miraculous catch.

Солнечные лучи озаряли яркими пятнами крышу небольшой, деревенской церквушки, из которой только что небольшой группой выбежали дети, радуясь, что занятия подошли к концу и громко обсуждая полученные сегодня знания от Святого Отца. Как бы то ни было, многие из этих ребят уже успели привязаться к Аргенти, ведь он общался с ними ласково и вежливо, чего нельзя было бы сказать о родителях многих из них. Не была исключением и сестра Бутхилла — Люси. На занятиях она вела себя любознательно и внимательно слушала речи священника. Стоит заметить, что Аргенти немного беспокоился о её состоянии, когда брата девочки увезли из деревни. В некоторые из дней после этого события он замечал грусть в её глазах, но затем она понемногу пришла в себя, кажется, что не могло не радовать. Они часто говорили о Бутхилле, и Люси никогда не рассказывала Аргенти о поступках брата так, будто тот был плохим человеком. Для неё Бутхилл оставался тем самым старшим братом, который читал ей книги долгими вечерами, придумывал истории и смешил её, когда дома становилось слишком тяжело. Она видит его добрым, заботливым и терпеливым, человеком, рядом с которым чувствовала себя в безопасности. Поэтому слова матери о том, что Бутхилл вечно связывался с кражами и другими неприятностями, приносили ей лишь грусть и растерянность. Она понимала, что воровать нехорошо. Этому её учили и дома, и в церкви, но была ещё слишком мала, чтобы по-настоящему осознать, почему брат поступал именно так и какой выбор перед ним стоял. В её представлении хороший человек и тот Бутхилл, о котором говорили взрослые, никак не могли быть одним и тем же человеком. Смерть отца тоже вызывала у неё странные, противоречивые чувства. Она знала, что должна скорбеть, и ей действительно было больно от того, что его больше нет рядом. Но вместе с этим она помнила страх, тяжёлую атмосферу дома и постоянное напряжение, которое появлялось всякий раз, когда он возвращался. Из-за этого её печаль смешивалась с непониманием и чувством вины за собственные мысли, которые она ещё не умела объяснить даже самой себе. Святой Отец и сам периодически ловил себя на мыслях о том парне в потёртой шляпе, которого в деревне окрестили убийцей. Сам он не считал его таковым и был почему-то уверен, что то событие являлось несчастным случаем. Парень, может, и достаточно неприятный по характеру с чужими, но не убийца. Впрочем, Аргенти не до конца мог понять, а осудил бы он его, если бы причиной смерти так называемого главы семьи был бы именно Бутхилл? Как священник — вероятно, но как человек — не факт, зная, сколько боли и неприятностей этот человек вносил в их семью. Скорее всего, он отчасти понял бы желание паренька защитить мать и сестру от бесконечных страданий. Аргенти понимал, что их знакомство с Бутхиллом не задалось с самого начала. Причина была достаточно очевидной: Бутхилл относился к вере со скепсисом и даже с откровенным раздражением. Сам Аргенти не мог до конца понять такой взгляд на мир. Для него вера была опорой, источником надежды и тем, что помогало людям переживать самые тяжёлые времена. Однако он никогда не считал Бутхилла плохим человеком из-за этого. Скорее наоборот. Чем больше он узнавал о его жизни, тем лучше понимал, почему тот привык сомневаться в добрых намерениях людей и с осторожностью относиться к словам о милосердии, прощении и Божьем промысле. В этом нет ничего плохого. Аргенти неоднократно думал о том, чтобы написать письмо. Он догадывался, что парнишке сейчас тяжело там, где он находится, тем более под надзором Сандей, а точнее — его преданных пешек, которые ничем не лучше самого Епископа по большей части. Аргенти понимал, что этот скептицизм в какой-то мере является частью пути Бутхилла. Некоторые люди приходят к вере сразу, а другие через сомнения и отрицание. Надежды он всё равно не оставлял. Иногда Святой Отец представлял, как однажды Бутхилл случайно наткнётся на какую-нибудь строчку в Библии. Всего одну. Короткие слова, которые почему-то заденут его сильнее остальных. Потом найдёт другой стих. Потом ещё один. И однажды вернётся к нему с книгой в руках и начнёт зачитывать особенно понравившиеся строки. От этой мысли Святой Отец невольно улыбнулся и мечтательно вздохнул. Даже если такое никогда не случится, представлять это было удивительно приятно. Вечером воскресного дня священник всё-таки взялся за перо. Перед этим он постарался максимально чётко продумать всё то, что он хотел бы написать в письме. Он размышлял об этом, пока готовил себе ужин на небольшой кухне при церкви, помешивая суп ложкой и мысленно перебирая варианты приветствия. Размышлял, когда подметал полы после службы. Размышлял даже тогда, когда выходил в сад поливать розы. Последнее занятие неожиданно оказалось самым полезным. Аргенти остановился возле особенно крупного куста и присел рядом. — Как вы считаете, стоит ли мне писать о том, что я беспокоюсь о нём? Розы молчали. Он встал и задумчиво наклонил голову в бок, касаясь подбородка пальцами. — Тогда, возможно, стоит ограничиться новостями о семье? На этот раз одна из ветвей качнулась от ветра и задела его рукав. — Вы несомненно правы. Семья действительно очень важна. Но если я совсем ничего не спрошу о нём, это будет выглядеть грубо, не так ли? Розы снова промолчали. — Ах, какая мудрость. Иногда молчание говорит больше, чем миллион слов. Однако, как только он разложил перед собой бумагу, весь этот строгий план, отточенные мысли — всё как будто исчезло из его головы. Долгие минуты Аргенти смотрел на чистый лист и искренне старался уловить хотя бы одну из запланированных мыслей ранее. Странный ступор охватил его. Быть может, сыграло то обстоятельство, что он ранее никогда не писал писем, если они «не по делу». Сейчас ему предстояло оформить текст так, чтобы его понял человек, который, скорее всего, не очень хорош в чтении и, что самое главное — не просто понял, а получил в нём утешение и хоть какую-то поддержку. С последним и вовсе нужно быть аккуратным, помня о вспыльчивости Бутхилла. Все эти мысли и волнения роились в голове священника, сбивая его с намеченного плана. В этот миг он понял, что не получится изложить всё так, как он задумывал, потому что данное письмо — это не отчёт о проделанной работе, а тонкая нить, за которую получатель сможет ухватиться, чтобы не утонуть в собственном, внутреннем хаосе. Аргенти всё ещё помнил его колкую и искреннюю речь тогда, в тот день, когда Сандей призвал его раскаяться перед людьми. Сложно было бы не запомнить столь резкие и лишённые страха слова, в которых слышалось столько усталости, сколько мало кто может нести в себе. Это были слова человека в самом подлинном смысле, без притворства, без попытки угодить обществу или Епископу. Аловолосого это, несомненно, цепляло, поскольку в подобной искренности есть некая красота, недоступная большинству людей в этом времени. Стоило Святому Отцу вспомнить имя Сандей, как сознание омрачилось ещё и другой тягостной мыслью: с тех пор, как он здесь побывал, он оставил своих пешек, чтобы те приходили на каждую службу и наблюдали за священником. У Сандей были свои «счёты» с Аргенти, поскольку тот изначально не принимал его политику в отношении влияния церкви на общество. Он заметил эти чужие, холодные взгляды среди прихожан примерно после второго или третьего дня с момента, как Епископ покинул деревню. К тому же, эти люди — единственные в толпе — постоянно что-то записывали в пергамент. Не сложно было догадаться, что это сведения для Сандей, которые будут отправлены ему с ближайшим торговцем. Теперь собственная церковь всё чаще напоминала Аргенти место, находящееся под постоянным наблюдением. Он ловил на себе взгляды, чаще замечал чужие записи на полях бумаг и невольно задумывался над каждым своим словом. То, что раньше ощущалось естественным и привычным, теперь проходило через внутреннюю проверку. Порой ему начинало казаться, будто пространства для выражения самого себя здесь почти не осталось. Любая шутка, необычная проповедь или просто искреннее проявление характера могли оказаться замечеными не теми людьми. Впрочем, всё это лишь давило на плечи, но не могло согнуть его окончательно. Аргенти был достаточно сильным человеком, чтобы не позволить тревоге занять всё место в его сердце. Ведь он упрямо продолжал замечать другое. Он видел детей, которые приходили на занятия с горящими глазами. Видел пожилых прихожан, оставлявших цветы у алтаря. Видел людей, которые искренне находили в церкви утешение и поддержку. Иногда ему казалось, что в мире существует слишком много вещей, способных сломать человека. Страх, одиночество, чужая власть, несправедливость. Но всякий раз он убеждался, что существуют и вещи сильнее. Казалось, ничто не способно погасить этот живой огонь в его глазах. Ничто не могло заставить его отказаться от веры в доброе начало в людях. Его душа по-прежнему тянулась к свету с той же искренностью, что и прежде, и сколько бы туч ни собиралось над головой, он всегда старался ловить солнце. В раннем возрасте он не понимал, куда девать свою боль и грусть порой. Она могла нависать над ним, как протяжная нота, которую никак не удаётся закончить. Она тянулась где-то внутри, мешала дышать полной грудью и не отпускала мысли. Тогда он брал в руки окарину и подносил к губам. Стоило первым звукам сорваться с инструмента, как мысли постепенно замедлялись, а сердце переставало метаться из стороны в сторону. В такие моменты окружающий мир словно становился тише. Его бабушка и тётя были тёплыми и понимающими людьми, но в их характере иногда проскальзывала лёгкая заносчивость. Они любили его по-своему искренне, заботились о нём и старались дать ему опору, но при этом часто считали, что лучше знают, как ему правильно жить и что он должен чувствовать или выбирать. При этом именно они сформировали в его жизни особую мягкость взгляда на мир. Их повседневная забота, внимание к деталям, умение говорить о чувствах и видеть красоту в простых вещах прививали ему более чуткий способ восприятия. — Аргенти, подойди ближе, не стой в дверях, — говорила бабушка, поправляя ему воротник. — Люди всегда сначала смотрят на осанку, а уже потом слушают речи. — Я нормально стою, — тихо отвечал он смущаясь. Тётя тихо рассмеялась, надевая шляпку перед зеркалом. — Оставь мальчика в покое. Это же не приём у губернатора. — Нужно выглядеть прилично всегда, а не только перед губернатором. Аргенти тяжело вздохнул и тут же выпрямился, вытягиваясь так старательно, словно собирался пройти военный осмотр. Плечи ушли назад, подбородок поднялся чуть выше положенного. Тем временем тётя и бабушка ещё какое-то время спорили о том, каким должен быть молодой человек, как ему следует держаться в обществе и какие качества стоит воспитывать в себе прежде всего. Подобные разговоры были для них привычным делом. Сам Аргенти уже давно был готов. Он стоял в коридоре у двери, сложив руки за спиной, и терпеливо ждал. Его взгляд блуждал по дому, задерживаясь на самых разных знакомых мелочах. Голоса женщин доносились из соседней комнаты, то становясь громче, то затихая. Он слушал их вполуха, давно привыкнув к тому, что эти двое способны обсуждать один и тот же вопрос гораздо дольше, чем занимает сама дорога. Шли они неспешно. Тётя здоровалась почти с каждым встречным, интересовалась делами соседей и обязательно находила повод сказать кому-нибудь что-нибудь доброе. — Ты всех знаешь? — спросил парень. — Нет, конечно. — Тогда почему разговариваешь так, будто знаете друг друга всю жизнь? Она удивлённо посмотрела на него. — А зачем ждать всю жизнь, чтобы быть добрым к человеку? Аргенти задумался над этим и оставшийся путь шёл молча, наблюдая, как женщины рядом с ним улыбаются прохожим и обсуждают какие-то совершенно обычные вещи. Тогда он ещё не понимал, что именно в такие моменты учится смотреть на мир их глазами. От бабушки он перенял привычку замечать достоинство в людях независимо от их положения. Она могла одинаково вежливо разговаривать и с владельцем лавки, и с бедняком, просящим милостыню у церковных ворот. От тёти он научился видеть красоту в мелочах, которым большинство людей не придавало значения: в аккуратно перевязанном букете, в чисто вымытом окне, в добрых словах, сказанных вовремя. Именно поэтому позже ему так легко давалось сочувствие. Он искренне интересовался людьми не потому, что его этому учили в церкви, а потому что вырос среди людей, которые каждый день показывали ему это собственным примером. Даже его любовь к цветам, подбору одежды, музыке и всему, что приносило в жизнь немного света, отчасти выросла из тех лет. Бабушка и тётя никогда не считали, что красота — это что-то пустое или бесполезное. Напротив, они верили, что она помогает человеку оставаться человеком даже в самые трудные времена. А ещё, сам того не замечая, он научился любить себя. Ему нравилось хорошо выглядеть, нравилось ухаживать за своими волосами и одеждой, нравилось видеть в зеркале этого человека. Родители считали, что каждый должен уважать себя так же, как уважает окружающих. В какой-то один из вечеров в их доме было особенно шумно и суетливо: в гостиной собрались гости и привычная тишина исчезла. Дом наполнился чужими голосами, смехом, стуком посуды и быстрыми шагами по деревянному полу. Парень помогал с готовкой, стараясь не путаться под ногами у взрослых и одновременно быть полезным. Он чистил овощи, расставлял посуду и молча принимал поручения, которые ему давала бабушка в спешке. И хотя вокруг царила хаотичная подготовка к приёму гостей, Аргенти сохранял спокойствие. Он не терялся на фоне взрослых, перенимая их уверенность и умение держать себя в любой ситуации. Он улыбался девушкам своего возраста легко и непринуждённо, а в ответ всё чаще ловил смущённые взгляды и неловкие улыбки. Некоторые начинали заметно теряться в разговоре, другие спешили отвернуться, делая вид, что заняты чем-то другим. Аргенти замечал это и невольно испытывал от этого удовольствие. Было приятно осознавать, что его присутствие не остаётся незамеченным. После оживлённого дня парень наконец оказался в своей комнате. Он лежал поперёк кровати, устроившись среди белых простыней с аккуратными рюшами, и читал книгу, которую держал одной рукой. Вечерний свет проникал через приоткрытое окно, ложась длинными золотистыми полосами на пол, стены и край покрывала. С улицы доносился шелест листвы и тёплое дыхание летнего ветра. Занавеска едва заметно колыхалась, впуская в комнату запах сада. На прикроватной тумбе стояла небольшая миска с клубникой. Не отрываясь надолго от чтения, Аргенти время от времени протягивал руку, нащупывал очередную ягоду и возвращался к книге. Её сладкий вкус смешивался с уютной тишиной вечера. Внезапно он вслух зачитал строчки: — «Её волосы напоминали золотистый водопад, в котором запутались лучи заходящего солнца. Лёгкое платье колыхалось вокруг неё, словно сотканное из самого света и летнего ветра. Она казалась удивительно хрупкой и вместе с тем прекрасной настолько, что рядом с ней меркли цветы в саду. В её облике было что-то такое, что невозможно описать словами до конца. Не только красота лица или изящество движений, а какая-то внутренняя теплота, превращавшая каждую улыбку в маленькое чудо…» Он прижал книгу к груди и шумно выдохнул, прикрывая глаза. Как же красивы чувства, когда люди влюблены. В такие моменты они будто начинают видеть друг друга иначе, замечая то, мимо чего остальные проходят не задумываясь. Маленькие родинки на коже, привычку поправлять волосы за ухо, тихий смех в конце фразы, едва заметную складку между бровей во время размышлений. Всё это внезапно становится важным и драгоценным. Аргенти всегда находил в этом что-то удивительное. Любовь словно наделяла человека особым зрением. Она позволяла видеть не только красоту, которую замечают все, но и ту, что предназначена лишь для одного взгляда. А может, именно из этих мелочей любовь и состоит? Он перевернулся на бок, позволяя вечернему свету ложиться на страницы книги, и тихо усмехнулся своим же размышлениям. Если всё действительно так, то, возможно, люди влюбляются куда чаще, чем сами это осознают. Просто не всегда успевают это заметить. Парень резко поднялся с кровати, захлопывая книгу с закладкой между страниц, и почти выскочил в коридор. На мгновение он остановился, оглядываясь по сторонам, словно проверяя, действительно ли остался один. Затем тот подошёл к двери бабушкиной комнаты. Его рука замерла над ручкой, не сразу решаясь на движение. Пальцы осторожно легли на холодный металл. Попав в её комнату, он шагнул и моментально распахнул дверцу чулана, где хранились её старые платья. Она тихо скрипнула, и перед ним открылись аккуратно развешанные ткани. Они были разные по цвету, фактуре и времени, но одинаково бережно сохранённые. Аргенти медленно протянул руку и коснулся одного из платьев. Ткань была мягкой и тёплой от летнего солнца. Он перебирал вещи осторожно, с неким уважением, проводя пальцами по швам, складкам, узорам, иногда задерживал ладонь на секунду дольше. Его взгляд остановился на одном из платьев. Оно было серебристым, сшитым из гладкого атласа, который мягко переливался в закатных лучах. Длинные рукава спадали аккуратными складками, а сама ткань казалась почти текучей, словно сотканной из лунного сияния. На мгновение он просто держал его перед собой, рассматривая. Стоило слегка пошевелить ткань, как по её поверхности пробегали серебристые блики. Он невольно представил, как это платье выглядело в движении: как подол скользит по полу, как рукава покачиваются при каждом жесте, как свет свечей ложится на гладкую ткань во время какого-нибудь праздничного вечера. Платье было по-настоящему красивым. Аргенти провёл ладонью по рукаву, чувствуя мягкость атласа, и задумчиво опустил взгляд. Перекинув платье через руку, парень направился к трельяжу. Высокое зеркало отражало лучи солнца, отчего вся комната казалась такой тёплой и сказочной, как будто бы он был тем самым героем в романе. Он выдвинул нижний ящик. Аргенти поднял крышку, и перед ним открылась маленькая шкатулка из накопленных за годы мелочей. Жемчужные серьги, броши в виде цветов, тонкие цепочки, ленты, заколки, небольшие флаконы духов и украшения, которые уже давно никто не носил. Аргенти осторожно взял серебристую заколку с маленькими искусственными цветами и задумчиво покрутил её между пальцами. Затем посмотрел на своё отражение в зеркале. Он медленно опустился на пуфик перед зеркалом. Серебристое платье лежало рядом, небрежно свисая складками с края трельяжа. Открытая шкатулка с украшениями осталась стоять перед ним. Он опустил взгляд. Руки сами собой сомкнулись перед собой, переплетаясь пальцами. Он не мог объяснить ощущения. Только чувствовал, как сердце начинает биться чуть быстрее всякий раз, когда он позволял себе задуматься об этом слишком серьёзно. В зеркале отражался всё тот же Аргенти: аккуратный, воспитанный юноша, которого знали бабушка, тётя, соседи и прихожане. Он осторожно взял ту самую серебристую заколку с маленькими искусственными цветами. Зацепив за свои за светлые локоны сбоку, и несколько секунд поправлял пряди, стараясь, чтобы всё лежало именно так, как ему казалось красивым. Затем его взгляд упал на ожерелья. После недолгих поисков он нашёл то, которое, как ему показалось, идеально подходило к серебристому атласу. Оно не было слишком вычурным — лишь тонкая цепочка с небольшим светлым камнем. Тот застегнул украшение на шее. Пальцы неловко возились с замочком, пока тот наконец не защёлкнулся. Осталось самое главное — платье. Парень взял его осторожно, будто боялся нарушить его целостность одним неосторожным движением, и на мгновение просто замер. Атлас мягко скользнул по его пальцам, гладкий, как поверхность воды в тихий вечер. Он медленно приложил платье к груди. Ткань легла легко, почти невесомо, но в этом простом жесте было что-то странно серьёзное, бережное. Он встал с пуфа, чтобы увидеть себя в полный рост. Отражение в зеркале не изменилось радикально: перед ним по-прежнему стоял тот же Аргенти и одновременно будто кто-то другой, он был с тем же лицом, но иным состоянием внутри. Более открытым, более уязвимым, и от этого странно честным.