miraculous catch.

Прошло больше недели, как Бутхилл почти не выходил из библиотеки. Он сидел за столом, заваленным книгами, и выискивал нужные слова в словаре, водя пальцем по строчкам, словно боялся потерять их снова. Найденное выписывал на лист пергамента. Криво, с ошибками, иногда перечёркивая по нескольку раз, чтобы запомнить, а потом пытался собрать из этого хоть какое-то целостное предложение. Получалось плохо. Слова не слушались. Они казались упрямыми, не теми, что нужны. Он знал, что хочет сказать, чувствовал это где-то внутри, но между этим чувством и бумагой лежала пропасть. Он бесился. Сжимал перо так, что пальцы белели, резко отодвигал словарь, будто тот был виноват, комкал исписанные листы и швырял их в сторону. Бумага с тихим шорохом разлеталась по полу, а он только тяжело выдыхал, проводя рукой по лицу. Иногда из него вырывалось глухое мычание, почти злое. Как будто он пытался не просто написать письмо, а вытащить из себя что-то, что слишком долго не имело слов. Он отлынивал от работы и учений. Сначала осторожно, будто проверяя, заметят ли, потом уже почти открыто. Удивительно, но ему удавалось оставаться незамеченным. Или, может, делали вид, что не замечают. Он появлялся там, где нужно, на короткое время, кивал, если к нему обращались, и так же тихо исчезал обратно в библиотеку. В коридорах его будто перестали ловить взглядом. Старшие проходили мимо, занятые своим. Всё складывалось так, словно сам монастырь на время выпустил его из общего ритма, дал ему спрятаться. В эти дни они суетились больше обычного. Их было трудно застать на месте: они переходили из помещения в помещение, переговаривались вполголоса, что-то проверяли, носили списки. И с этим как будто петля, которая всё время была где-то рядом, ослабла. И в этот раз до поздней ночи Бутхилл просидел в библиотеке. Свеча давно оплыла, свет стал тусклым и неровным, тени от книг вытянулись по столу. Он уже не столько читал, сколько упрямо возвращался к одним и тем же строкам письма Аргенти, будто в них могло появиться что-то новое, если смотреть достаточно долго. Глаза сами закрывались. Слова начинали плыть, теряли форму, смешивались. Он опустил голову на руки, всё ещё сжимая письмо в пальцах, как будто боялся выпустить его даже во сне. И так, уткнувшись лицом в стол, среди разбросанных листов и открытых книг, он незаметно для себя заснул. Его разбудило чьё-то чихание. Слишком близкое, будто прямо над ухом. Бутхилл дёрнулся, резко поднялся и тут же ударился ногой о ножку стола. Он машинально выпрямился, будто его могли увидеть, и начал вслух, сбивчиво, но привычно: — Господи… даруй мне… это… смирение и… Он запнулся, нахмурился, пытаясь вспомнить, где именно они обычно делают паузу. — …и разум чистый… чтобы… — он потер лицо ладонью, морщась. — чтобы не… не впасть… Слова распадались, как и всё остальное в его голове. Он тихо выдохнул, опуская голос: — Чёрт, да как там дальше… На это он услышал лишь звонкий смех. Он обернулся и сразу узнал его. Свет свечи играл на лице Авантюрина, и усмешка была та же, что и всегда. И у него в руке было письмо. Его письмо. Бутхилл мгновенно округлил глаза и, не раздумывая, вырвал его из рук. — Алё, блять, соблюдай личные границы! — выдохнул он сквозь зубы, сжимая бумагу. — Ого, — Авантюрин лишь рассмеялся, чуть отступив, но глаза блестели провокационно. — Похоже, это что-то важное? Бутхилл сжал письмо сильнее, чувствуя, как сердце бьётся быстрее. А после положил его на столешницу и аккуратно провёл пальцами по краям бумаги, выдыхая. В это же время Авантюрин уселся на стол, слегка сдвигая книги телом, чтобы освободить себе место. Он оперся лицом на руки, локти уткнул в колени, и его взгляд скользнул по комнате, а после остановился на Бутхилле. — Скучно без тебя стало, — пробормотал он тихо, — пропадаешь где-то вечно. Может ты хочешь рассказать, чем занимаешься тут целыми днями? — Я... — он уселся обратно на стул и устало посмотрел сквозь на все те книги, которые лежали в хаосе, — …пытался… учить слова. Чтоб… ну, чтобы писать... без ошибок. Он вздохнул и посмотрел на комки смятой бумаги. — Но толку почти нет, — добавил он тихо, устало выдыхая, — слова есть, а смысла как будто нет. — О как. А кому пишешь, дорогой Бутхилл? — протянул Авантюрин, с явным удовольствием выделяя слово. Он тут же дёрнулся, будто его поймали на чём-то слишком личном. — Да не дорогой я, — поспешно выпалил он, запинаясь. — То есть… он просто так… обращается. Стиль у него такой. Наверное. Тот сам услышал, как это прозвучало, и скривился. — Ну да, конечно, — тихо усмехнулся блондин. — Просто стиль. Ничего такого. Так кто это? Родственник? — Да заткнись ты, — буркнул он, уже без прежней злости, скорее пытаясь оборвать эту тему, — нет, мы не родня. Скорее друг. Но ощущение осталось. Слово «дорогой» будто застряло где-то в голове. Вроде бы он не в первый раз так к нему обращается. И раньше это никак не задевало и тогда он не придавал этому значения. Проходило мимо, как что-то чужое, не про него. Теперь это слово почему-то зацепилось. Как заноза, которую сначала не замечаешь, а потом она вдруг начинает ныть. Он нахмурился, сам не понимая, в чём разница. Слово то же самое. Человек тот же. Ничего нового. Чушь какая-то. Раньше он не задумывался над этим словом и пропускал его мимо ушей. Но сейчас скорее всего, дело было не в самом обращении, а в том, что оно слишком напоминало ему о доме. В нём, конечно, не было так тепло, но это было частью всего, и, может быть, именно поэтому воспоминания цепляли сильнее. Там было по-другому: грубее, но своё, понятное, без лишних слов. И сейчас это дурацкое «дорогой» будто тянуло его туда, к этим неровным, неидеальным вещам, в которых всё равно было больше правды, чем в любой аккуратно написанной строке. — У меня тоже был дорогой мне человек, с которым мне пришлось попрощаться, — тихо сказал Авантюрин, прерывая тишину. Бутхилл на секунду замер, не сразу понимая, что именно услышал. Он ожидал очередную колкость, насмешку, что угодно, но не это. Он медленно поднял взгляд, нахмурился, будто пытаясь понять, шутит тот или нет. Но в голосе Авантюрина не было привычной игры. Он отвёл взгляд, сложил письмо в руках и тихо выдохнул. — И что… — начал он, но запнулся, не зная, как продолжить. — И как ты… Почему? Вопрос прозвучал неловко, почти грубо, но он не стал его исправлять, потому что ему действительно стало интересно. Он впервые за всё время посмотрел на Авантюрина иначе, не как на клоуна, а как на человека, у которого, оказывается, тоже есть что-то своё, не только шутки. И это было заметно. Блондин изменился в лице достаточно, чтобы это бросилось в глаза. Усмешка исчезла, взгляд стал тише, глубже, будто он на мгновение перестал играть ту роль, к которой все привыкли. Дверь распахнулась и шум ворвался внутрь. Грохот колёс по мостовой, крики извозчиков, резкий стук копыт, голоса торговцев, перекрывающие друг друга. Воздух был тяжёлым: смесь пыли, дыма и лошадей. Студенты выходили прямо в этот поток, не задерживаясь на ступенях. Кто-то поправлял воротник, щурясь от света, кто-то прижимал к груди книги, словно защищаясь ими от уличной суеты. Чёрные сюртуки мелькали среди пёстрых платьев и рабочих рубах. Авантюрин стоял на пороге здания, словно единственный среди толпы, кто не поддавался системе. Родители всё решили за него, даже не спросив, чего он хотел. Он чувствовал, что его мнение никогда не имело значения, и это чувство глухо тлело внутри, как скрытая обида, которая не даёт покоя. У него было всё, что можно было купить за деньги, но никогда того, что нельзя приобрести никакой ценой. Он не был глупым парнем. Учился старательно и успевал по всем предметам, словно пытаясь доказать не столько другим, сколько самому себе, что способен на большее. Ему давалось многое. Он быстро схватывал, запоминал. Преподаватели отмечали его как способного, почти образцового ученика, и в этом тоже было что-то чужое. Будто хвалили не его, а удобную версию, которой он позволял себя сделать. Но за этим не стояло ни интереса, ни настоящего желания. Он просто делал то, что от него ждали, двигаясь по уже проложенной дороге, где каждый шаг был заранее предрешён. И чем дальше он шёл, тем отчётливее чувствовал: всё это не его. В любом случае, редко бывает так, что родители и вправду прислушиваются к ребёнку. Вникают в его мысли, принимают его желания всерьёз, как нечто значимое, а не мимолётную прихоть. Чаще для них ребёнок это что-то маленькое и неразумное, существо, которое нужно направлять, исправлять и подчинять. Объект управления, а не человек. И чем старше он становился, тем яснее видел эту простую вещь: его жизнь давно уже написана за него. Аккуратно, чужой рукой, без единого вопроса о том, согласен ли он с этим хоть на мгновение. Не замечая ничего, кроме учёбы, он и сам не понял, в какой момент у него появился друг. Всё началось с какого-то совместного проекта и как будто должно было там же и закончиться. Он не придавал этому значения. Да и не хотел придавать. Не верил, что дружба может быть чем-то настоящим, чем-то долговечным. Это казалось ему временным совпадением, случайностью, которая рано или поздно исчезнет. Вокруг становилось всё тише. В религиозной среде, где он находился, люди словно гасли. Голоса звучали приглушённо, разговоры становились короче, взгляды холоднее. Коридоры пустели не физически, а как-то иначе: в них оставались тела, но исчезало присутствие. Каждый был занят собой, своими мыслями и своими обязанностями. Никто не смотрел по сторонам. Никому не было дела до чужой жизни и уж тем более до дружбы. С новым знакомым он говорил так же, как и со всеми. Ясно и отрешённо, будто заранее отсекая всё лишнее. Не искал разговора, не тянулся к нему, не пытался сблизиться. Просто отвечал, если спрашивали. Но почему-то именно с ним это не заканчивалось. Слова цеплялись друг за друга, становились острее, точнее и вскоре разговоры неизбежно превращались в споры. Частые, иногда почти раздражающие. И всё же… в них было что-то живое. — Закон не может опираться на веру, — спокойно говорил он, перелистывая страницы. — Он держится на доказательствах, на фактах, на том, что можно подтвердить. — Но закон же создают люди, — возразил Авантюрин. — А люди не могут быть полностью объективны. — Именно поэтому и существуют правила. Чтобы убрать лишнее. Эмоции, предубеждения, догадки. — И оставить сухую схему? — Оставить то, что работает. Авантюрин чуть усмехнулся, скрестив руки. — А если «работает» не значит «справедливо»? Он на мгновение задумался, затем пожал плечами. — Тогда это повод изменить закон. Но не заменять его чем-то, что нельзя проверить. — Ты говоришь так, будто всё можно свести к доказательствам. — Почти всё. — Даже человека? — Особенно человека. Авантюрин чуть нахмурился, всматриваясь в него внимательнее. — Странно слышать это здесь. Обычно… — он на секунду запнулся, — обычно люди ищут в этом месте что-то большее, чем просто расчёт. — Я просто не принимаю правила, которые нельзя доказать. Я допускаю только то, что можно обосновать. Это сопротивление системе неожиданно зацепило его. В нём было упрямое нежелание принимать то, во что остальные верили без раздумий. И именно это отличало его от всех вокруг. Он не подстраивался и не искал одобрения, возможно, именно поэтому рядом с ним становилось легче дышать. Сам того не замечая, Авантюрин начал держаться за него. Сначала в спорах, потом в коротких разговорах между делом, а затем просто в присутствии, которое уже не хотелось терять. Это не было похоже на дружбу в привычном смысле. Скорее на привязанность к чему-то настоящему, что не поддаётся правилам и не требует объяснений. Также и его друг отвечал ему взаимностью. Они выходили на прогулки, много говорили, спорили, смеялись над мелочами и обсуждали то, что другим казалось незначительным. Эти минуты становились для него редким ощущением настоящей свободы. В эти часы существовал только разговор, только их обмен мыслями, только эта крепкая связь. В это же время среди студентов начал выделяться какой-то ученик. Его успехи в богословии были заметны всем: имя часто появлялось на досках почёта, о нём говорили тихо, с уважением и лёгким трепетом. Казалось, он знал ответы на вопросы, которые другим казались слишком сложными, и умел так их формулировать, что внимание слушателей было приковано к каждому слову. Это не давало ничего, кроме тихого смеха в их маленькой компании. — Рацио, ты видел? — Авантюрин усмехнулся, прислонившись плечом к стене. — Его бредни снова на доске почёта. — Удивительно, — спокойно отозвался тот, — человек, который строит ответы на том, что нельзя проверить, снова оказался прав. — Думаешь, ему просто… подсказывают? Свыше? — Если так, — чуть прищурился Рацио, — это серьёзное нарушение академической честности. — На отчисление, —с улыбкой сказал блондин. — За списывание у высших сил. Насмешки продолжались, почти невесомые, брошенные вполголоса между делом. Они звучали уже как привычка, способ разрядить то напряжение, которое копилось вокруг. Перед началом занятий всех собирали в зале собраний. Длинные ряды скамей тянулись к возвышению, где обычно стоял монах и читал утреннюю молитву. В этот раз на возвышении стоял некто иной. Тот самый юноша, о котором в последнее время говорили всё чаще. В зале сразу поднялся глухой ропот. Перешёптывания перекатывались от ряда к ряду, кто-то наклонялся к соседу, кто-то бросал короткие взгляды вперёд, не скрывая удивления. Молитва текла ровно, без запинок, но в ней словно что-то смещалось. Как будто привычный текст медленно разворачивался в нечто иное. …Господи, наставь нас на путь, предначертанный Тобой, и даруй нам покорность перед Твоей волей. Научи нас быть строгими друг к другу, помнить вину и следовать истине, что нам указана. Дай нам силу идти вперёд без сомнений, отвергая лишние мысли и подчиняя дух свой. И пусть воля Твоя ведёт нас, куда бы ни было велено идти. Аминь. Когда он закончил, тишина не стала легче. Она только сжалась плотнее. Рацио поднялся с места резко, так, что это движение само по себе уже требовало внимания. Он лишь стоял между рядами, глядя на него снизу вверх, и в этом взгляде не было ни капли сомнения. — Очень любопытно, Сандей, — произнёс он спокойно, — как незаметно изменяется смысл, если заменить всего несколько ключевых понятий. — Простите? — Нахмурился юноша. — Если в исходной системе координат «смирение» подразумевает добровольное принятие, а «милость» — возможность выбора, то их подмена на «покорность» и «обязанность» меняет не форму, а саму структуру. Он сделал короткую паузу, словно давая сказанному улечься. — Это уже не интерпретация, а редактирование исходных данных с заранее заданным результатом. В науке подобное называют смещением переменных. Когда формула остаётся прежней, но значения подставляются так, чтобы получить нужный вывод. Удобный метод. Позволяет сохранить видимость истины… даже если сама истина уже не имеет к этому отношения. Рядом сидящий Авантюрин смотрел на Рацио так, словно после его слов тишина в зале вот-вот оборвётся чем-то куда более тяжёлым. Сердце сжалось резко, не от самих слов, а от того, где и как они были сказаны. Ему вдруг отчётливо показалось, что Рацио зашёл слишком далеко. Что здесь не прощают таких вещей. Не при всех. Не так прямо. Пальцы непроизвольно сжались, будто он и правда мог дотянуться до него через эти ряды, остановить, заставить сесть обратно, замолчать, пока ещё не поздно. Это было почти физическое желание прервать его, оборвать на полуслове, вернуть всё назад, к тому моменту, где это ещё было просто разговором, а не чем-то, за что могут спросить. Во взгляде юноши, стоявшего на возвышении, мелькнула настоящая растерянность. Казалось, он лихорадочно прокручивал в голове каждое сказанное слово, пытаясь найти, где именно допустил ошибку, что могло обернуться против него. Его грудь тяжело вздымалась, дыхание стало резче. Внутри что-то явно сдвинулось — уязвлённая гордость, переходящая в глухую злость. Лицо его оставалось собранным, но в чертах проступила жёсткость, почти неприязнь, которую он уже не пытался скрыть. Он ничего не сказал. Ни слова в ответ. Лишь резко развернулся и быстрым шагом сошёл с возвышения, будто сам факт этого разговора был тем, от чего он хотел поскорее отгородиться. — Ты вообще понимаешь, что ты сделал? — Авантюрин первым нарушил тишину, едва они вышли за пределы зала, — Ты же знаешь, какие здесь правила. Рацио не остановился, шагая в своём темпе, словно вопрос его не удивил. — Знаю. — Тогда зачем? Он наконец повернул голову, глянув на него коротко, почти устало. — Потому что это бред. — Это не ответ. — Это и есть ответ, — спокойно сказал Рацио. — Они берут текст, меняют в нём несколько слов и смысл уже другой. Но подают это так, будто ничего не произошло. Авантюрин на мгновение отвёл взгляд, будто подбирая слова. — Ты понимаешь, что это может для тебя значить? — Догадываюсь. — И всё равно… Рацио замедлил шаг, затем ответил, уже без прежней резкости. — Меня опостылело, что люди позволяют искажать смысл как угодно, лишь бы он подходил под нужный вывод. — И ты решил, что ты один будешь отстаивать честность? — А ты предлагаешь делать вид, что всё в порядке? Авантюрин не ответил сразу. Его очень тревожил этот момент. Он понимал чувства Рацио, но выбирал молчать, потому что понимал последствия. Если они даже вдвоём пойдут против системы ничего не выйдет. Им просто закроют рты на полуслове и, возможно, навсегда. — Я просто не хочу, чтобы ты из-за этого пострадал. Рацио посмотрел на него чуть дольше обычного. — Тогда, возможно, проблема не во мне. Возможно, Авантюрин и правда переживал зря. После того разговора всё быстро улеглось. Нескольких нравоучений — далее не последовало никаких громких событий, никаких разбирательств. Рацио также был выдающимся учеником, и, похоже, именно это решило всё. Старшие предпочли не раздувать ситуацию. Слишком уж ценным казался его потенциал, чтобы терять его из-за одного выступления, даже если оно и выбивалось из допустимых рамок. И, казалось бы, на этом можно и закончить, но конфликт между Рацио и Сандей не исчез. Он просто перестал быть явным. Снаружи всё выглядело спокойно: занятия шли своим чередом, правила соблюдались. Но под этой внешней тишиной напряжение никуда не делось. Их позиции не сталкивались напрямую, но постоянно существовали рядом, как два разных способа объяснить один и тот же мир. И чем спокойнее становилась обстановка вокруг, тем отчётливее ощущалось, что спор между ними только глубже укоренился. Рацио очень часто засиживался в библиотеке допоздна. Когда остальные уже расходились по общежитиям и коридоры училища пустели, он оставался среди высоких стеллажей и приглушённого света ламп. Тишина здесь была сосредоточенная, как будто сама обстановка требовала внимательности и точности мысли. Он мог сидеть часами, не замечая времени: книги раскрыты, страницы исписаны заметками, формулы и аргументы выстроены в строгую систему. Здесь всё подчинялось логике, и в этом было что-то успокаивающее в отличие от внешнего мира, где слишком многое принималось на веру. Иногда библиотека казалась единственным местом, где ничто не требовало согласия с тем, что нельзя доказать. И в этот день Авантюрину не спалось. Тишина в общежитии только усиливала беспокойные мысли, и он несколько раз ловил себя на том, что просто лежит, глядя в потолок, не находя ни покоя, ни причины оставаться на месте. Он знал, где искать Рацио. Библиотека в это время уже почти пустовала, только редкие лампы горели между рядами стеллажей, отбрасывая длинные тени на пол. И, как он и ожидал, тот был там: сосредоточенный, привычно погружённый в чтение, будто время для него не имело значения. Он подошёл ближе, стараясь двигаться почти бесшумно. Рацио не сразу отреагировал, лишь на мгновение замер, когда почувствовал рядом присутствие, но не оторвался от страницы. И тогда Авантюрин, словно поддавшись внезапному порыву, осторожно провёл рукой по его волосам. Он ласково перебирал его локоны. Тёмные, почти чёрные, с едва заметным сливовым отливом, который проявлялся только под светом. Пальцы двигались медленно, будто он проверял на ощупь не волосы, а саму реальность этого момента. Рацио не отстранялся, но и не менялся в лице сразу, лишь слегка напрягся, как человек, которого внезапно вывели из привычного состояния сосредоточенности. — Здесь не самое удачное место для подобных действий, — произнёс Рацио ровно, с той привычной сухой точностью, в которой уже читалось лёгкое предупреждение. Он слегка наклонил голову, будто возвращая взаимодействие обратно в границы допустимого. Но блондин лишь тихо хихикнул и, не придавая значения его словам, обвил руками его шею. В этом движении не было осторожности, только сонная, почти детская уверенность в том, что сейчас можно позволить себе чуть больше, чем обычно. — Тут ведь никого нет, — лениво произнёс он, будто это само по себе отменяло любые правила. Рацио на мгновение замер, не сразу отвечая. Его взгляд скользнул по рядам стеллажей, по пустым проходам между ними, где действительно не было ни звука, ни движения. Но он не расслабился. — Отсутствие людей не отменяет существование последствий. — С последствиями я уже столкнулся, — тихо отозвался Авантюрин. Он уткнулся носом в тёмные локоны Рацио, чуть потеревшись, словно ища внимания. Расслабленность делала его движения мягче, почти беспомощными, и в этом не было привычной бравады. Взгляд Рацио смягчился, но он всё ещё оставался неподвижным, будто боролся с самим собой. Между логикой, правилами и тем, что не укладывалось ни в одну систему. Игнорируя правила и законы данного заведения, он слегка выдохнул, почти незаметно, сдаваясь перед обаянием блондина. Он поддался вперёд, касаясь мягких губ напротив. Для Рацио это никогда не было чем-то новым. Но каждый раз, когда тот позволял себе это здесь, на виду, в местах, где существовали правила и чужие взгляды, внутри у него что-то невольно напрягалось. Слишком опасно. Он привык просчитывать последствия, видеть наперёд, где проходит граница допустимого. И именно поэтому такие моменты выбивали его из равновесия. И всё же, странная ирония, сам он в эти секунды думал об этом меньше всего. Потому что, как бы он ни пытался удержать себя в рамках, Авантюрин каждый раз разрушал их одним только присутствием. Слишком живым, слишком непосредственным для всех этих ограничений. И это ему нравилось. Резкий шум между полками оборвал момент. Где-то в глубине библиотеки кто-то вскочил так резко, что стул с глухим скрежетом отъехал назад, задел полки, и книги чуть дрогнули на своих местах. Шаги быстрые и неровные пронеслись между рядами, эхом отдаваясь в тишине, которая ещё секунду назад казалась почти непроницаемой. И затем прозвучал громкий хлопок двери. Рацио мгновенно отстранился, будто реальность вернулась на своё место, напомнив о себе слишком резко. Взгляд его стал сосредоточенным, холоднее, чем секунду назад. Привычный контроль вернулся вместе с тишиной. Авантюрин словно очнулся. Он резко моргнул, потом ещё раз, будто не сразу мог собрать происходящее в цельную картину. Взгляд его метнулся по рядам стеллажей, по пустым проходам, туда, откуда только что донёсся шум. Он медленно выдохнул и тихо, почти самому себе, пробормотал: «…Чёрт.» — После этого нас разделили, — тихо сказал он, будто проговаривая то, что до сих пор не до конца укладывалось в голове. — Меня отправили гнить сюда, «отмаливать грехи». Он устало усмехнулся. — А Рацио… — голос на мгновение сбился, но он быстро взял себя в руки. — Я не знаю. Его отправили работать в поля. Куда-то подальше… Даже было не попрощаться толком. Воздух стоял тяжёлый, пропитанный запахом старой бумаги, пыли и воска от догорающих свечей. Высокие стеллажи уходили вверх, теряясь в полумраке, и казались тесными, как будто сжимали пространство вокруг. Одна свеча на столе уже почти догорела, оставляя дрожащие тени, а из узкого окна тянулся холодный лунный луч, пересекающий комнату. Он ложился на стол, выхватывая из темноты разбросанные листы, раскрытые книги и смятый край пергамента. Бутхилл не знал, как реагировать на рассказ друга. Он смотрел на Авантюрина, пытаясь уловить хоть что-то — злость или обиду. Ни одно слово не казалось уместным. Всё звучало бы либо слишком поверхностно, либо, наоборот, лезло бы туда, куда, возможно, не стоило. — Так ты здесь… получается, из-за Сандей? — Бутхилл запнулся, будто сам не был уверен, стоит ли вообще задавать этот вопрос. Он неловко провёл рукой по затылку и отвёл взгляд. — И… эм… твой друг? Последние слова прозвучали тише, почти неуверенно, как будто он боялся назвать это вслух неправильно. — Получается так, — он на секунду отвёл взгляд, потом снова посмотрел вперёд куда-то мимо. — Честно… я даже не представляю, сколько жизней он так сломал. Бутхилл молчал, уставившись куда-то в сторону. Слова Авантюрина зацепили сильнее, чем он ожидал. Сандей ведь не просто отправил его прочь. Всё было сделано так чисто, так правильно на вид, что даже возразить было нечему. Бутхилл нахмурился, чувствуя, как внутри медленно поднимается неприятное ощущение, какое-то тяжёлое осознание. Мысль, простая до болезненности, вдруг встала слишком ясной. А ведь они просто... нашли друг друга. Без выгоды, без всей этой чужой правильности. Просто рядом стало легче дышать. И всё. Они никому не мешали. Так почему этого оказалось достаточно, чтобы их разорвать? Бутхилл нахмурился сильнее, чувствуя, как внутри поднимается глухое несогласие. Он давно знал, что простое человеческое может стать проблемой. Это не было для него открытием. Скорее напоминанием. Тем самым, которое приходит не словами, а ощущением, знакомым до боли. Он уже сталкивался с этим раньше. Голод, когда желание просто поесть становилось чем-то постыдным и неправильным. Желание жить, а не выживать тоже оказывалось неудобным. И каждый раз это подавлялось. Постепенно, под разными предлогами, пока от этого «простого» не оставалось ничего, кроме тихой привычки терпеть. — Бутхилл, я вижу, что ты загрузился, — Авантюрин похлопал его по плечу, — Расскажешь мне свою историю? А я взамен помогу тебе написать самое красивое письмо на свете.