Случайностей не бывает

      Утро прокралось в комнату незаметно, словно тень, принеся с собой серый, тусклый свет, который едва пробивался сквозь потрёпанные занавески с выцветшим узором из мелких цветов. За окном шуршали капли, стекающие по стеклу после ночного ливня, их звук был тихим, но назойливым, как шёпот, от которого не спрячешься. Чжиён лежала в постели, укутавшись в одеяло до подбородка, её тело ныло от слабости, а голова казалась тяжёлой, словно кто-то засунул туда мокрый песок, пропитанный холодом. Горло саднило, каждый вдох сопровождался лёгким хрипом, и даже простое движение — потянуться или повернуться набок — вызывало дрожь в мышцах, будто они забыли, как работать. Она не пошла в школу — после того, как вчера вечером снова чуть не рухнула, мать настояла, чтобы она осталась дома до конца недели. И Чжиён в глубине души была рада этому — сил вставать у неё всё равно не было.       Она потянулась к телефону на тумбочке, её пальцы дрожали, как осенние листья на ветру, и она чуть не уронила его на пол. Экран загорелся, мелькнуло время — 8:59 — и высветилось сообщение от Рюджин, пришедшее ещё ночью:       «Ты жива там? Как там презентация с Хёнджином? Он сказал Йеджи, что зайдёт к тебе сегодня после уроков.»       Чжиён нахмурилась, перечитывая текст, её брови сдвинулись, образуя маленькую складку на лбу. Хёнджин зайдёт к ней? Они договаривались доделать проект по истории, но она думала, что он просто предложит созвониться, раз она болеет. Желудок сжался — не то от слабости, не то от чего-то другого, что она тут же попыталась задушить, как назойливую муху.       Её внимание привлекло следующее сообщение — от Хаджуна. Она не могла не улыбнуться, когда увидела его смс-ку:       «Чжиён, как ты? Если что-то нужно, скажи, постараюсь помочь.»       Она почувствовала, как в груди стало теплее. Хаджун всегда был рядом, даже несмотря на расстояние. Чжиён быстро набрала ответ:

      «Спасибо, мне правда не помешает поддержка. Как у тебя там?»

      Она отправила сообщение, всё ещё ощущая лёгкую радость от простых слов, которые так много значили.       Мысли снова потянули её к вчерашнему дню. Хёнджин, стоящий у окна в медпункте, его странное «А что, если не хочу забывать?», которое засело в её голове, как заноза. Её резкий отказ Субину, когда тот предложил помощь, и как его лицо вытянулось от удивления. Минхо, его рассказ об Ынджи — девушке, из-за которой он и Хёнджин стали врагами. Ынджи. Это имя звенело в её голове, как назойливый звонок будильника, который она не могла выключить.       И почему Хёнджин смотрел на неё в медпункте так, будто хотел что-то сказать, но проглотил слова, оставив только тень в своих глазах? Чжиён сжала кулаки под одеялом, чувствуя, как вопросы давили на неё, как этот бесконечный дождь, который барабанил за окном, не давая ни минуты тишины.       Дверь в комнату скрипнула, и Чжиён открыла глаза, её тело невольно напряглось, как струна. Мать вошла, держа поднос с чашкой травяного чая, миской супа, от которого поднимался слабый пар, и куском хлеба с тонким слоем масла, уже начавшим таять по краям. Лицо матери было усталым, под глазами залегли тени, но в её взгляде мелькнула тень мягкости — попытка смягчить привычную холодность, которая давно стала между ними стеной. Чжиён заметила это, но тут же отвела взгляд к окну, где дождь рисовал тонкие дорожки на стекле, не желая поддаваться этому слабому намёку на тепло.       — Чжиён, я принесла тебе поесть, — сказала мать; её голос был тише, чем обычно, почти осторожным, как будто она боялась спугнуть что-то хрупкое. Она поставила поднос на тумбочку, чуть задев старый будильник, который издал слабый щелчок, и поправила волосы, выбившиеся из небрежного пучка. — Как себя чувствуешь? Температуру мерила сегодня?       — Жива пока, — хрипло ответила Чжиён, садясь в постели. Её движения были медленными, как у старика. Она взяла чашку, чувствуя тепло под пальцами, но не подняла глаз, уставившись в мутную жидкость, где плавали мелкие травинки. — Температура спала, но горло всё ещё, как наждачка. Не умру, если ты об этом волнуешься.       Мать кивнула, её губы дрогнули в слабой улыбке, которую Чжиён редко видела, и от этого ей стало не по себе — слишком непривычно, слишком чуждо.       — Хорошо, что спала, — сказала мать, задержавшись у кровати, её пальцы нервно теребили край фартука. — Я… рада, что ты дома. Может, отдохнёшь нормально, а то ты вечно где-то носишься, и мы почти не видимся.       Чжиён моргнула, удивлённая этим тоном, её пальцы сжали чашку чуть сильнее, оставляя белые следы на коже. Мать пыталась наладить что-то между ними — это было очевидно, но Чжиён не знала, как реагировать. Их отношения давно треснули, как старое стекло, и каждый разговор был, подобно шагу по осколкам — больно и бесполезно. Она не хотела этой мягкости, не сейчас, когда внутри всё ещё бурлило раздражение от их прошлых ссор, от её вечных «ты должна» и «почему ты такая». Но всё же что-то в её голосе — эта осторожность, эта тень надежды — заставило Чжиён смягчить свой ответ, хоть и неохотно.       — Я и так отдыхаю, — буркнула она, её голос был резче, чем она хотела, но уже без привычного яда. — И, кстати, ко мне после обеда зайдёт одноклассник. Надо проект доделать, иначе завалим.       Мать подняла бровь, её взгляд стал чуть любопытнее, но она не стала переспрашивать, словно боялась спугнуть этот редкий момент, когда Чжиён вообще что-то ей сказала.       — Одноклассник? — уточнила она, и в её голосе мелькнула слабая нотка интереса. — Ладно, только не сиди долго. Тебе нужно отдыхать.       — Не буду, — коротко ответила Чжиён, отпивая чай. Он был тёплым, с лёгкой ноткой ромашки и мёда, и она сделала ещё глоток, чтобы не смотреть на мать, чтобы не видеть эту её попытку быть ближе.       Мать постояла ещё секунду, её взгляд задержался на дочери, как будто она хотела сказать что-то ещё, но потом тихо вышла, оставив дверь приоткрытой. Чжиён выдохнула, чувствуя, как напряжение в груди чуть отпускало, но оставляло после себя горьковатый осадок. Мать явно пыталась протянуть руку, но Чжиён не была готова её взять — не сейчас, когда её мысли были заняты совсем другим. Она отставила чашку, хлебнув супа — он был пресным, но тёплым, и этого хватило, чтобы прогнать лёгкий озноб.       К полудню дождь снова заморосил, мелкие капли стучали по стеклу, создавая монотонный ритм, от которого её глаза начинали слипаться, а веки тяжелили, как будто их придавило невидимым грузом. Чжиён спустилась в гостиную, завернувшись в старый плед. Ноги дрожали, каждый шаг отдавался слабым пульсом в висках, но сидеть в комнате она больше не могла — стены там давили, а воздух был спёртым, пропитанным запахом её болезни. Она рухнула на диван, подтянув колени к груди, и разложила перед собой ноутбук и учебник по истории, который с трудом стащила с верхней полки шкафа — его потрёпанная обложка чуть не рассыпалась у неё в руках. Экран ноутбука загорелся, показывая черновик презентации — несколько слайдов с датами, пара абзацев, которые она набросала ещё в школе, и куча пустых строк, которые предстояло заполнить.       Она потянулась за телефоном, чтобы написать ему — уточнить, во сколько он будет, — но её пальцы замерли над экраном, когда раздался звонок в дверь. Чжиён вздрогнула, её взгляд метнулся к часам на стене: 13:25. Рано. Она услышала шаги матери в прихожей, звук её тапочек по деревянному полу, и её голос, мягкий, но с лёгкой ноткой настороженности, донёсся до неё.       — Ты, наверное, одноклассник Чжиён? — спросила мать, открывая дверь, её тон был осторожным, как будто она боялась ошибиться. — Проходи. Чжиён в гостиной, но не сидите долго, она болеет.       — Не буду, — ответил он, и его низкий голос пробился сквозь шум дождя за окном, заставив Чжиён невольно выпрямиться, хотя её тело протестовало против любого движения. — Спасибо.       Он вошёл в гостиную, и её взгляд упал на него, задержавшись дольше, чем она планировала. Его тёмные волосы были влажными, капли дождя блестели на кончиках, собираясь в маленькие бусины, которые падали на пол, оставляя тёмные пятна. Куртка промокла на плечах, ткань потемнела от воды, а в руках он держал рюкзак, из которого торчал угол тетради и пачка чего-то — кажется, шоколадного печенья, завёрнутого в мятую фольгу. Он бросил на неё быстрый взгляд, и в его глазах мелькнуло что-то — удивление? беспокойство? любопытство? — но он тут же спрятал это за лёгкой ухмылкой, которая уже стала для неё знакомой.       — Выглядишь, как будто тебя из-под земли вытащили, — сказал он, ставя рюкзак на пол и садясь на стул напротив, его движения были небрежными, но в них чувствовалась какая-то скрытая энергия. Его тон был насмешливым, но в нём мелькнула тень чего-то мягкого, почти незаметного.       — У тебя зонта, что-ли, не было? — буркнула Чжиён, кашлянув в кулак, её голос был хриплым, как старый граммофон. Она поправила плед, стараясь не показывать, как её нервы натянулись от его присутствия, как струны, которые вот-вот лопнут.       — Был, но мне лень было его доставать. — Хёнджин пожал плечами, стряхивая капли дождя с рукава.       Чжиён скептически хмыкнула, поджав губы.       — Ну и зря. Теперь ещё и ты заболеешь.       — Переживаешь? — с лёгкой усмешкой уточнил он, прислоняясь к стене.       — Нет, просто не хочу потом слышать твои жалобы. — она кашлянула, скрывая смущение. — Так зачем пришёл? Мы могли бы по видеозвонку доделать проект.       — По видео ты бы кашляла мне прямо в уши, — пожал он плечами, доставая из рюкзака тетрадь и ручку, его пальцы чуть дрожали от холода, но он этого не показывал.       — Очень смешно, — проворчала она, закатывая глаза, но её губы дрогнули в слабой улыбке, которую она тут же попыталась спрятать за кашлем. — Ты просто хотел проверить, не сбегу ли я от презентации под предлогом болезни.       — А ты бы сбежала? — он прищурился, и в его голосе мелькнула насмешка, лёгкая, как ветер, но с острым краем.       — Если бы ноги держали, а не тряслись, как у новорождённого оленя, — честно призналась Чжиён, и он хмыкнул, откидываясь на спинку стула с лёгким скрипом, который эхом разнёсся по комнате.       — Ладно, давай покончим с этим, пока ты не заразила меня через воздух, — Хёнджин бросил на неё косой взгляд и, смахнув с лица капли дождя, открыл тетрадь. Его пальцы быстро пробежались по исписанным страницам. — Какую тему выберем?       — Для начала тебе бы переодеться, — Чжиён скептически оглядела его мокрую одежду.       — Ну, вряд-ли я влезу в твою одежду       — Вообще-то у меня есть твоя, забыл? Я её постирала.       Хёнджин замер, потом усмехнулся, качая головой.       — Что? — спросила Чжиён смотря на его реакцию. — Почему ты смеёшься?       — Ничего, ничего, — отмахнулся он, но уголки его губ всё ещё дрожали от сдержанного смеха. — Дай одежду.       Чжиён фыркнула и, не глядя, швырнула в него подушку.       — Идём, — пробормотала она, кутаясь в плед и направляясь в свою комнату.       Когда Чжиён, укутавшись в плед, вошла в комнату, Хёнджин лениво последовал за ней, оглядываясь по сторонам. Всё вокруг выглядело слишком аккуратно — почти как в музее, будто она не жила здесь, а просто временно заняла чужое пространство.       Чжиён подошла к шкафу, замерла на секунду, а затем вытащила серую толстовку и спортивные штаны.       — Держи, — сказала она, протягивая ему вещи.       Хёнджин взял одежду, прищурился и выдал театральный вздох.       — Так вот где скрывался мой пропавший шедевр гардероба…       — Ой, не начинай, — Чжиён закатила глаза, скрестив руки. — Ты даже не заметил, что её нет.       — Потому что не подозревал, что ты тайная похитительница толстовок, — поддел он, небрежно закинув вещи на плечо.       — Я не похищала, а спасла её от твоего хаоса, — парировала она, прищурившись. — Ты бы всё равно где-нибудь её посеял.       Хёнджин ухмыльнулся, заметив, как она чуть выпрямилась, словно готовясь к словесной дуэли. Но в её тоне не было злости — только знакомая искорка.       — Признай, тебе просто нравится обо мне заботиться, — сказал он, наклонив голову.       — Мечтай дальше, — отрезала Чжиён, развернувшись к двери. — Переодевайся уже, и пошли в гостиную. Дел по горло.       Она выскользнула из комнаты, оставив его одного. Хёнджин посмотрел на толстовку, и хмыкнул.       Когда он вошёл в гостиную, Чжиён уже сидела на диване, задумчиво листая тетрадь. Хёнджин плюхнулся рядом, закинув одну ногу на другую, и бросил с лёгкой насмешкой:       — Ну что, госпожа Спасительница, давай заканчивать этот проект, пока ты не решила ещё что-нибудь у меня «спасти».       — Заткнись, — буркнула она. — Давай к делу.       Он кивнул, потирая подбородок.       — «Падение Римской империи», — предложила Чжиён, открывая ноутбук, её движения были медленными, как будто она боялась расплескать последние капли сил. Её голос был хриплым, но она старалась держать его твёрдо, чтобы не казаться совсем развалиной. — Подходит?       — Падение из-за долгов, предательства и паршивого управления? — уточнил Хёнджин, записывая что-то на полях тетради, его ручка оставила тонкую царапину на бумаге. — Символично. Прямо как моя жизнь.       Чжиён моргнула, не уверенная, шутит он или нет, его слова повисли в воздухе, как облако пара, и она решила подыграть, чтобы разрядить тишину.       — Тогда я добавлю слайд про то, как ты провалишь всё, если не перестанешь ныть, как римский сенатор перед нашествием варваров, — сказала она, и не удержалась от смешка, который тут же перешёл в кашель, резкий и сухой, как треск ветки. Он бросил на неё короткий взгляд, но ничего не сказал, только подвинул ей стакан воды.       Работа пошла на удивление гладко, несмотря на её состояние. Хёнджин оказался собранным, когда дело касалось проекта, и это её поразило — она ожидала больше лени и подколок, но он быстро находил факты в учебнике, предлагал идеи для слайдов, и его голос, хоть и насмешливый, звучал уверенно, как будто он знал, что делает. Они спорили о тексте — Чжиён настаивала на подробных пояснениях, расписывая каждую деталь, а Хёнджин сокращал всё до минимума, вычёркивая её длинные предложения с лёгкой ухмылкой.       — Ты, как будто роман сочиняешь, — сказал он, ухмыляясь, когда она закончила очередной абзац, её пальцы устало замерли над клавиатурой. — «И вот, сенат, в своей гордыне, не заметил приближения конца…» Это что, трагедия Шекспира?       — А ты, как будто смс-ку отправляешь, — огрызнулась она, ткнув его ручкой через стол, её движение было слабым, но точным. — «Рим пал. Конец». Гениально, прямо Нобелевка по литературе.       — Краткость — сестра таланта, — пожал он плечами, его ухмылка стала шире, и он откинулся на стуле, скрестив руки, как будто выиграл спор. Чжиён фыркнула, но её губы дрогнули в улыбке, которую она не смогла сдержать, и это её раздражало — она не хотела, чтобы он так легко её развеселил.       Они закончили через пару часов, и Чжиён почувствовала, как усталость накатывала на неё, как тяжёлая волна, смывающая последние крохи энергии. Она откинулась на спинку дивана, закрыв глаза, её дыхание стало глубже, но всё ещё прерывалось лёгким хрипом. Она услышала, как Хёнджин собирает вещи — шорох бумаги, когда он засовывал тетрадь в рюкзак, слабый скрип стула, лёгкий стук, когда рюкзак коснулся пола.       — Я пойду, — сказал он, вставая, его голос был тише, чем обычно, как будто он заметил её усталость и не хотел её тревожить. — Выздоравливай. И не смей умирать до следующей недели, презентация на тебе.       — Постараюсь не подвести Римскую империю, — пробормотала она, открывая один глаз, её голос был слабым, но в нём мелькнула тень сарказма. — Не промокни там совсем, а то вернёшься в виде мокрой кошки.       Он кивнул, но в его взгляде мелькнуло что-то странное — напряжение, которое она не могла разгадать, как тень, промелькнувшая в глубине его глаз. Он повернулся и вышел, его шаги эхом отозвались в прихожей, и Чжиён услышала, как хлопнула входная дверь, оставив за собой тишину, нарушаемую только стуком дождя. Она выдохнула, чувствуя, как слабость придавливает её к дивану, но тут её взгляд упал на стол. Рядом с её ноутбуком лежал его телефон — старенький, с потёртым чёрным чехлом, экран всё ещё светился от непрочитанного сообщения, которое гласило: «Хван, ты где?».       Она схватила телефон, её пальцы дрожали, и вскочила с дивана, несмотря на протест тела — ноги подкосились, голова закружилась, а плед свалился на пол, как сброшенная кожа. Она стиснула зубы, подавляя слабость, и бросилась к двери, на ходу натягивая кроссовки, которые валялись у порога, ещё влажные от её последней прогулки. Мать крикнула что-то из кухни: «Чжиён, ты куда собралась в таком виде?» — её голос был полон тревоги, но Чжиён не ответила, хлопнув дверью так сильно, что та задребезжала, и выбежала под дождь.       Холодные капли тут же ударили по лицу, как мелкие иглы, промокшая футболка прилипла к телу, облепляя рёбра, а волосы моментально намокли, прилипнув к щекам и шее. Чжиён побежала по улице, её дыхание сбивалось, каждый вдох был как нож в горле, а ноги дрожали сильнее с каждым шагом, но она не остановилась. Она видела его силуэт впереди — он шёл быстро, сгорбившись под дождём, капюшон куртки был натянут на голову, и уже сворачивал в узкий переулок в паре кварталов от её дома. Она хотела крикнуть, позвать его, но горло сжалось, выдав только слабый хрип, и вместо этого она ускорилась, чувствуя, как слабость борется с адреналином, который гнал её вперёд, как ветер гонит листья.       Она догнала его у входа в переулок, её кроссовки хлюпали по лужам, оставляя за собой мелкие брызги, но остановилась, как вкопанная, когда из тени вышли двое парней в тёмных куртках, их силуэты казались размытыми в пелене дождя. Один был высоким, с шрамом на щеке, который блестел под светом фонаря, другой — ниже, но шире в плечах, с руками, засунутыми в карманы, откуда торчали кончики пальцев в потёртых перчатках. Они преградили Хёнджину путь, и Чжиён замерла, её сердце заколотилось так сильно, что она едва слышала шум дождя, стекающего по её лицу.       — Хван, где деньги? — голос высокого был грубым, как ржавый металл, он шагнул вперёд, и его тень упала на мокрый асфальт, длинная и зловещая. — Твой старик задолжал двадцать миллионов вон, а срок уже вышел.       Хёнджин напрягся, его плечи распрямились, а руки сжались в кулаки, капли дождя стекали с его капюшона, падая на землю. Чжиён видела, как его челюсть сжалась, как будто он сдерживал что-то внутри.       — Я сказал, что разберусь, — ответил он тихо, но в его голосе звенела сталь, холодная и острая, как лезвие. — Уходите.       — Двадцать миллионов? — второй хмыкнул, обнажая кривые зубы, его голос был ниже, с хрипотцой, как у человека, который слишком много курит. Он вытащил руку из кармана, и Чжиён заметила блеск чего-то металлического — не ножа, но достаточно угрожающего. — Ты шутишь, пацан? Или нам тебя прикончить прямо тут?       Чжиён шагнула назад, её дыхание сбилось, ноги подкосились, но она ухватилась за мокрый фонарный столб, чтобы не упасть. Двадцать миллионов вон? Сумма ударила её, как молния, и она посмотрела на Хёнджина, но он вдруг бросил взгляд в её сторону, его глаза расширились, когда он заметил её, промокшую и дрожащую в нескольких метрах. Он тут же отвернулся, шагнув вперёд, чтобы встать между ней и парнями, его движения были резкими, но точными.       — Уходите, — повторил он, его голос стал ниже, почти угрожающим, как рычание дикого зверя. — Это не её дело.       Но высокий не слушал. Он шагнул ближе, и в следующую секунду его кулак полетел к Хёнджину, быстрый, как удар хлыста. Хёнджин увернулся, наклонив голову в сторону, но второй парень ударил его в бок, кулак врезался с глухим звуком, и Хёнджин пошатнулся, сжимая зубы от боли. Чжиён вскрикнула, и бросилась вперёд, несмотря на слабость, но Хёнджин резко крикнул, его голос прорезал шум дождя:       — Стой там!       Она замерла, её руки дрожали, дождь стекал по лицу, смешиваясь с солёными каплями, которые она даже не заметила — слёзы это или вода, уже не важно. Хёнджин выпрямился, вытирая кровь с разбитой губы тыльной стороной ладони, и бросил на парней взгляд, полный ярости, его глаза сверкнули, как молния в темноте. Высокий снова замахнулся, его кулак рассёк воздух, но в этот момент издалека послышались голоса — кто-то шёл по улице, смеялся, и парни, выругавшись, отступили, их шаги затопали по лужам.       — Это не конец, Хван, — бросил тот, что со шрамом, его голос был полон злобы, прежде чем они исчезли в переулке, оставив за собой только эхо и запах мокрого асфальта.       Чжиён подбежала к Хёнджину, её сердце колотилось так сильно, что она чувствовала его в горле, а слабость накатывала волнами, грозя утянуть её вниз. Она схватила его за рукав промокшей куртки, её пальцы вцепились в ткань, осматривая разбитую губу, где кровь смешивалась с дождём, и синяк, начинающий проступать на скуле, тёмный и уродливый.       — Ты в порядке? — её голос дрожал, слабый и хриплый, и она сжала его руку сильнее, чем хотела, её ногти впились в ткань.       — Да, — буркнул он, отводя взгляд в сторону, его лицо было напряжённым, капли стекали по его подбородку, падая на землю. Но его дыхание было тяжёлым, прерывистым, и он явно сдерживал боль, его пальцы сжимались и разжимались.       — Что это было? — Чжиён шагнула ближе, её глаза горели смесью страха и гнева, её голос стал громче, несмотря на слабость. — Двадцать миллионов? Какой долг? Что происходит, Хёнджин?       Он молчал, глядя куда-то в сторону, его профиль был резким в тусклом свете фонаря, и Чжиён вдруг схватила его за воротник куртки обеими руками, заставляя посмотреть на неё, её пальцы дрожали, но хватка была крепкой.       — Хёнджин, — сказала она твёрдо, её голос дрожал, но был полон решимости, как будто она выдавливала из себя последние силы. — Говори. Сейчас же.       Он выдохнул, его плечи опустились, как будто тяжесть, которую он нёс, наконец придавила его к земле, и капли дождя стекали по его лицу, смывая кровь с губы.       — Это долг моего отца, — сказал он наконец, его голос был тихим, почти заглушённым дождём, но в нём чувствовалась горечь. — Он задолжал их каким-то людям, а потом просто сбежал. Оставил меня с этим. И теперь эти уроды хотят, чтобы я заплатил.       Чжиён замерла, её мысли закружились, как листья в ветре, быстрые и хаотичные. Она почти ничего не знала о нём: где он живёт, кто он за пределами школы, что скрывает за своей ухмылкой и быстрыми подколками. Но теперь эта правда, эта цифра, эта боль ударили её, как холодный дождь, который промочил её до костей.       — Почему ты не сказал? — спросила она, её голос дрогнул, и она сжала его воротник ещё сильнее, её пальцы побелели от напряжения.       — Потому что это не твоя проблема, — отрезал он, его глаза сверкнули, тёмные и острые, как осколки стекла. Он попытался отстраниться, но она не отпустила, её руки дрожали, но держали крепко. — Я сам разберусь, Чжиён. Это моё.       — Сам? — её голос стал громче, почти сорвался на крик, несмотря на слабость, которая тянула её вниз. — Они тебя чуть не убили! Хёнджин! Это не «сам разберусь»! Ты не можешь просто…       — Я могу! — перебил он, его голос был резким, как удар, и он схватил её запястья, отрывая её руки от своего воротника, но не отпуская их. — Я не хочу, чтобы кто-то лез в это. Особенно ты.       — Почему «особенно я»? — Чжиён шагнула ближе, её глаза горели, дождь стекал по её лицу, но она не замечала, её голос дрожал от гнева и чего-то ещё, что она не могла назвать. — Что такого страшного в том, что я хочу помочь?       Он сжал её запястья сильнее, его пальцы были холодными и мокрыми, и на секунду Чжиён показалось, что он сейчас что-то скажет — что-то важное, что-то настоящее. Но он сжал челюсть, его взгляд стал тёмным, почти непроницаемым, и он отпустил её руки, отступив назад.       — Потому что я не хочу твоей жалости, — сказал он наконец, его голос был ниже, но в нём чувствовалась боль, как трещина в камне. — Я не слабак, Чжиён. Я справлюсь.       Она смотрела на него, чувствуя, как её горло сжимается, как слабость накатывает новой волной, но она всё ещё стояла, дрожащая и мокрая, под дождём, который лил всё сильнее, промачивая их насквозь. Она хотела крикнуть, ударить его, заставить понять, но вместо этого просто протянула ему его телефон, её рука дрожала, как лист на ветру.       — Ты забыл это, — сказала она тихо, её голос был почти потерян в шуме дождя. — Не теряй больше.       Он взял телефон, его пальцы коснулись её руки на мгновение, холодные и твёрдые, и кивнул, не глядя на неё. Потом развернулся и пошёл прочь, его силуэт растворился в пелене дождя, оставив её одну в переулке. Чжиён стояла, чувствуя, как её ноги подкашиваются, как холод проникает в кости, и медленно побрела домой, её мысли путались, но одно было ясно: она не оставит это так.       Когда она вернулась, мать встретила её в дверях, её лицо побледнело от ужаса, глаза расширились, как будто она увидела привидение.       — Чжиён! — крикнула она, её голос дрожал от тревоги, она схватила её за плечи, её пальцы впились в мокрую ткань футболки. — Ты где была? Ты вся мокрая, ты же больна! Что ты вообще творишь?       — Он забыл телефон, — пробормотала Чжиён, её голос был слабым, как шёпот, и она отстранилась, чувствуя, как голова кружится. — Я догнала его. Всё нормально.       — Нормально? — мать повысила голос, но в нём чувствовалась не злость, а страх. — Ты едва стоишь! Иди переодевайся, сейчас же, я чай согрею!       Чжиён кивнула, слишком усталая, чтобы спорить, и побрела в свою комнату, оставляя за собой мокрые следы на полу. Она рухнула на кровать, не переодеваясь, её тело дрожало, а мысли всё ещё кружились вокруг Хёнджина: его слов, его крови, его боли. Она не могла оставить это так.       На следующий день, всё ещё чувствуя слабость, Чжиён сделала то, о чём позже пожалеет. Она связалась с Ёнджуном, который знал нужных людей, и через него передала пять миллионов вон — крохотную часть долга — посреднику, который мог уладить дело хотя бы на время. Деньги были её сбережениями: часть оставила бабушка перед смертью, часть она копила с подработки в кафе, разнося кофе по выходным и терпя недовольные взгляды клиентов. Пять миллионов против двадцати — это было почти ничто, но она хотела хоть как-то помочь, хоть немного облегчить его ношу, пока он не сломался под этим грузом.       Когда Хёнджин узнал через день — а он узнал быстро, через того же посредника, — он пришёл к ней домой снова. Она сидела на диване, завернувшись в тот же старый плед, всё ещё слабая, но уже не такая бледная, когда он ворвался в гостиную без стука, его глаза горели яростью, смешанной с чем-то ещё — болью, которую он пытался скрыть. Его куртка была сухой на этот раз, но волосы всё ещё растрепались, а на губе остался тёмный след от раны.       — Что ты сделала? — его голос был низким, почти рычащим, он шагнул к ней, и Чжиён вздрогнула, но не отступила, поднимаясь с дивана, хоть её ноги дрожали. — Пять миллионов? Ты серьёзно?       — Я хотела помочь, — сказала она тихо, её голос был слабым, но твёрдым, она шагнула к нему, сжимая кулаки. — Ты не можешь справиться один, Хёнджин.       — Это мой долг! — он повысил голос, и его слова ударили её, как порыв ветра, его руки сжались в кулаки, но он не двинулся с места. — Не твой, не чей-то ещё! Мой! Я не хочу твоей жалости, Чжиён!       — Это не жалость, — она шагнула ближе, её голос задрожал, но она не отвела взгляд, её глаза горели. — Это потому, что ты мне важен, идиот! Ты правда думаешь, что я могу просто сидеть и смотреть, как тебя избивают из-за какого-то долга, который даже не твой по-настоящему? Хван! Ты хоть понимаешь, что это значит?       Он замер, его глаза расширились, и на секунду Чжиён показалось, что он перестал дышать. Дождь за окном снова барабанил по стёклам, и тишина между ними стала оглушительной, как раскат грома. Он сжал кулаки так сильно, что костяшки побелели, его грудь тяжело вздымалась, и она видела, как его гордость борется с чем-то ещё — чем-то, что он не хотел показывать, но что рвалось наружу.       — Я верну тебе всё, — сказал он наконец, его голос был хриплым, почти сломленным, как будто каждое слово давалось ему с трудом. — Каждую вону. И больше никогда так не делай. Никогда.       Он развернулся и ушёл, его шаги были быстрыми и тяжёлыми, дверь хлопнула за ним, оставив её стоять посреди гостиной. Чжиён смотрела ему вслед через окно, чувствуя, как её сердце сжимается, как будто кто-то выжал из него последние капли тепла. Она хотела помочь, но вместо этого сделала только хуже. Его гордость, его боль, его борьба — она вторглась туда, куда он не пускал никого, и теперь между ними появилась новая трещина — невидимая, но такая ощутимая, что она чувствовала её на своей коже, как холодный ветер.       Дождь лил весь день, смывая следы их ссоры, но не её мысли. Чжиён сидела на диване, завернувшись в плед, и смотрела на мокрые улицы, освещённые тусклым светом фонарей.       Она закрыла глаза, чувствуя, как слабость снова накатывает, но в её голове уже зрел план. Она найдёт способ помочь ему — не ради жалости, а ради него самого. И ради себя. Потому что, чёрт возьми, он действительно был ей важен, и она больше не могла притворяться, что это не так.