miraculous catch.

Церковь стояла перед ним такой же, как он помнил… но будто выпотрошенной. Пустой. Стены серые, осыпавшиеся. Лавки перекошены, местами сгнившие. Но свечи горели ровно, жёлтым, домашним светом, хотя их явно никто не зажигал. Бутхилл сделал шаг вперёд и услышал магнификат. Но не настоящий. Словно кто-то тянул его, растягивая каждую ноту до ржавого скрежета. Псалом звучал так, будто его пропустили через металлическую трубу, пока он не исказился до неузнаваемости. Он обернулся и увидел ряды юных монахов. Они стояли прямо, спокойно… но лиц у них не было. Только гладкая кожа, как свежая глина, на которой ещё не успели нарисовать глаза и рот. Они пели, но их рты оставались закрытыми. Голос шёл откуда-то сверху, из-под купола, будто сам воздух распевал этот фальшивый гимн. Он моргнул и уже стоял в баре. Тишина. Все стулья перевёрнуты, столы пусты, запах спирта застывший, устаревший. На сцене Мисс Санрайз. Стоит спиной, как манекен. Искажённый церковный голос продолжал звучать, растекаясь по полу, будто подрагивающая ртуть. Она повернулась. На лице слишком большая маска, словно надетая поверх другой головы. Белая, гладкая. На месте глаз два круглых чёрных отверстия, совершенно пустых. Как дверцы в темноту. И многослойный голос сразу оборвался. Или наоборот стал ближе, как будто она пела внутри его черепа. Несколько голосов сразу: низкий, высокий, детский. Все вместе, неправильно, вразнобой. Он дёрнулся назад и побежал. Коридор. Длинный. Голые стены, сероватые, слегка влажные. Он бежит, но за каждым углом оказывается там же, откуда начал. Снова и снова. На стенах висели рясы. Пустые. Тяжёлые. Складки ткани так ложились, словно под ними должен быть человек… но его сняли, как кожу, оставив только оболочку. Одна из ряс чуть колыхнулась. И оттуда, как будто из пустого рукава, прозвучал голос Авантюрина. Лёгкий, насмешливый: — Пойдём. Здесь скучно. Бутхилл обернулся и оказался у реки. Той реки. Родной, знакомой, с мягким плеском травы и тёплым ветром. Но вода была чёрной. Густой. Маслянистой, как вытекшая из лампы сажа. Поверхность чуть подрагивала, будто живая. Он наклонился и в ней появилось лицо. Сначала расплывчатое, затем резкое. Знакомое. Мёртвое лицо его отца. Открытые глаза, пустые, как те прорези в маске. Губы медленно двигались, хотя звук так и не прорвался наружу. А за спиной продолжал звучать фальшивый магнификат тихий, как дыхание в затылок. Бутхилла будто пронзило насквозь. Чем-то холодным, мгновенным, как железный крюк, который зацепил внутри за что-то важное. У него перехватило дыхание. Он попятился назад, ступни скользнули по влажной траве. Черная, густая река вдруг дрогнула, словно услышала его движение. Масло вспучилось пузырём, и лицо отца стало приближаться к поверхности. Он отшатнулся ещё сильнее. Плечи ударились о воздух, но это ощущалось как будто о стену. Всё пространство вокруг дернулось. Он сделал ещё шаг назад, не глядя куда ступает. Воздух был липким, плотным, словно вся река вздохнула ему в лицо. Мир качнулся… и в следующий миг земля исчезла из-под ног. Бутхилл провалился в темноту коротко, как будто кто-то дёрнул за нитку. Холодная сырость под ладонями. Запах травы. Он распахнул глаза. Только серое небо, разорванное облаками. Он лежал на поляне. Влажная трава слипалась от росы, липла к затылку. В ушах ещё звенело. Будто остатки того песнопения не хотели отпускать. Сердце билось слишком громко, как после долгого бега. Он попытался подняться на локти. Руки дрожали. Вдохнув глубоко, ощутил запахи поляны: земля, мокрая кора деревьев, чуть сладковатый ветер. Живые. Настоящие. Вдруг что-то мягкое, почти ласковое скользнуло по нему, словно тёплый ветер прошёл совсем рядом. Он почувствовал знакомый аромат. До боли. До дрожи в груди. Он был так отчетливо близко, что в этот момент от него приятно закружилась голова. Запах как будто бы означал, что опасность, которая ранее преследовала его, растворилась. Тот самый запах, который он когда-то чувствовал в те редкие мгновения покоя: уловимый, ненавязчиво сладкий. Как будто бы тёплое утро после долгой ночи. Чужая, но ласковая рука огладила его голову, заводя пальцы в волосы и ласково массировала кожу головы. По краю травы, а потом и дальше, и дальше распускались розы. Сотни. Тысячи. Нежные, густые, яркие, их лепестки казались почти нереальными, будто нарисованными акварелью. Они росли повсюду: у корней деревьев, разбросанные по траве, словно кто-то рассыпал их руками; целые кусты поднимались по склону, смыкаясь в алую линию, как живой, дышащий ковер. Запах стоял такой чистый и успокаивающий, тянул к себе и медленно, незаметно отодвигал ужас куда-то за грань памяти. Тепло тоже казалось мягким, человеческим. Только когда он повернул голову, двигаясь медленно, как после лихорадки, он осознал. Его голова лежала у кого-то на коленях. Пальцы тёплые, осторожные, медленно скользили по его волосам, перебирали пряди, касались виска так бережно, будто боялись спугнуть его дыхание. — Не переживай, дорогой. Я рядом. Бутхилл замер, не смея шевельнуться. Лёгкие движения руки были такими реальными, почти земными, что казалось стоит ему сделать резкий вдох, и видение рассыплется, как пепел. Но оно не исчезало. Напротив, ладонь аккуратно сдвинулась к затылку, провела по нему большим пальцем, и это было настолько мягко, что по его коже пробежала тёплая дрожь. Он не помнил, когда в последний раз кто-то прикасался к нему без напряжения. И от этого близкого человеческого тепла его охватила странная, тихая слабость. Словно всё, что он пережил до этого, маски, безликие монахи, отец — было всего лишь тенью, а здесь, на этой поляне, среди роз, он наконец мог позволить себе быть живым. Он приподнял голову совсем чуть-чуть ровно настолько, чтобы увидеть того, кто держал его. Но стоило взгляду подняться, как реальность снова дрогнула, будто солнечный свет попал прямо в глаза. Лицо человека… было размытым. Не скрытым, не спрятанным тенью. Как будто кто-то провёл по нему влажной кистью и стёр линии. Ни глаз, ни рта, ни привычных черт. Только мягкий контур, неясное очертание головы, и свет, дрожащий на месте, где должны были быть глаза. Он попытался выдохнуть имя, но язык не слушался. Лишь едва слышный шёпот сорвался с губ: — Аргенти? Фигура только мягко наклонилась ближе, коснувшись его лба невесомым поцелуем. Алые пряди щекотали его щеки, а сердце билось как у мальчишки, неожиданно пойманного на том, что он нуждался в этом прикосновении больше, чем признавал. Он не видел лица. Не мог. Но запах роз стал глубже, насыщеннее, будто исходит от самого человека. Он сглотнул. Ему казалось, что если он произнесёт имя ещё раз, оно разобьётся, порежет воздух, нарушит это хрупкое, невесомое спокойствие. Но оно само просилось наружу, толкалось в груди, горело в висках. Он слышал биение чужого сердца. Ровное. Совсем рядом. Мгновение тянулось, как тёплая нить. Бутхилл потянулся к нему медленно, неуверенно, так, словно боялся, что резкое движение разрушит всю эту хрупкую тишину. Рука дрожала от того самого трепета, что было у него в груди, тонкого и почти болезненно нежного. Он протянул пальцы к размытым чертам, желая ощутить хоть что-то реальное: тепло кожи, очертание скулы, мягкость волос. Хоть одну деталь… Он приблизил ладонь ещё немного, всего пару сантиметров. Тепло почти касалось его кожи, тянуло к себе, обещало что-то мягкое, человеческое, такое редкое в его жизни. И в тот самый момент, когда пальцы едва дрогнули в воздухе, когда сердце затрепетало так, будто вот-вот сорвётся с места. Он дернулся, как вспышка света, и исчез резко, мгновенно, будто его вырвали из пространства. Колени, на которых ещё секунду назад лежала его голова, стали твёрдой, холодной древесиной его койки. Он медленно опустил ладонь на грудь, пытаясь вернуть дыхание, которое будто застряло между двумя реальностями. В висках стоял звон. Воздух казался тяжёлым, пустым. И только слабый, упрямый запах роз, то ли оставшийся в памяти, то ли на самом деле принесённый ветром, ещё держался в его ноздрях, режа сердце чем-то мягким, невозможным. Всё исчезло. Оставив его одного в келье, где тени на стенах казались слишком долгими, а тишина слишком громкой. Он повернул голову к стене. Пустой. Сырой. Шершавый известковый след тянулся по ней, словно кто-то неумело пытался замазать трещину. В углу темнела плесень, а на холодном камне лежала тень от маленького, неуклюже прибитого креста. В горле неприятно саднило — сухо, будто он проглотил пепел. Вчерашняя выпивка оставила после себя терпкий металлический привкус, и даже слабое движение языком по нёбу отзывалось болезненным скрипом. Веки были тяжёлыми, словно кто-то привязал к ним груз. Он моргнул, но мир не стал яснее; только тусклый серый свет, пробивающийся сквозь маленькое оконце, резал глаза. Он вдохнул через нос. Никаких роз. Только сырость и старое дерево. Ему вдруг, до тошноты, до спазма в груди, захотелось закричать. От безысходности. Тупой, вязкой, такой же сырой, как эти стены. От того, что всё тёплое, что он почти удержал, вырвалось из его рук в последний миг. От того, что реальность встретила его не утешением, не ответом, а пустотой и головной болью. Его подъем оказался тяжёлым. Каждое движение давалось с трудом, словно мышцы ещё помнили ночь и сон, который оставил внутри странную дрожь. Он кое-как натянул на себя монархические одеяния. Грубые, пахнущие сырой тканью, непривычно шуршащие при каждом шаге. С трудом поставив ноги на пол, он направился к умывальне. Вода была как всегда холодной, чуть мутной от старой трубы, но прикасаясь к лицу и рукам, она казалась почти оживляющей. Он жадно пил её, проливая холодные струи по губам и глотая, как если бы только так можно было вернуть себе дыхание. Оказалось, что он встал раньше всех в этот раз. Потихоньку из комнат начинали выходить монахи, тихо переступая ногами по холодному полу, переговариваясь шепотом. Он всё также был наклонён к крану, но воду больше не пил. Холодная струя стекала по его губам и тот лениво проводил взглядом тех, кто появлялся в коридоре, словно ещё не готов был полностью вернуться к реальности. Молодые монахи были как всегда молчаливы, словно боялись сказать лишнего, и практически не обращали внимания на человека, который буквально завис, лицом вниз к воде. Он распрямил спину, когда, казалось бы, последний монах вышел из помещения, и в тот же момент по позвоночнику резко глухо ударила ладонь. Бутхилл подскочил, дернувшись всем телом, и из него сорвался резкий возглас: — Ай, блять! — Ты в священном месте, как ты можешь так выражаться! — захохотал парень сзади. — Да иди ты нахуй, — фыркнул Бутхилл, поворачиваясь к источнику голоса. Перед ним стоял Авантюрин, с лёгкой усмешкой на лице и взглядом, в котором уже проскальзывала привычная дерзость. Он не стал дожидаться ответа и лениво поплёлся к выходу, медленно перетаскивая ноги, как будто каждый шаг давался с усилием. Спина всё ещё побаливала от удара, а мысли путались после сна, оставляя лёгкое оцепенение в голове. Авантюрин поспешил за ним, словно вчера они не пили вместе наравне. Сегодня у него было явно гораздо больше сил. — Куда ты вчера пропал? Почему не дождался меня? — спросил он, ускоряя шаг, чтобы догнать Бутхилла. — Отъебись от меня. Он хотел выкинуть всё это из головы, собрать хотя бы одну ясную мысль, но её не было. Только хаос. Мысли в голове путались, как клубок, который слишком долго тащили за собой по полу. — Ох, ну и смрад от вас! — дежурный встретил их у входа в кельи. — Чё? — растерянно переспросил Бутхилл. — Перегар! — пояснил монах, нахмурившись. — А, это… — Авантюрин махнул рукой. — Мы всю ночь причащались. Монах достал из кармана маленький мешочек. — Вот, жуйте. Долго. Это сбор трав, должно помочь, — сказал он, протягивая им мешочек. Бутхилл лениво взял его в руку, разглядывая, как будто это ещё один странный элемент сна, который почему-то оказался здесь, в реальности. Сегодня не простой день. День, который в монастыре ощущался не как праздник, а как особая, тёплая тишина, будто сама обитель дышала мягче. Свет через витражи становился светлее, чем обычно, будто чуть голубоватым. Воздух в коридорах был прохладный, чистый, пропитанный запахом воска и свежесрезанных цветов. На алтаре уже расставили белые и синие букеты — лилии, розы, лёгкие гроздья полевых трав, которые монахи собирали накануне. Синий считался цветом покоя Марии, белый — чистоты; вместе они создавали ощущение чего-то неземного. Сегодняшняя литургия должна была быть торжественной, величественной, со спокойными гимнами, которые пели редко и только в такие дни. Чтение об Успении, о тихом засыпании, когда смерть становится не концом, а дверью, всегда звучало особенно глубоко. Даже те, кто обычно скучал на службах, слушали его иначе: с вниманием, будто это касается их лично. В трапезной ставили более простую пищу, но столы накрывали аккуратнее, чем обычно. На лицах монахов была мягкая сосредоточенность, внутреннее спокойствие, будто каждому из них дали возможность отдохнуть от ежедневной суеты души. С самого утра монастырь ожил. Монахи собирались не спеша, будто боялись спугнуть настроение этого дня. Кто-то нёс корзины с цветами, кто-то аккуратно перекладывал венки, проверяя, чтобы ни один лепесток не был сломан. Белые лилии и розы переплетались между собой, ленты мягко спадали вниз, задевая рукава одеяний. Во дворе уже ждала статуя Девы Марии. Её поставили на деревянные носилки, украшенные тканью небесно-синего цвета. Каменное лицо было спокойным, как будто живым в утреннем свете, а сложенные руки тихим жестом принятия. Венки возлагали у её ног и на постаменте, осторожно, с тем же уважением, с каким касаются живого человека. Когда всё было готово, монахи выстроились в процессии. Кто-то держал венки, кто-то свечи, кто-то шёл рядом, опустив взгляд и шепча молитвы. Не было громких слов, только шорох шагов, лёгкий звон цепочек и запах цветов, смешанный с прохладным утренним воздухом. Они тронулись в путь медленно, размеренно. Статуя Девы Марии двигалась вместе с ними, покачиваясь в такт шагам, и казалось, будто они несли не камень, а саму идею Успения — тихого ухода, покоя без страха. Венки в руках монахов выглядели как знак не прощания, а благодарности, как будто этот путь был не траурным, а светлым. Авантюрин нёс венок так, будто это была тяжёлая ноша, предназначенная исключительно для того, чтобы испортить ему утро. Он держал его на вытянутых руках, словно опасаясь, что цветы могут укусить, и время от времени косился по сторонам с выражением глубокой внутренней несправедливости. Бутхилл шёл рядом и молчал, но по его лицу было видно: он всё ещё не до конца проснулся. Венок у него был надет слишком низко и периодически сползал, закрывая обзор. Он пару раз перехватил его поудобнее, безуспешно, после чего наклонился к идущему рядом Авантюрину и прошептал: — Скажи честно, это точно религиозный обряд, а не тонкий способ унизить людей с похмелья? — Тише, — не поворачивая головы ответил блондин. — Если услышат, заставят нести два. Бутхилл скривился: — Я вообще-то рассчитывал сегодня на духовное очищение, а не на венок, который меня колет, воняет и явно осуждает. — Он не осуждает, — лениво пробормотал рядом идущий. — Он просто знает, что ты грешен, ха-ха. Процессия шла дальше. Чинно, тихо и совершенно не подозревая, что один венок уже был на грани открытого бунта. Они остановились на поляне, чтобы передохнуть. Главный монах вышел вперёд и начал что-то говорить собравшимся: размеренно, спокойно, как и полагалось в такой день. Его голос тонул в общей тишине, растворяясь в шелесте травы и редких порывах ветра. В это время Бутхилл наконец выдохнул. Он отошёл в сторону и опустился прямо на траву, не особо заботясь о приличиях, провёл рукавом по лицу, вытирая пот со лба и висков. Тепло дня давило, ряса липла к коже, а ноги гудели после долгой дороги. Только поле, трава под ладонями и ощущение усталости, которая была по-настоящему реальной. Всё это тянулось, как сон. Как дурной, тягучий сон, в котором движения даются медленно, слова доходят с опозданием, а реальность будто слегка смещена, не до конца совпадает сама с собой. Бутхилл сидел на траве и чувствовал себя так, словно всё происходящее, и дорога, и монахи вокруг, и голос главного монаха, вот-вот распадётся, стоит ему только моргнуть. Слишком знакомое ощущение после ночи, когда граница между сном и явью так и не вернулась на место. Он провёл ладонью по траве, ощущая холодную росу и ломкие стебли, будто проверяя: здесь ли он на самом деле. Но даже это не до конца убеждало. Слишком уж всё напоминало продолжение того самого сна — просто без роз, без тепла, без того лица, которое он так и не смог разглядеть. Розы… Те самые, которые он видел подле церкви Святого Отца в их деревне. Плотные, живые, с тяжёлыми лепестками, от которых тянуло сладким, медовым ароматом. Запах был такой густой, что, казалось, его можно было почувствовать на языке.. тёплый, немного пьянящий. В его разуме что-то щёлкнуло, и туман на мгновение расступился. Всплыло воспоминание — странное, будто оно всегда было рядом, шло с ним бок о бок, но память упрямо откладывала его, не давая подняться на поверхность раньше времени. Сон. Он вдруг увидел его целиком, не обрывками: тепло, колени, запах роз, невесомое прикосновение к лбу. Не иллюзия, не просто чувство чьё-то присутствие. Слишком человеческое, слишком осторожное, чтобы быть случайным. И мысль, от которой внутри всё неприятно сжалось, наконец оформилась. В этом сне был… Аргенти? Имя возникло само, без усилия, как если бы он знал ответ ещё до того, как осмелился задать вопрос. Бутхилл нахмурился, чувствуя, как сердце на секунду сбилось с ритма. Это было нелепо. Невозможно. Сон, бред, усталость, вчерашняя выпивка, что угодно, только не это. Он уставился в траву у своих ног и заставил дыхание выровняться. Сердце, правда, всё ещё билось чуть быстрее, чем нужно, но он сделал вид, что не заметил этого. Как не заметил того, что имя Аргенти всплыло слишком легко, без усилия, без колебаний. Просто привычка. Просто чужая забота, к которой он оказался слишком восприимчив. Просто тело перепутало тепло с чем-то большим. А то, что внутри неприятно тянуло, словно он что-то потерял, это пройдёт. Обязательно пройдёт. Вечерняя молитва оказалась особенно утомительной. И дело было не только в усталости после долгого дня и похода с венками. Сегодня здесь был Сандей. Его присутствие давило почти физически. Мягкая строгость и скрытая властность, с которой он проходил мимо рядов монахов, заставляла сердца биться быстрее. Каждое слово, каждый жест казались продуманными до мелочей, но именно это тонкое давление выматывало сильнее любого труда. Молитва тянулась, строки песнопений шли одна за другой, но для него они словно растягивались в долгую, медленную череду, где каждое мгновение с Сандей тянулось слишком долго. В этот момент в голову Бутхилла словно вломилась его сестра Робин. Она что-то пыталась ему донести: слова, взгляд, жест — всё это должно было значить что-то важное. Но его уставшая и пьяная голова приняла это как шум, как отрешённое эхо, которое невозможно разобрать. И всё же, если бы он был трезв… Смог бы он что-то изменить? Конечно, нет. Он знал это. Реакция была бы одинаковой: спотыкаясь, думая, отвлекаясь, упуская момент. Даже без алкоголя он едва справился бы с тем, чтобы понять что-то важное, пока вокруг шла молитва, а Сандей наблюдал. Этот гребанный коршун… Мысли Бутхилла вспыхнули яростью, но быстро потухли, смешавшись с усталостью и раздражением. Он чувствовал, как каждое движение, каждое его слово словно цепляло что-то внутри, давило, не давая расслабиться. И, несмотря на усталость и сонливость, злость была живой, жгучей, почти ощутимой на языке. Он так хотел домой. С хора он сбежал и устроился на крыльце церкви. Пахучие цветы били ему в нос, их аромат был густым, сладким, почти навязчивым. Лепестками лилось солнце, играя на белых и синих оттенках, и Бутхилл на мгновение почувствовал, как тяжесть молитвы и взглядов Сандея ослабела. Он оперся спиной о холодное дерево крыльца, закрыл глаза и позволил себе просто дышать. Аромат цветов, шум листвы и редкие голоса монахов создавали странное ощущение безопасности, словно весь мир на короткое время оставил его одного. Теплый ветер шевелил рясу и волосы, и Бутхилл вдруг ощутил, что даже здесь, на крыльце, между запахом роз и синим светом утреннего неба, можно найти крохотный кусочек покоя. — Сегодня утомительный день, не правда ли? — услышал он голос позади. Бутхилл не отрывал глаз, будто проверял, не обманул ли слух. — Утомительный, — пробормотал тот, всё ещё стараясь переварить запахи, шум и собственные мысли. — Чёрт возьми, да. — А ты ни капли не изменился, — прозвучало тихо, с лёгкой улыбкой в голосе. — Всё так же бранишься. Он наконец позволил себе слегка расслабиться, осознавая, что кто-то рядом действительно разделяет с ним этот момент — тихий, почти незаметный, но в то же время удивительно успокаивающий. Когда он увидел Лочу, его брови непроизвольно поднялись, а глаза округлились. — Да ну на… Док, неужели это ты? — вырвалось у Бутхилла, голос прорывался сквозь удивление и лёгкое недоверие. Он сделал шаг вперёд, не в силах сразу поверить, что этот знакомый образ стоит прямо перед ним здесь, на крыльце церкви. Бутхилла обдало жаром. Лочу хотелось расспросить обо всём сразу — что там, как матушка, как сестра, что вообще происходит в его родных местах. Слова толпились в голове, мешали друг другу, но ни одно не решалось сорваться с губ. — Я знаю, о чём ты хочешь меня спросить, — сказал тот и протянул ему конверт. — Но он знает лучше. Бутхилл опустил взгляд на лист бумаги, скреплённый застывшим воском. — Это письмо. Для тебя. Бутхилл забрал его и с того самого момента так и не расставался с ним. Он протаскал его с собой весь день в складках одежды, прижатое к груди, словно лишний груз, от которого нельзя избавиться. Он знал, что внутри. Слова Аргенти, и именно это делало конверт таким тяжёлым. Открыть письмо значило дать форму тому, что он старательно гнал от себя: воспоминаниям, чувствам, вопросам, на которые он не хотел отвечать. Иногда его пальцы нащупывали край бумаги, воск, неровность сгиба и он тут же отдёргивал руку, будто письмо могло обжечь. Проще было таскать его молча, делать вид, что это просто кусок бумаги, а не признание, приговор или, что хуже всего, надежда. Из раздумий его выдернул голос Авантюрина, который бесцеремонно подсел рядом за ужином. — Эй, ты что, соски там себе натираешь? Бутхилл дёрнулся, будто его поймали за чем-то постыдным, и резко убрал руку от груди. Он и сам толком не понял, что делал: просто машинально теребил ткань, там, где под ней лежал конверт. Пальцы цеплялись за него снова и снова, как за якорь, будто письмо могло удержать мысли от распада. С оскалом он схватил блондина за грудки, смяв грубую ткань рясы в кулаках. — Ты порядком меня заебал. Авантюрин на мгновение замер, скорее от неожиданности. Потом криво усмехнулся, не пытаясь вырваться. — Ого, — протянул он тихо. — Значит, попал. Бутхилл чувствовал, как дрожат пальцы. Злость была не чистой, в ней мешались усталость, стыд и это проклятое письмо, которое жгло под одеждой, будто живое. Он отпустил Авантюрина резко, почти толкнув, и отвернулся, переводя дыхание. Если он откроет его — что-то во в нём треснет окончательно. Парень ощущал себя старой доской, которая держалась на одном гвозде. Когда назад уже нельзя, а вперёд страшно. Когда одна строчка способна перечеркнуть все удобные оправдания. Но тот, кто написал письмо просто же расскажет о его семье. Несомненно. Иначе зачем ему отсылать эти письмена, таская через людей и расстояние? До самой ночи он не позволял себе думать ни о чём другом. Он делал то, что от него требовали, отвечал, когда к нему обращались, даже улыбался пару раз, машинально, не осознавая зачем. А внутри всё время крутилось одно и то же. Когда он наконец добрался до своей кельи, первым делом вынул письмо и положил его на столик, аккуратно, почти с показной осторожностью. Бумага легла тихо, но взгляд всё равно снова и снова к ней возвращался. Сам Бутхилл растянулся на топчане, отвернувшись к стене, закрыл глаза. Он пытался уснуть сразу, резко, как проваливаются в темноту от усталости. Считал вдохи, задерживал дыхание, менял положение — всё впустую. В голове было пусто и шумно одновременно. Мысли не оформлялись, но беспокойство не отпускало, тянуло назад, к столику, к тонкому прямоугольнику бумаги, который он так старательно оставил за спиной. Он не выдержал и резко сел, потом почти сразу поднялся на ноги. Топчан скрипнул под ним, и этот звук показался слишком громким для крошечной кельи. Света в комнате было мало. Свечу он так и не зажёг — не хотелось. Сквозь узкое окно пробивался холодный лунный свет, оставляя на полу и стене тонкий бледный луч. Тишина давила сильнее любых мыслей. И стало ясно: если он сейчас не откроет письмо, ночь просто растянется бесконечно, превращаясь в ещё одно испытание, от которого не спрятаться даже во сне. Пальцы слушались плохо от напряжения. Бумага тихо хрустнула, когда он разорвал край, и этот звук отозвался внутри неприятным толчком. Он поймал себя на том, что задержал дыхание, будто боялся вдохнуть раньше времени. Лунный свет падал неровно, строкам приходилось подставляться под него, и буквы то исчезали, то снова проявлялись. Он начал читать. Медленно. Не сразу понимая смысл, цепляясь за отдельные слова, как за опоры. За все эти дни, проведённые в церкви, он всё-таки научился читать достаточно, чтобы не теряться в тексте. Слова больше не распадались на непонятные знаки, он узнавал их очертания, вспоминал, как они пишутся, ловил смысл без постоянных остановок. Некоторые приходилось перечитывать дважды, медленно, ведя взглядом по строке, но это уже не злило. Напротив, в этом было странное чувство достижения, будто он незаметно для себя переступил порог, за которым мир стал чуть шире. «Здравствуй, мой дорогой Бутхилл. Надеюсь, это письмо дойдёт до тебя и застанет в добром здравии. Я верю, что с тобой всё в порядке, и пишу, чтобы унять хотя бы часть твоих тревог — я догадываюсь, как сильно ты беспокоишься о семье. Прежде всего о миссис Грей. Она жива. Силы её всё ещё подводят, но она держится. Каждый вечер она молится. Не о себе, а о здоровье сына. Твоё имя звучит в её молитвах чаще любых других слов. Но она в глубокой скорби. Мистер Ник ушёл из этого мира, и дом стал тише. Но миссис Грей держится верой, это её опора. Прими мои соболезнования. Я знаю, что эти слова не уменьшают боли, но считаю нужным их сказать. Люси подросла. Она всё ещё ходит в воскресную школу, как и другие дети, старательно учится и задаёт больше вопросов, чем успеваю отвечать. Иногда приходит и в будние дни — ей нравится узнавать новое, и, кажется, в этом упрямстве она очень похожа на тебя. Они обе живут тихо, скромно, но с надеждой. И эта надежда — ты. Если у тебя будет возможность, напиши мне несколько строк о себе. Я бы хотел знать, как ты живёшь сейчас, каково твоё здоровье и находишь ли ты покой там, где оказался. Не из долга, просто чтобы понимать, что с тобой всё в порядке. Если же ответить не получится, я всё равно буду рад знать, что ты прочёл это письмо. Я передал его с человеком, которому могу доверять, и надеюсь, что так оно дошло быстрее и надёжнее. Береги себя, Бутхилл.»