miraculous catch.

Так они вдвоем и простояли на свежем воздухе пока Бутхилл немного не протрезвел. Он болтал без умолку о всякой ерунде, о том, как однажды в их селе кто-то решил устроить «праздник урожая» посреди осени (без урожая). Сосед вытащил старую бочку, в которой раньше держали воду для лошадей, залил туда брагу, и все пили, будто отмечали победу над самим Господом. — А потом, — хохотнул Бутхилл, едва удерживая равновесие, — один придурок полез купаться в этой бочке! А она ж холодная, как ад зимой. Мы его еле вытащили. И что ты думаешь? — Он прищурился и ткнул пальцем в воздух. — Через день заболел, но всё равно говорил, что это был лучший вечер в его жизни. Он снова засмеялся, а потом, будто выдохшись, опустил взгляд. В этом смехе уже не было веселья, только лёгкая тоска по той далёкой, несуразной жизни. Эмоции вырвались из него бурей, словно плотина наконец не выдержала. В голосе звучали и смех, и злость, и что-то неуловимо детское, почти беззащитное. Казалось, он слишком долго держал всё в себе, не позволяя ни боли, ни теплу выйти наружу. И теперь всё смешалось, грусть давила в горле комом, слёзы жгли глаза, а через мгновение губы снова растягивались в улыбке, будто он сам не знал, смеётся ли над собой или от тоски. Он говорил о сестре, о её доброте, о том, как она умела прощать всех и всё, даже когда не стоило. А потом вдруг перескакивал на сатиричные истории из жизни, на то, как кто-то из соседей обвинил курицу в воровстве хлеба, или как один пьянчужка решил исповедаться в колодце. Смех сменялся вздохами, и обратно, будто его душа не могла выбрать, в каком ключе ей звучать — трагическом или комическом. Авантюрин слушал, вполуха, но с теплом, иногда кивал, иногда усмехался, подхватывая настроение Бутхилла. Он тоже был пьян, и потому ловил ту же зыбкую волну, ту, где всё кажется чуть мягче, чуть легче, где прошлое не ранит, а просто отзывается тихим эхом. Иногда он вставлял какие-то свои нелепые истории о том, как перепутал рясу настоятеля с занавеской, или как однажды пытался сварить чай в кадильнице. И тогда оба смеялись, громко, искренне, с тем редким чувством, когда на миг забываешь, кто ты, где ты, и что завтра снова придёт утро. — Знаешь, те ребята в шляпах, которые сидели за соседним столом… они такие крутые, — сказал Бутхилл, глядя куда-то в сторону, словно видел перед собой тех мужчин снова. — Ага, — кивнул Авантюрин, медленно выпуская дым. — Ковбои. Настоящие. У них даже походка особенная, будто землю под собой чувствуют по другому. Свободные люди… или хотя бы умеют так выглядеть. Бутхилл всегда испытывал к ковбоям странное восхищение — смесь уважения, зависти и детского восторга. В его городке они появлялись редко, но каждый раз будто приносили с собой другой воздух. запах лошадей, пыли и далёких дорог. Люди останавливались, глядя им вслед, и даже старики, которые видели многое, начинали говорить тише. Этих людей будто нельзя было приручить: в их походке, в прищуре, в манере держать сигарету и не спешить никуда. Было что-то вызывающее, что-то от силы, которой не нужны доказательства. В баре про них рассказывали, как о героях и бандитах одновременно. Одни говорили, что они свободные, другие, что они чёртовы лентяи и убийцы, но никто не мог скрыть уважения в голосе. Бутхилл слушал и представлял, как это.. скакать по равнинам, не быть ни у кого на поводке, плевать на власть, на церковь, на весь этот мир. Может, он никогда бы не стал таким, но в глубине души хотел хотя бы раз почувствовать то, что чувствуют они когда ветер бьёт в лицо, а никто не говорит, что тебе делать. Он вспоминал, как в один из вечеров, когда ему было лет двенадцать, в городок заехала маленькая группа ковбоев. Они остановились у трактира, где Бутхилл подрабатывал, таская воду и чистя посуду. Один из них высокий, с загорелым лицом и обветренными руками протянул ему монету. Улыбнулся, сказал: «На, парень. Купи себе что-то, чтобы не забывать свою дорогу». Слова эти тогда показались ему странными и непонятными, но он запомнил их. Может, потому что никто прежде не говорил с ним так, без приказа или без жалости. С тех пор Бутхилл ассоциировал ковбоев не с оружием, не с пылью, а с чем-то другим.. с внутренней свободой. С возможностью просто быть. Делать выбор, идти куда хочешь, не нести на себе чужие грехи и обещания. Он всегда думал, что именно так и выглядит настоящее спокойствие, а не монашеское смирение и не блаженная вера, а простое знание, что ты принадлежишь только себе. Может, поэтому в глубине души он и тянулся к ним. К тому чувству, что ты сам хозяин своей жизни. И, наверное, именно поэтому он и выбрал дружбу с Авантюрином — в нём тоже было что-то от ковбоя. Та же дерзость, та же лёгкость. Даже если всё это было только маской, Бутхилл хотел хотя бы на миг поверить, что рядом с ним есть человек, который тоже идёт куда хочет. — Авантюрин, а что насчёт нашего плана… ты… — начал Бутхилл, но не успел договорить. — Я уж совсем вас обыскался, — раздалось из темноты. Из бара вышел один из мужчин, сжимая в пальцах бокал. Голос его звучал вежливо, но в нём проскальзывало нетерпение. — Вы ведь вернётесь к нам, верно? Авантюрин обернулся, легко улыбнулся и похлопал по спине закашлявшегося от злости Бутхилла. — Моему другу немного нехорошо, — мягко сказал он. — Дай-ка нам пару минут передохнуть, ладно? Я сейчас к вам подойду. Мужчина что-то пробормотал, кивнул и снова скрылся в тёплом полумраке бара. Ночной воздух остался их единственным собеседником. — Пидара…! — вырвалось у Бутхилла, но договорить он не успел — Авантюрин молниеносно перехватил его, прижал ладонью рот и прошипел: — Тсс! С ума сошёл? Заткнись, ради Бога. Бутхилл вырвался, зыркнул на него исподлобья, но в его взгляде сквозила растерянность — хмель и какой-то непонятный стыд смешались внутри в густую, горячую смесь. Они молча подошли к заднему входу. Авантюрин слегка постучал, и дверь будто сама узнала его — мужчина на пороге не стал задавать вопросов и просто распахнул путь внутрь, как будто всё это было давно оговорено. Они медленно шли по коридору, где свет ламп едва цеплял потёртые стены. Тень от их шагов растягивалась по полу, переплетаясь с тёмными очертаниями дверей. Авантюрин остановился у одной из них, лёгким движением приоткрыл створку и, слегка наклонив голову, бросил взгляд на Бутхилла. На губах играла усмешка, в глазах — дерзкая искра. — Заходи, — сказал он тихо, словно приглашал не в комнату, а в маленькую тайну. Они зашли внутрь, и Бутхилл мгновенно почувствовал, как в нос ударил сладковатый запах духов, перемешанный с лёгкой нотой пудры. Гримерка словно оградила их от всего остального мира: мягкий полумрак, зеркала, расставленные по углам, отражали отблески лампочек, а воздух казался густым, тёплым и почти живым. У зеркала сидела девушка. Она аккуратно снимала парик, и Бутхилл сразу узнал её, ту самую, что только что окутала бар своим голосом. Лёгкий свет лампочек играл на её чертах, отражаясь в зеркале: подбородок, плечи, шея, и на мгновение всё вокруг словно растворилось. Парик с шорохом скользнул с головы, открывая волосы, которые казались ещё ярче и живее без сценического грима. Бутхилл застыл, дыхание сдавило грудь, одновременно и удивление, и лёгкое смущение, и какая-то странная трепетная восторженность. Это была та же Мисс Санрайз, но теперь без маски и сцены, просто девушка, которая казалась удивительно настоящей. — Я же… она же… она была в церкви! — Бутхилл внезапно осёкся, резко вспомнив, где уже слышал этот голос. — Тише-тише, Бутхилл, не кричи об этом, — тихо произнёс Авантюрин, слегка похлопав его по плечу. Девушка повернулась к ним, и её лицо расплылось в мягкой, почти игривой улыбке. — Здравствуй, Бутхилл. Здравствуй, Авантюрин. — Голос звучал тепло, но с лёгкой ноткой загадки. — О, а мы с Бутхиллом уже знакомы. — Оо… когда успели? Блондин едва заметно усмехнулся, наслаждаясь моментом растерянности друга, а девушка лишь слегка наклонила голову, будто предвкушая, как ему придётся разбираться с этим открытием. Запах сладких духов и пудры смешивался с лёгкой древесной терпкостью старого зеркала. Девушка аккуратно снимала парик, и Бутхилл видел, как волосы мягко осыпались на плечи. Обычный, но странно знакомый образ. Она рассказывала о своей жизни на сцене: как выбирает песни, как каждая мелодия для неё. Это маленькая возможность дотянуться до людей, до их эмоций, как иногда страшно стоять перед залом, а иногда удивительно легко. Бутхилл слушал, поймав лёгкую искру заворожённости, и невольно улыбался. Эта простота была новой для него. Авантюрин лениво опирался на стол, подпрыгивая на носках, когда девушка говорила о странных ситуациях во время выступлений: о забытых текстах, о том, как однажды она чуть не упала со сцены, но публика смеялась и аплодировала. Бутхилл в ответ рассказывал о своих ночных приключениях с Авантюрином, о том, как впервые пробрался в город, о баре и странных людях, которых встречал. Они говорили о маленьких радостях: о любимых местах, о том, как приятно пройтись по пустой улице после дождя, о запахах свежей выпечки или о лесных красотах. Разговор тёк спокойно — каждый чувствовал другого, угадывал его характер, настроение, взгляд на мир. В этих обменах историями, смешных и тихих, их знакомство становилось живым: Бутхилл сейчас так хорошо ощущал, что можно просто слушать и быть услышанным, а девушка, что её голос и присутствие интересны не только залу, но и этим двоим ночным странникам, оказавшимся рядом. В какой-то момент Робин перевела взгляд на Авантюрина и слегка кивнула ему. Он медленно поднялся с места, будто слегка заскучал или наоборот проявлял нетерпение, которое выдавал каждый его жест. — В общем, я ненадолго отойду, — сказал Авантюрин, поворачиваясь к ним, — а вы тут поболтайте немного, потом зайду за братиком, и мы уже пойдём обратно. Когда дверь за ним тихо щёлкнула, оставив их вдвоём, тишина словно сжала пространство вокруг. Без Авантюрина присутствие Робин казалось одновременно уютным и чужим. Бутхилл чувствовал, как неловкость стелется по плечам, он искал, с чего бы начать разговор, но каждое слово казалось слишком громким, слишком важным, будто могло испортить этот момент. Внутри него шевелились мысли, но он не решался их произнести, а взгляд всё же упорно цеплялся за неё, словно пытаясь понять, как заговорить без слов. Но первой начала девушка. — Бутхилл, расскажи мне как ты относишься к Сандей. Её вопрос прозвучал спокойно, с интересом, будто она просто хотела услышать его мнение, а не поставить его в неловкое положение. Комната будто сжалась вокруг него, каждый мягкий свет отражался в зеркалах и усиливал ощущение внутренней растерянности. Бутхилл ощутил тяжесть воспоминаний, как невидимую руку на плечах, тянущую обратно в тревогу. Он вздохнул, пытаясь собраться, но слова упорно не приходили. Имя, произнесённое Робин, эхом звучало в голове, будто оно разбрасывало по комнате осколки того, чего он хотел избегать. Внутри всё слиплось: тревога смешалась с усталостью, желание спрятаться с любопытством, а воспоминания о доме тянули вниз, к тем темным уголкам, где ещё жили обиды, страх и тоска. В памяти всплыл образ отца, вечного пьяницы с красным лицом и грубым смехом, который резал тишину дома. Рядом стояла мать, сгорбленная усталостью, глаза её полные тихой боли и бессилия. Он почувствовал, как в груди поднимается комок: смесь жалости, гнева и тоски. Воспоминания накатывали волнами, и Бутхилл вдруг понял, насколько глубоко все эти годы оставили след, как тяжёлый шрам на душе. Казалось, что он снова слышит скрежет дверей, запах старого дома и горький привкус воспоминаний о детстве, от которого так отчаянно хотел уйти. Слезы Люси казались ему чужими и одновременно невыносимо близкими. Её плач отдавался эхом в его сердце. Они с матерью вместе стояли, склонив головы, повторяя молитвы, слова которых казались одновременно знакомыми и чуждыми. Он ощущал странное сочетание тепла и боли, когда голос Сандея, звучащий в их молитвах, словно накладывал на них невидимые оковы, и именно тогда Бутхилл впервые осознал, как сильно эта фигура проникла в их жизнь, как тяжело отделаться от её влияния. А тот взгляд.. Тот взгляд Аргенти был усталым, почти болезненным, как у птицы с поломанным крылом, которую некогда ранил хищник. В нём читалась смесь сожаления, бессилия и тихой, но непреклонной заботы, будто он видел всю боль мира, но не мог её полностью снять. Бутхилл почувствовал это мгновенно: глаза священника говорили больше, чем слова, и в них проскальзывала едва уловимая надежда на спасение. Бутхилл вскинул взгляд, но глаза словно застыли в одной точке. Сердце билось тяжело, грудь беззвучно поднималась и опускалась, а перед глазами мелькали обрывки тех дней. Всё это рвалось внутрь, смешиваясь в хаос воспоминаний, не давая выдохнуть, не позволяя сосредоточиться на настоящем. — Бутхилл? — Что ты хочешь от меня услышать? — вырвалось у парня, хрипло, с ноткой боли, будто он одновременно требовал ответа и защищался от него. — Дело в том, что он мой брат… — Робин говорила тихо, чуть сбивчиво, будто взвешивая каждое слово. — Для меня он… он не просто священник или кто-то, за которым все следуют. Он человек. Сильный, решительный… иногда слишком суровый. Но всё равно мой брат. И я знаю, что внутри он не такой холодный, каким кажется. Он одинок, и часто скрывает свои чувства. А я… я просто хочу, чтобы кто-то видел его настоящим. Иногда мне кажется, — продолжила Робин, слегка опустив взгляд, — что он весь погружён в свои идеи, в власть, в обязанности… но за этим прячется что-то другое. Что-то… человеческое. Тёплое, уязвимое. И я хочу, чтобы кто-то это понял, чтобы кто-то мог быть рядом, не боясь его гнева или гордости. Я не говорю, что он всегда правильный… — она слегка улыбнулась, и эта улыбка была скорее грустной, чем радостной. — Но он… он заботится о людях по-своему. И я стараюсь видеть его не через маску, а через того, кто он есть на самом деле. Понимаешь, Бутхилл, иногда мне страшно за него. Страшно, что никто не поймёт, что под этим образом сильного человека прячется совсем другой.. такой, которого хочется поддержать, а не только бояться. Бутхилл морщился, не от боли, а от внутреннего протеста. Слова Робин не ложились в его мысли, казалось, что она говорит о человеке из другой жизни, о каком-то идеализированном образе, который он не готов видеть. Ему хотелось отвернуться, сбежать от этого, не принимать её слов, потому что в его памяти Сандей был совсем другим. Строгим, холодным, властным. И чем больше Робин пыталась объяснить его «человечность», тем сильнее внутри Бутхилла нарастало раздражение и непонимание. Он чувствовал, что эти слова будто разрывают ту тонкую оболочку, за которой он привык скрываться, и от этого становилось неудобно дышать. — И что ты хочешь от меня? — Я хочу, чтобы ты понял, — тихо, почти шепотом сказала Робин, — что он тоже человек. Со своими страхами, сомнениями, надеждами… Он не просто «тот Сандей», которого все боятся или почитают. Он мой брат, и я знаю, что внутри него есть что-то настоящее, чего ты ещё не видел. — Зачем ты мне это говоришь? Бутхилл резко поднялся со стула и он с глухим скрипом заскользил по полу, а сам парень отступил на шаг, сжимая кулаки, будто пытаясь удержать бурю эмоций внутри. Его глаза сверкали гневом и непониманием, грудь дергалась в напряжённом дыхании, а тело будто готовилось к прыжку, к бегству от слов, которые казались слишком тяжёлыми, чтобы их выдержать. — Потому что… — Робин на мгновение замялась, глядя на его раздражённый профиль, — потому что кто-то должен сказать тебе правду, прежде чем ты начнёшь судить его только по слухам и страхам. Он выскользнул из комнаты, будто пытался вырваться из самого себя, не в силах понять, что только что произошло. Коридор встретил его холодным полумраком; он шагал быстро, ноги глухо отбивали ритм по деревянному полу. На пути случайно задел плечом проходившего мимо охранника, не извиняясь, а лишь раздражённо проскользнув мимо. Достигнув двери, резко дернул за ручку. Она со скрипом захлопнулась за ним, словно запирая вместе с ним весь мир, полный вопросов, на которые он не хотел отвечать. Сандей был тем, кто заставил его уехать из города. Тем, кто пришёл с улыбкой и словами о спасении, а ушёл, оставив за собой пустоту. Он говорил красиво: о вере, об очищении, о воле Божьей. Но в итоге промыл матери мозги так, что она сама отказалась от собственного сына, уверенная, будто так велит ей небеса. Бутхилл не мог забыть её взгляд в тот день. Чужой. Чужой до дрожи под кожей. Словно она больше не видела в нём ничего своего. Все эти мысли накатывали одна за другой, словно тяжелая волна, не давая дышать. Бутхилл остановился, дрожащими пальцами полез в карманы. Шептал ругательства одно за другим. И внезапно за углом он услышал короткий, приглушённый стон, будто кто-то споткнулся или ударился. Бутхилл на миг замер, прислушался, но к стонам вскоре добавились тихие, влажные звуки, приглушённые шёпоты, нервный смешок. Он нахмурился, выдохнул сквозь зубы и сделал шаг ближе к стене, прижимаясь к холодной кирпичной кладке. Теперь он различал всё чётче: чей-то торопливый вздох, шелест ткани, лёгкое поскрипывание обуви по земле. Бутхилл выглянул из-за угла и сразу пожалел об этом. В тусклом свете у стены он увидел двух мужчин. Один прижимал другого, их силуэты сливались, движения были резкими, но в то же время странно нежными. Воздух дрожал от близости, от чего-то запретного. Каменная стена, влажная от ночи, отражала их тени, как будто сама хранила эту тайну. От этой сцены в его груди поднималась волна неловкости и непонимания. Когда рука одного скользнула в штаны другому, то Бутхилл резко отпрянул. Сердце стучало гулко, в ушах звенело. Он не мог понять что сильнее: стыд, растерянность или странное, непрошеное чувство, будто прикоснулся к чужой правде, о которой никто не говорит. У Бутхилла всегда было сложно с этим телом, с его непрошенными порывами. В нём будто жили два человека: один стыдился даже взгляда, другой не умел справиться с тем, что в нём просыпалось. Когда накатывало это чувство, он уходил. Бежал, сколько хватало дыхания: прочь от людей, от мыслей, от себя. Иногда помогало. А иногда нет. Порой просто сдавался этой усталости, как человек, которому нечем больше защищаться. Он отшатнулся, будто его обожгло. Внутри всё вспыхнуло от ярости, непонимания, почти страха. Двое мужчин. Он не мог, не хотел этого принимать. Казалось, само зрелище противоречит всему, чему его учили, всему, что в нём считалось правильным. Мир вдруг треснул, потерял чёткие линии. Ему стало мерзко, будто видел не чужую страсть, а чужой грех, который прилип к нему, пачкая и душу, и мысли. В груди сжалось что-то твердое, едкое. Хотелось отвернуться, закричать, убежать, лишь бы стереть этот образ. Он выругался вполголоса и быстро пошёл прочь, шаг за шагом, будто сам звук шагов мог заглушить то, что только что увидел и то, что шевельнулось внутри, слишком живое, слишком непонятное, чтобы признать. Сердце колотилось, дыхание сбивалось. Перед глазами снова и снова вспыхивала та сцена: чужие руки, тела, дыхание. И чем больше он пытался вытолкнуть это из головы, тем глубже оно врезалось, словно восклицательный знак в памяти. Злость внутри распухала, не находя выхода. Он не понимал, на кого злится — на них или на мир, в котором всё так перевернулось. Ему хотелось найти оправдание этой ярости: назвать это пороком или безумием. Так было проще. Так он хотя бы сохранял почву под ногами. Но вместе с этим что-то другое, едва ощутимое, предательское, кольнуло в груди. Что-то, что он сразу возненавидел за одно только своё существование. Он остановился, тяжело выдохнул, чувствуя, как по спине катится холодный пот. «Почему мне вообще не всё равно?» — мелькнуло в голове, и это разозлило его ещё сильнее. Мир, который казался ему хоть немного понятным, где есть правила, привычки, границы, вдруг стал зыбким, непостижимым. Он никогда не верил в Бога, но и природу не понимал до конца. А теперь эта простая, почти насмешливая сцена двух мужчин, делающих то, что он не мог осмыслить, перевернула всё с ног на голову. Он не хотел понимать, что два пола могут это делать вот так, без правил и стеснения. И именно это пугало его сильнее всего — сама свобода, которая казалась непостижимой и чуждой. Бутхилл почувствовал странную смесь гнева и растерянности — ярость за то, что его мир рушат без спроса, растерянность от того, что понять или осмыслить это он просто не может. И это осознание делало воздух вокруг густым, а собственные чувства шумными и дикими. Его часто удивляло, как обычные, казалось бы, вещи могли выводить его из себя. Малейший звук, случайный взгляд, смешок на улице — всё это когда-то заставляло его чувствовать странное напряжение, которое он сам едва понимал. Он замечал, как внутри сжимается грудь, как рвутся привычные рамки, и порой это пугало его сильнее, чем настоящая опасность. Даже мысли о том, что мир может быть сложнее, чем он считал, раньше приводили его в смятение: Бутхилл не понимал, почему люди делают то, что ему казалось непостижимым, и не желал разбираться. Он не заметил, как шаги сами привели его прямо к монастырю. Улицы казались расплывчатыми, а город словно во сне. В голове всё ещё гудели мысли о прошлом, о том, что он видел и слышал, а тело шло само, почти машинально.