остаётся незамеченным. Каччан начинает что-то подозревать. — Какого хрена с тобой творится? — неожиданно спрашивает он поздно ночью, когда Изуку в очередной раз мечется между делами. В его действиях больше нет чёткости, лишь лихорадочное беспокойство, и это не похоже на него. Он сам это понимает, но не может остановиться, продолжая метаться туда-сюда, становясь всё более взвинченным. Изуку застывает на полушаге, сердце колотится под пристальным взглядом Кацуки. Он не оборачивается, его лицо — смесь эмоций, слишком быстро сменяющих друг друга. — Ха, а, что ты имеешь в виду, Каччан? Просто пытаюсь закончить стирку. — Нет. Ты знаешь, что я имею в виду, — резко отвечает тот. — Ты рассеянный. Дёрганый. Как будто убегаешь от чего-то. Изуку пытается успокоить дыхание. Меняет позу на более расслабленную, расправляет плечи, не позволяя им ссутулиться. — Я не знаю, о чём ты. Я в порядке! Кацуки закатывает глаза и встаёт. — Хрень собачья, не ври мне. Что случилось? Это работа? Учёба? — Он подходит ближе и вынимает у Изуку из рук корзину с бельём. — …Мы? Глаза Изуку расширяются. Он отчаянно трясёт головой. — Нет, нет, Кацуки, это совсем не так, я клянусь. Он поднимает руки и сплетает пальцы с его пальцами, стараясь успокоить его и себя. — Тогда что? — голос Кацуки звучит тише, мягче. Сердце Изуку сжимается от боли. — Я в порядке, Каччан, правда. Всё нормально. Кацуки изучает его лицо, внимательно всматриваясь в каждую черту. Сомневается. Не верит. Он разжимает пальцы, высвобождая руки, и делает шаг вперёд. Изуку тут же отступает назад. Кацуки делает ещё один шаг. — К-Каччан?.. Его взгляд пронзителен, когда он загоняет Изуку к стене. — Ты даже во сне бормочешь, знаешь? Изуку немного бледнеет. Отводит взгляд, упрямо избегает его глаз. Его пальцы нервно теребят край рубашки. — "Каччан, пожалуйста. Каччан злой. Каччан, можно мне? Каччан. Каччан. Каччан" — голос Кацуки звучит низко, угрожающе, почти утробно. Изуку сжимает веки, пытаясь спрятаться от жара, поднимающегося по его коже, от стыда, опаляющего изнутри. — О чём ты там мечтаешь, Деку? — Нет. Я… я не… — Ты не что? Не мечтаешь? Не трёшься об меня во сне, перед тем как проснуться? Не стонешь в подушку, не умоляешь меня прийти? Кацуки издевается, и Изуку готов провалиться сквозь землю. — Если ты не видишь сны о таком, тогда, наверное, сможешь объяснить, почему делаешь всё это, но при этом ничего мне не рассказываешь. Изуку делает глубокий вдох, осознавая, что забыл, как дышать, пока слышал, как его разоблачают. Он даже не понимал, что делал все эти вещи. Он попался. — Каччан. Я… Его горло сжимается под тяжестью собственных желаний. Он думал сказать ему. Правда, думал, но так и не… — Это не… не то, что ты думаешь. У нас потрясающий секс, я не хочу, чтобы ты думал иначе только потому, что… потому что я делаю что-то во сне. — Посмотри на меня. Изуку тихо скулит где-то в глубине горла от этого приказа, но тут же прикусывает губу, не позволяя звуку вырваться наружу, и встречается взглядом с Кацуки. — Я знаю, что у нас потрясающий секс. Но дело не в этом. Кацуки снова становится серьёзным. Изуку не может не находить это трогательным, даже несмотря на то, что прямо сейчас ему хочется провалиться сквозь землю. — Хорошо. Хорошо, да, я… — Изуку начинает, медленно вдыхая и выдыхая. Он может это сказать. — Я много думал. О некоторых вещах. Но мысль так и остаётся незавершённой. Кацуки наклоняет голову в сторону, подталкивая его продолжить. Изуку тяжело вздыхает. — О том, чтобы, возможно, попробовать что-то немного отличающееся от того, что мы обычно делаем. Его пальцы болят от того, как сильно он их сжимает, кулаки напряжённо сжаты по бокам. После ещё одной долгой паузы Кацуки кладёт руки ему на плечи. — Малыш. Изуку немного оседает под этим прикосновением, утыкаясь лбом в ключицу Кацуки. — Я хочу попробовать быть… более покорным. Наверное. Ну, то есть, это означало бы, что ты будешь говорить мне, что делать? В смысле, есть куча разных способов это реализовать, я читал про БДСМ-практики, про то, что можно и чего нельзя, про то, как правильно проводить афтеркер и что это вообще такое? Ещё там была целая статья про всякие состояния, и это интересно, но я не совсем понял, как именно кто-то входит в сабспейс или домспейс, как было описано, но— мхм! — Ты такой раздражающий, когда бормочешь, — но в голосе Кацуки сквозит тёплая нежность. — Это мило. Но я понял. Ты хочешь, чтобы я говорил тебе, что делать, да? Чтобы немного тебя… потрепал? Изуку быстро кивает, благодарный за ладонь, накрывшую его рот и скрывшую его раскрасневшееся лицо. Кацуки всегда всё понимает. — Так какого хрена ты просто не попросил меня об этом? Изуку облизывает его ладонь и смеётся, когда Кацуки скривляется с отвращённым лицом, бормоча себе под нос: — Тупой извращенец. — Я не думал, что Каччан захочет этим заниматься, ведь он уже и так заботится обо мне во многих других аспектах. Это… было бы нечестно — просить. Это странно и… Кацуки щёлкает его по носу в ответ. — Ты такой тупой. Офигеть. Я знал, что ты тупой, но не думал, что настолько. — Эй! — возмущённо пискнул Изуку. — Ты правда думал, что я не замечал твой дурацкий загон? Детка, я знал, что ты странный. Ты что, забыл, что я тебя люблю? Со всеми твоими загонами. К тому же, это даже логично, учитывая, что ты влюбился в меня, когда я был с тобой груб. Я знал, что это рано или поздно всплывёт. Изуку тут же возмущённо запинается, пытаясь что-то отрицать: — Это неправда, я не— Кацуки передразнивает его, кривляясь: — «Каччан крутой, Каччан такой умный, о мой бог, Каччан просто невероятный, мне срочно нужно записать в один из своих дневников, сколько пота ему требуется, чтобы вызвать взрыв—» Изуку бросается на него, неуклюже замахиваясь кулаком. Они падают на пол в гостиной, натыкаясь на диван, пока борются из-за ерунды, скатываясь в ехидные подначки и игривые удары, смеясь, смеясь, смеясь. --- Спустя три дня, когда у них наконец-то выдался совместный выходной, Изуку стоит посреди их спальни, в то время как Каччан медленно ходит вокруг него, внимательно наблюдая за его поведением. Они заранее наметили общий план, обсудили стоп-слова и протокол постухода, о котором Изуку рассказывал довольно подробно. Но когда он попытался выяснить, что именно собирается делать Каччан, тот лишь покачал головой и сказал: — Тебе придётся подождать. Не могу же я испортить сюрприз, верно? Так что все эти дни Изуку только и делал, что следил за бегом времени, отсчитывая минуты до того момента, когда это наконец случится. У него в голове будто работал невидимый таймер, и с каждой секундой ожидания он чувствовал, как его нервы становятся всё более натянутыми. И вот — этот момент настал. — Не дёргайся. Изуку мгновенно замирает, опуская взгляд на кровать, пока Каччан продолжает свой осмотр. — Хорошо, вот так и держи. Изуку улыбается. Он делает всё правильно, и это приносит ему удовольствие. Это словно награда. Каччан обходит его спереди, поднимает голову Изуку, наклонив её вверх большим пальцем, и теперь Изуку может видеть его лицо так близко, что дыхание перехватывает. Он всегда будет поражён тем, как Каччан красив. Всегда будет сбит с толку этим ощущением, этим видом — его светлые волосы растрёпаны, глаза, как всегда, пронзительны, губы чуть поджаты в сосредоточенности. Изуку будет вечно очарован им. Ему никогда не поверится, что он действительно рядом с Каччаном. — Помнишь, как работают цвета? — М-м, да. Каччан чуть сильнее сжимает его подбородок. — Что? — Да, Каччан, — исправляется Изуку, надеясь, что это правильный ответ. Каччан ослабляет хватку, уголки его губ приподнимаются, давая понять, что Изуку сделал всё верно. Изуку немного расслабляется от осознания того, что он послушный, что он хороший. — Оставайся здесь. Изуку наблюдает, как Каччан забирается на кровать, садится, откидываясь на изголовье, и подкладывает под себя подушку, устраиваясь так, как ему нужно. Изуку ждёт следующего приказа, чувствуя, как его брюки начинают становиться тесными, но долго ждать не приходится. — Теперь я хочу, чтобы ты сел на меня сверху, расставив ноги по обе стороны, и упёрся руками в изголовье. Изуку тут же начинает выполнять команду, на ходу расстёгивая пуговицу на брюках. — Стой. Изуку замирает, сбитый с толку. — Кто тебе разрешил снимать одежду? Ох. От одного только этого замечания по телу пробегает дрожь. Каччан опускает взгляд, замечая реакцию даже с расстояния. — Никто, Каччан, — тихо отвечает Изуку, снова застёгивая пуговицу. — Вот именно. Ты не имеешь права снимать с себя ничего, пока я не позволю. Понял? Изуку кивает, и Каччан снова жестом подзывает его. Изуку тут же подчиняется. Он устраивается сверху, прямо на ту подушку, которую Каччан подложил между ними, его руки по обе стороны от плеч Каччана, как и было велено. Теперь они находятся лицом к лицу, и Каччан закидывает руки за голову, сцепляя пальцы на изголовье прямо над руками Изуку. Он слегка раздвигает ноги, поудобнее устраиваясь под ним, двигает бёдрами, давая понять, что готов. Изуку наблюдает за каждым движением так, будто всё происходит в замедленной съёмке — за тем, как Каччан двигает бёдрами, как напрягаются и расслабляются мышцы его плеч, как под кожей перекатываются вены. Он замечает всё это, и чувствует, как во рту становится слишком влажно. — Ты со мной? — спрашивает Каччан, возвращая его внимание обратно. Изуку улыбаетcя, преданно. — Да, Каччан. Он видит, как Каччан пытается сдержать улыбку, но это ему не удаётся. И это так мило. Каччан такой милый. — Раз уж я удобно устроился, теперь ты будешь тереться о подушку для меня, малыш, — говорит он, и его губы тут же расплываются в самодовольной ухмылке. Изуку будто зависает. — Ты… хочешь, чтобы я тёрся о подушку? Прямо здесь? — он жестом указывает вниз, на ту самую подушку между ними. — Ага. Я же не могу пропустить все твои выражения лица, пока ты это делаешь. И да, ты не можешь меня трогать. Он произносит это так лениво, так буднично, что внутри у Изуку всё сжимается. Это ощущение — быть выставленным напоказ, быть лишённым привычного касания Каччана, — оно нервирует. Но он справится. — Ну? — подгоняет Каччан. Изуку зажмуривает глаза, чтобы не чувствовать себя таким уязвимым. — Да, Каччан. — Хороший мальчик. Приступай. Изуку начинает двигаться, и выбранная поза оказывается идеальной для того, чтобы создать приятное трение в его штанах. Он двигается медленно, осторожно тестируя углы и пробуя, как лучше расположиться сверху Каччана. Тот терпеливо позволяет ему найти нужный ритм. Всё начинается с небольших, едва ощутимых движений, но вскоре они начинают приносить удовольствие. Это чувство напоминает ему те моменты, когда он только начинал открывать для себя подобные вещи в юности, тёрся о подушку во сне, охваченном жаркими фантазиями. Но сейчас, в отличие от тех далёких ночей, за ним наблюдают. Это всё ещё кажется немного нелепым — осознание того, что Каччан видит его таким, — но он не позволяет этой мысли сбить его с пути. Потому что ощущения перевешивают неловкость. Ему становится всё лучше. Он двигается увереннее, толкается чуть сильнее, чувствуя, как растёт напряжение внутри. Ткань боксёров уже не держит его член как следует, кончик то и дело высвобождается наружу с каждым новым движением, оставляя влажные следы на штанах и пачкая подушку. — Каччан, подушка вся промокает… Может, мне что-то подложить или… — Изуку запинается, голос сбивается на хриплый выдох. — Не думай о беспорядке. Твоя задача — просто получать удовольствие. Продолжай. — Голос Каччана звучит уверенно, и если Каччан не беспокоится, значит, и Изуку не стоит. Он не останавливается, позволяя своему телу двигаться так, как ему хочется. В этот момент его ведёт только желание, одержимость этим ощущением. Он ускоряет темп, прижимается плотнее, двигаясь всё более отчаянно. Никаких мыслей о стрессах, которые обычно преследуют его в жизни. Они могли бы пробраться в его голову, но сейчас, в этом пространстве, есть только Каччан. Только он и этот момент. Каччан заботится о нём, а он просто выполняет то, что ему сказано. Он может быть хорошим мальчиком. Следующий толчок заставляет его застонать — его член трётся сразу о три слоя ткани, и это слишком, но при этом недостаточно. Это не совсем то, что ему нужно. — Нет, замедлись. Я не говорил, что можно ускоряться. — Голос Каччана звучит твёрдо, и от этого Изуку только сильнее извивается, испуская жалобный стон. — Каччан, пожалуйста… это… я не могу… — Он задыхается между толчками, но замедляется, как ему велено. — О, уже огрызаешься? Я думал, ты справишься лучше. — В голосе Каччана слышится лёгкое презрение, и от этого внутри Изуку всё сжимается. Его пронзает острая, неприятная эмоция, нечто, что не должно быть здесь. Он сжимает веки крепче, пытаясь удержать её внутри. — Кто здесь главный? Ответ не приходит сразу. Мысли Изуку скачут в разные стороны, слишком много всего происходит одновременно, но его тело не прекращает движения. Всё тем же размеренным темпом он продолжает тереться о подушку, его предэякулят уже намочил ткань, оставляя влажный след в том месте, где он двигается. — Каччан главный. Каччан довольно хмыкает. — Вот именно. Тогда почему ты ноешь? Я скажу, когда тебе можно ускориться или замедлиться. Я скажу, когда тебе можно меня трогать. Я скажу, когда тебе можно кончить. Не ты, — в подтверждение своих слов он тыкает пальцем в грудь Изуку, — а я. Не думай ни о чём другом, пока я не скажу. Слёзы начинают скапливаться в уголках глаз Изуку. Позор только усиливается с каждым новым движением, с каждым болезненно-приятным прикосновением к уже слишком чувствительному члену. Он не слушается. Он не ведёт себя хорошо. — Да, Каччан… Каччан на мгновение замолкает, а затем его ладонь касается щеки Изуку, мягко придерживая. Изуку не может не прижаться к этому прикосновению, оно помогает ему вычленить хорошие ощущения из плохих, растворяя ненужное в тепле ладони Каччана. — Посмотри на меня. Изуку медленно открывает глаза, подчиняясь приказу. Одинокая слеза скатывается вниз, и он морщится, но Каччан тут же стирает её большим пальцем. — Какой цвет? Его начинает охватывать слишком много всего сразу. Это чувство — слишком мощное, оно угрожает его захлестнуть, но он не может сдаться так просто. Не сейчас. Не так. — Зелёный. Каччан выглядит не совсем уверенным, но Изуку подтверждает кивком. — Ты пока справляешься хорошо. Я просто напоминаю тебе, что ты должен делать. Я знаю, что ты можешь следовать моим правилам. Так что просто помни, что нужно слушаться, да, малыш? Изуку кивает, и снова позволяет себе отдаться чувству, как его член пульсирует от трения о подушку и боксёры. Он крепко хватается за изголовье кровати, зная, что утренняя боль в руках будет напоминанием об этом моменте. Но ему нужно, чтобы Каччан был доволен, чтобы он был хорошим для Каччана. Изуку признаёт, что это приятно, и сосредотачивается только на этом. Вперёд и назад. Трение, толчок. Снова и снова. Он выпускает мягкие стоны, шепча "Каччан" каждый раз, когда двигается. Он снова открывает глаза, чтобы смотреть на Каччана, стараясь сосредоточиться на нём, а не на эмоциях, которые бурлят внутри него. И результат не намного лучше. Щёки Изуку горят от возбуждения, мышцы сжимаются с каждым его движением. О, он счастлив — Каччан счастлив, его тело твёрдое, и Изуку чувствует себя гораздо лучше, он хочет продолжать. — Каччан так хорошо ко мне относится, ухаживает за мной, — Изуку умоляет, двигаясь машинально, на автопилоте, уже на уровне привычки. Каччан издаёт небольшой стон в ответ, и Изуку радуется, услышав его реакцию. — Ммм, Каччан такой хороший, позволяет мне делать это... хннг... даже если это... это... о, как хорошо, Каччан, Каччан, Каччан пожалуйста... — его голос тронут с каждым словом. — Ффф... Изуку, вот так, детка, двигайся быстрее для меня, — Каччан подстёгивает, и Изуку стонет с облегчением, когда он может двигаться быстрее, его ноги начинают немного сводить судороги, но это не останавливает его. Он толкается сильнее, позволяя себе погружаться всё глубже, забывая, что говорит, потому что это прекрасно, он чувствует себя настолько хорошо, и Каччан счастлив. — Каччан, — просто произносит Изуку, чтобы сказать это, крепче сжимая изголовье для лучшего угла, толкаясь ещё сильнее в подушку, пока не чувствует что-то другое, и он скользит по подушке, медленно и сильно, ощущая Каччана под ней. — Чёрт. Чёрт, это... Изуку. — Каччан стонет, и Изуку повторяет это снова, снова заставляя Каччана чувствовать себя хорошо, его оргазм всё ближе. Он понимает это по тому, как Каччан становится более беспорядочным, и Изуку преследует его, когда… — Стой. Изуку, стой. Ты не можешь кончить ещё. — Каччан заставляет его остановиться, и Изуку с трудом сдерживает своё тело, откидывая голову назад и сжимая руками изголовье. Его ноги следуют за его мыслями, но трение от подушки по-прежнему вызывает дрожь. — Каччан? Остановиться? — Да, я сказал, стой. Изуку замирает, хотя его член кричит от желания кончить. Он борется с каждым порывом, с каждым импульсом, который хочет продолжать. Он не осознаёт, как сильно напряжение его тела его вывело, но, сдерживая стон, он выпячивает нижнюю губу. Всё красное и покусанное, он чуть не плачет от того, что не может завершить этот момент. Каччан хватает его губу, удерживая её между указательным пальцем и большим, тянет её дальше, а затем качает головой и отпускает. — Тебе нужно научиться быть благодарным, раз хочешь брать больше, чем тебе даётся. Глаза Изуку расширяются от удивления, тона Каччана хватает, чтобы заглушить все приятные ощущения, которые он испытывал буквально секунду назад. — Нет! Нет, прости, Каччан, я могу быть спокойным, обещаю! Каччан хмыкает. — Я знаю, что ты можешь. Именно поэтому я и сказал тебе остановиться. Потому что я знаю тебя лучше, чем ты сам себя, и я знаю, что ты не хочешь кончить так, правда? — он вопросительно поднимает бровь. Изуку медленно кивает, робея. Он боится сказать что-то не так. Каччан поднимает руки, чтобы держать его за шею и лицо, нежно и утвердительно. Это облегчение, его тёплые руки касаются горячей кожи Изуку, и тот хочет, чтобы Каччан продолжал держать его в своих руках навсегда. — Да, я так и думал. Теперь можешь снять свою одежду за то, что ты послушался, а потом встань на колени с закрытыми глазами. — Каччан произносит это, будто это скорее просьба, чем приказ. Изуку кивает, но нахмуривается, не совсем довольный этой командой. Изуку, однако, слезает с него, и вместе с этим тепло исчезает, когда Каччан встает с кровати, его шаги глухо отдаются в комнате. Изуку покорно снимает с себя одежду, бросает её в корзину для белья, а затем опускается на колени на кровати, закрывая глаза. Даже сцепляет руки за спиной, чтобы случайно не дотронуться до себя, надеясь, что Каччан заметит это — что ему не пришлось просить об этом. Даже несмотря на то, что он чувствует липкость на своем теле. Даже несмотря на то, что капля прозрачной влаги сползает вниз по его бедру. Изуку замирает, стараясь не обращать внимания на легкое дуновение ветра за окном или на собачий лай вдалеке. На медленно ускользающее от него тепло, которое еще недавно согревало его. Нет, Изуку просто сидит и ждет, потому что он умеет подчиняться правилам. Он старается не ерзать, не позволять мыслям разрастаться, но это оказывается сложнее, чем он думал. Он знает, что сейчас Каччан держит все под контролем, но не может остановить поток мыслей о том, как он выглядит со стороны, все ли он делает правильно, хочет ли этого сам Каччан. Вспоминает момент, когда тот его отчитывал. Просьбу — мягкую, совершенно не такую, как раньше. Каччан… не слишком ли он с ним нежен? Он недостаточно хорош? Он слишком увлекся этим? Изуку задается вопросом, получает ли Каччан от этого удовольствие или делает все исключительно ради него, — и в этот момент чувствует руку у основания своей шеи. Изуку выдыхает с облегчением, его брови морщатся сильнее. Каччан теплый, и ему не о чем беспокоиться — это тепло снова возвращает его к реальности. Он не главный. — Я здесь. Я недалеко, — голос Каччана звучит успокаивающе, его большой палец нежно гладит Изуку по шее, и тот снова погружается в его тепло, поддаваясь тяжести этого прикосновения. Ох… Он даже не осознавал, как сильно напрягся за эти несколько минут, но теперь это напряжение становится почти невыносимым. Слезы снова угрожают вырваться наружу, отравляя его сознание. Его тело периодически напрягается, но он не открывает глаз. Просто ждет следующей команды, отворачивая голову, пряча лицо от внимательных глаз Каччана. — Изуку? Изуку дрожит, стараясь сдержаться, не понимая, что с ним происходит в этот момент. Еще секунду назад он чувствовал себя нормально, но внезапно все становится парализующим — все тревоги, все сомнения хлынули наружу, запятнали простыни, и это… это… — Каччан, я… — он срывается, голос дрожит, и ничто больше не сдерживает его. Оно вырывается из него, как вода из разрушенной дамбы, выбивая весь воздух из легких резким, оглушающим всхлипом. Все его тело содрогается от рыданий, и в следующее мгновение Каччан снова оказывается рядом, обнимает его, притягивает к себе, позволяя ему уткнуться в свою грудь. Изуку плачет так, как давно не плакал. Это разбивает ему сердце — вся эта эмоция, что вырывается наружу, потому что… почему именно сейчас? Почему здесь? Почему в тот момент, когда они пробуют что-то новое? И даже если он понимает, что такое может случиться, даже если знает, что это нормально, это не значит, что это хорошо. Не значит, что это правильно. — Изуку, малыш, я здесь. Черт, что случилось? Я всего лишь отошел за ботинками, клянусь, я не уходил, я здесь, — Кацуки выпаливает это быстро, взволнованно, и Изуку становится еще хуже от осознания, что он напугал его. Он старается делать дыхательные упражнения, пытается успокоить легкие, но воздух все равно выходит с хрипами, нос заложен, а лицо мокрое. Наконец он поднимает взгляд на Каччана — опухший, красный. — Прости, Каччан, я не хотел… Я не… Я не знаю, что это было. Прости. Ты ничего плохого не сделал, это… — Изуку пытается подобрать слова, но не может — слишком много стыда, слишком много раскаяния. — Я просто не могу выключить свой мозг. Он сейчас очень недобр ко мне. Прости. Каччан хмурится, сбитый с толку, потому что этого не было в плане. — Ты… — Изуку всхлипывает, — можешь обнять меня? И в следующее мгновение он уже утопает в тепле Каччана, и это… это как вернуться домой. Они снова откидываются на кровать, Кацуки крепко его держит, и Изуку позволяет себе просто быть. Позволяет слезам постепенно стихать. Кацуки время от времени медленно покачивает его, и это… приятно. Успокаивающе, даже несмотря на остатки вины. Изуку сосредотачивается на том, как большие пальцы Каччана движутся взад-вперед по его коже, повторяет этот ритм в своей голове, вместо того чтобы слушать собственные мысли. Спустя какое-то время, когда Изуку перестает всхлипывать, Каччан смотрит на него, бережно обхватывая его лицо своими ладонями. — Хочешь поговорить об этом? Изуку медленно убирает руки с лица, но не поднимает глаз. Он смотрит вниз, на ворот рубашки Кацуки, наблюдая, как на ткани высыхают следы его слез. — Можно… можно сначала поцелуй? — Изуку ненавидит, как тихо, как жалобно это звучит. Будто он снова просит слишком многого, когда не должен. Но Каччан просто поднимает его лицо и целует. Долго, неторопливо. Простой, нежный поцелуй, и его тревоги отступают все дальше и дальше. Один поцелуй превращается в два. Два — в три. Они на мгновение прерываются, чтобы вдохнуть, а затем Изуку снова тянется вперед, в пленящую зависимость от губ Каччана, пока его не начинает кружить от этого голова. Недолго проходит, прежде чем руки начинают блуждать, прежде чем горячий язык осторожно скользит по его губам, прося разрешения. Их ноги постепенно переплетаются в медленных, почти неуловимых движениях. Изуку весь утопает в Каччане — в том, как приятно ощущать его тело рядом, как горячо становится коже каждый раз, когда Каччан проводит руками по его груди, талии, по ягодицам. Их языки скользят по губам и зубам, а тихие, прерывистые вздохи постепенно перерастают в более громкие, пронзительные стоны. Изуку чувствует, как что-то прижимается к нему, двигается, и опускает руку вниз, чтобы коснуться, чтобы почувствовать. Вибрация низкого, глубокого стона Каччана прокатывается по его пальцам, и этого Изуку более чем достаточно, чтобы потянуться к ремню его брюк, начать расстёгивать пуговицу. Но Каччан останавливает его. — Подожди, тебе не обязательно… — начинает Кацуки, но Изуку тут же качает головой. — Я хочу. Пожалуйста? Хочу, чтобы Каччану было хорошо. — Ты точно уверен? — Кацуки медлит, не желая заставлять Изуку чувствовать себя обязанным. Изуку не позволяет приступу вины взять над ним верх, не даёт Каччану усомниться. — Пожалуйста, да. Хочу тебя. Кацуки кивает, и Изуку с нетерпением спешит высвободить его член, прижимается ближе, соединяя их. Это ощущается как нечто прекрасное, лёгкое, головокружительное. Изуку сжимает их обоих в неторопливом ритме, пока Каччан снова впечатывается в его губы. Его рука присоединяется к руке Изуку, и они начинают двигаться вместе, жар кожи становится почти нестерпимым. Скользит так приятно, так несравнимо лучше, чем ткань боксёров или подушки — любое прикосновение Каччана всегда кружит ему голову, и это не исключение. Изуку крепче сжимает у основания, так, как Каччану нравится, и тот, задыхаясь, глушит очередной стон в его губах. — Мм, да… вот так, Изуку… чёрт, как хорошо, — выдыхает он, и Изуку едва не сгорает от осознания, что это он заставляет Каччана так реагировать. Это будоражит, заставляет его вздрогнуть, проливая тёплую каплю между пальцами. Всё кажется таким знакомым, таким правильным, таким нужным, что остатки тревоги окончательно растворяются в этом моменте. — Люблю тебя, Каччан… так сильно, — бормочет Изуку, дыша в его губы. Кацуки толкается в их сцепленные пальцы быстрее, сильнее, будто бы сам не контролирует себя. — Каччан, можно?.. Я… я близко, пожалуйста, я был хорошим? Можно мне? — голос дрожит, он едва может говорить, язык заплетается от ощущения близости. Кацуки двигается ещё резче, и его стон срывается на более высокий, напряжённый звук. — Да, малыш, ты был хорошим. Ты можешь кончить со мной, давай… Кацуки целует его снова, и этого достаточно, чтобы Изуку потерял контроль, чтобы его окончательно накрыло. Они кончают вместе, тяжело дыша, вцепившись друг в друга, не разжимая рук и не отпуская. Они двигаются медленно, позволяя последним волнам накрывать их с головой, пока дыхание постепенно не выравнивается. Изуку глубоко выдыхает, устало, удовлетворённо, и ему на мгновение кажется, что он похож на щенка, который наигрался и наконец упал на пол, растянувшись в тёплой дрёме. Эта мысль кажется настолько забавной, что у него появляется силы заговорить снова. — Спасибо, Каччан, — бормочет он, зарываясь носом в его шею. Кацуки тихо фыркает. — Тц, не благодари меня за такое. Они замолкают на несколько секунд. Изуку лениво играет с рукавом футболки Каччана, пальцами перебирая ткань. — Ты же знаешь, что я тебя люблю, — негромко говорит Кацуки. — Мгм. Люблю тебя тоже. Каччан глухо мурлычет в ответ и притягивает его ближе, заключая в крепкие объятия. — Я могу рассказать, если ты хочешь, — вдруг говорит Изуку, голосом тише, чем прежде. Кацуки качает головой и лишь сжимает его крепче. — Дай мне просто подержать тебя немного. Изуку улыбается, чувствуя приятное, почти щекочущее тепло, разливающиеся в животе. Каччан хочет держать его. — Хорошо, Каччан. Изуку знает, что рано или поздно они поговорят. Они разберут всё по полочкам, убедятся, что с обоими всё в порядке. Подумают, как поступить в следующий раз, и, возможно, сумеют обойтись без такого срыва. Но сейчас Каччан просто хочет держать его рядом. А Изуку хочет слушаться.