Чуть раньше, чем слишком поздно

Лайя. Она везде. Лололошка думает, что сойдёт с ума быстрее, чем хотелось бы. За каждым углом он ожидает увидеть её. В пока что чистых и целых витринах и окнах, краем глаза, он видит её силуэт. В тишине города, в пустых коридорах, в музее и в школе и в магазинах и в ботаническом саду и на крыше и на вышке и за деревьями и за спиной. Лайя. Она везде. Лололошка думает, что слышит её голос, Лололошка думает, что от его взгляда ускользает её тень, Лололошка думает, что, оборачиваясь, ловит взглядом её волосы. Лололошка думает — надеется — что, заходя в бункер, увидит её. Лайя сказала, что придёт, но её нет и нет и нет и нет и нет. Лучше, конечно же, не думать о её словах — не вспоминать ни о конце света, ни о том, что его пытаются убить, ни о том, что она придёт (придёт!), ни о том, что она сказала, что возможно ответит на его вопросы. Не думать о её значке у себя в кармане. Не думать об их встрече, пробегая мимо музея. Обжигаясь, нельзя думать как тебе больно — ни в коем случае не думать о словах «сильно», «очень», «ужасно», «больно!» — иначе станет ещё хуже. Нельзя думать о словах «я ещё вернусь», иначе ожидание станет ещё более невыносимым. О чём же можно тогда думать? Если о своей маленькой мантре не думай-не думай-не думай думать нельзя, потому что это неизбежно приведёт к, ну, мыслям о Лайе? Неся разгоряченный зарядный блок в руках нельзя не думать о том, насколько он горячий, потому что руки ужасно печёт, потому что потом ему приходится заниматься делами кое-как с перевязанными руками из-за ожогов. И лёжа ночью (?) в кровати, когда руки ничем не заняты, когда все дела сделаны — как нельзя не думать о своём будущем? О Лайе. Хотя руки больше не печёт. Лололошка ворочится и закрывает себе лицо подушкой. Нет, нет, нет, нет !!! Он же сам сказал себе, что нельзя! Если Лайетана сказала, что вернётся — значит, она вернётся. Может уже и не сегодня, может и не завтра, может и не послезавтра, и не после-послезавтра и вообще, может существующим вне времени впринцепе не знакомо понятие «опоздания», да и куда опаздывать, если даты не назначено. Ну, ладно. Допустим, дата встречи — второе мастоса. В общем, у Лайи есть всё время мира чтобы явиться, потому что пока нет работающих часов и календаря — для Лололошки будет вечное второе мастоса. Пусть приготовится. Если она расскажет что-нибудь полезное, да что угодно, Лололошка простит ей опоздание на пять, десять минут, на часы и дни. Лишь бы она пришла. Он готов ждать сколько угодно, и сколько тревожного ожидания затягивается в его груди с каждым днём, пока Лайетаны нет, настолько же будет ему хорошо, когда она придёт, уверяет он себя. Лололошка прижимает подушку ближе к ушам и отворчаивается к стене, зажмуриваясь. Ему нужно заснуть. Ему нужно заснуть. И желательно — вообще не думать о Лайе. А, но думая об этом он же уже... ... Да к черту. Выстрел — промах, выстрел — промах. На бегу сложно держать ноги строго на ширине плеч, и Лололошку покачивает после каждого выстрела — промаха. Руку уводит в сторону, но останавливаться просто нельзя. Револьер потряхивает в руке, и он не помнит, сколько патронов осталось. Земля рядом выжигается. Асфальт покрывается трещинами, когда туда попадает заряд, эм, лазера...? или чего-бы-там-ни-было-сейчас-не-время-для-этого!!! Выстрел — промах. Выстрел — промах. Выстрел — попадание. Дрон падает и взрывается. Лололошка прячется за машину и дрожащими руками меняет патроны. Господи, как же у него всё болит. Плечи, ноги, он, кажется, ударился об что-то рёбрами, потому что восстановить дыхание просто невозможно. Стекло шлема запотевает. Собственное дыхание кажется слишком громким. Стреляя, он всегда задерживает дыхание. Его снова засекли возле школы. Лололошка сглатывает, и во рту безумно сухо. Возможно, в воздухе прямо сейчас невозможно сильно пахнет порохом. Тело всё трясёт от адреналина — казалось бы, не в первый и не в последний раз. Но раньше же (и, наверное, в будущем?) он был не один; его могли спасти в последний момент. Начиная каждый бой, Лололошка всегда надеялся на это. Даже если и знал, что не особо-то и заслуживает. Сейчас же, думает Лололошка, сейчас же он правда, правда может умереть слишком легко. Просто запереть его где-нибудь вне бункера на пару скифо- часов, в смысле... И никто его не спасёт. Может, Лайетана? Как тогда, когда он на всю улицу кричал. Или в музее. Она... могла бы? (что там случилось с не-думать?) Лололошка выходит из-за машины и подходит к останкам дрона, морщась — подвернул лодыжку, пока бежал. Дрон, буквально с несколько десятков капель назад летавший и намеревавшийся его убить, теперь лежал обугленными кусками и случайно вывернувшимися наружу механизмами и проводками в которых Лололошка, в общем-то, разбирается не лучше револьверов. Он аккуратно подцепляет кончиками пальцев оторвавшееся крыло. Простое, тёмное крыло с остатками мотора где-то там на асфальте. Дроны. Организация. Лайя. Она бы спасла его? Он втаптывает остатки микро-механизмов в покрытый сажей асфальт. Топчется, топчется, топчется мощной подошвой ботинок, пока под его ногами не оказывается механическая крошка и помятые останки дрона. Тихий хруст разносится по всему городу, выдаёт Лололошку с головой. Спасла бы его Лайя? Дыхание всё ещё рваное, но пока что, благо, писка дронов не слышно. Убегая, Лололошка заплёл в какую-то неизвестную ему пока часть города — где-то вдали чернеет силуэт вышки, но остальное он не узнает. Лололошка очень, очень, очень сильно старается сосредоточиться на том, что ему нужно успеть вернуться в бункер до полной темноты, а не на мысли о том, что Лайя его бы не спасла. Конечно, она бы этого не сделала. Её цель — это убить его, не так ли? Возможно — нет, стопроцентно и точно! — одиночество плохо на него влияет. Вот Лололошка и цепляется за единственного живого человека, с которым можно говорить. Становится даже слегка стыдно: он так безрассудно себя ведёт, кидаясь сразу же в доверие к Лайе. Проходя мимо пустого, тёмного окна, на секунду Лололошка думает, что видит чей-то силуэт внутри. Она же из Организации, что желает его убить из-за каких-то своих заморочек с ликвидацией и концом света. Может, Лайя его спасла тогда, может, отловила на улице, но это не более, чем жалость. Жалость, как к брошенной зверушке, которую домой ты точно не заберёшь — но на тебя ведь смотрят так жалко и голодно, что ты не можешь не погладить, не подарить слегка ласки одинокому животному. Чтобы потом уйти и никогда не думать об этом случае. А зверушка будет махать хвостом и подставляться под твою руку. Лололошка кусает щёки, не имея возможности поцарапать себя. Он что, какой-то пёсик? Что, убьют и чёрт с ним? Не заслуживает внимания, не заслуживает нормальных ответов, не заслуживает спасения, хотя он сделал так много? Ха-ха. Спаситель стольких миров, а его жизнь решают чёрти кто. Первый и междумирец, который не может даже отсюда свалить, потому что Искра работает лишь в карманное измерение. Зубы сжимаются сильнее. На языке остаётся вкус крови. Лололошка думает, что в шуме крови в ушах слышит голос Лайи. Лололошка думает, что в скользящих тенях под городскими лампами она наблюдает за ним. Лололошка думает, что она прячется на крышах. Следит и смотрит и исследует и насмехается и потешается и считает его абсолютно жалким никем. Маленькое развлечение. Бегающий за ней как пёсик мироходец, который боится и слова поперёк сказать, ведь одна мысль о том, что Лайетана больше не вернётся, завязывает липкий узел в груди. Он сворачивает в переулки и использует аккумулятор за аккумулятором, заряжая костюм. Лололошка вообще... где? Ночной город кажется совершенно другим — вдали мелькает вышка, но Лололошка путается в бесконечно тёмных переулках. Он забирается на крыши и легко прыгает по ним, выискивая знакомые повороты и здания в круглых пятнах белого света внизу. Сверху совсем темно, и он постоянно спотыкается на ровном месте. Лололошке кажется, что за его спиной кто-то есть. Он очень хочет, чтобы там хоть кто-нибудь да был. И вместе с этим — совершенно боится обернуться. Её значок ощущается тяжёлым в кармане. Один день, два, три, пять... Лололошка сбился со счёта. Второе мастоса. Он будет думать — второе мастоса. И когда Лайя, наконец, придёт, он ей скажет: «ты как раз вовремя». И нисколько не упрекнёт её в опоздании. Если Лайя придёт. Так вот. Второе мастоса — он починил поломки в бункере: началась утечка воздуха в медицинском модуле, и был микро-пожар в теплице. Второе мастоса — лампочки в стереомодуле вели себя как-то странно. Когда он вышел на улицу, оказалось, что кислотный дождь и странный туман более чем могут сосуществовать. Придётся отсидеться дома. Второе мастоса — он починил поломки в бункере: исследовательский модуль перешёл в какой-то аварийный режим из-за ложной ошибки, и запер сам себя. Второе мастоса — дождь и туман не проходят. Второе мастоса — кажется, значок Лайетаны чем-то напоминает ему валюту... но какую? Второе мастоса — он починил поломки в бункере: почему-то некоторые машины отказывалась перерабатывать ресурсы. Дождь и туман не проходят. Второе мастоса — дата встречи. Время встречи — какое угодно. Лайя. Она везде. Её значок — доказательство, что она существует. Лололошка думает, что слышит её смех в гудении бункера, и думает, что чувствует её шаги в слабых вибрациях пола от собственных шагов, и думает, что её прикосновения до сих пор зудят. Рука, обёрнутая вокруг его шеи, даже сквозь толстый скафандр — тоже доказательство того, что она существует. Он не почувствовал даже тепла её тела, не ощутил дыхания на своей коже тогда, но каждый раз, когда второе мастоса начинается вновь и вновь, и Лололошка готовится к их встрече с особенным усердием и надеждой, кажется, что что-то тогда было. Она позволит прикоснуться к себе ещё? Тронуть плечо. Схватить руки. Что угодно. Что угодно. Одиночество отвратительно на Лололошку влияет, потому что сердце сжимается от мысли, что Лайя могла бы разрешить. Она даже могла бы разрешить обняться, и от этой мысли подрагивают руки. Она могла бы разрешить ему снова почувствовать чужое тепло. Почувствовать хоть чьи-то прикосновения, и Лололошка никогда не думал, что сможет стать настолько голодным до них. Раньше — нет, он никогда бы не назвал себя тактильным. Но сейчас? Сейчас Лололошка, кажется, готов лезть на стену без капли тепла. Он трогает себя за щёки, скользит руками по плечам и прижимает колени к груди, чувствуя слабое тепло. Он гладит себя по волосам, по ногам, и представляет, что это делает кто-то другой. Лайетана, например. Нет, нет, это уже как-то... ...Но кто бы мог его обнять прямо сейчас? Разве он может сейчас обнять Дилана, или Ричарда, или Окетру, или Джодаха или... хоть кого-нибудь? Лололошка думает, что сойдёт с с ума быстрее, чем хотелось бы. Это безусловно стыдные и неловкие мысли, что его кто-нибудь мог бы прямо сейчас обнять. Да не просто кто-нибудь, а... Лайя. Которая, вообще-то, хочет его убить. Но, может быть, она передумала? И, может быть, она могла бы. Даже если из простой жалости. Лололошка был бы не против хотя бы толики ласки сейчас. Он мотает головой. Это странные мысли, и появляются они лишь потому, что он одинок, а не потому, что он искренне этого хочет. И это ужасно стыдные мысли о ком-то, кого он едва ли знает! Хотя какая разница, в чём первопричина, если эти мысли и желания так или иначе есть. Лололошка вздыхает. Бога ради. Он обязательно доживёт до того самого второго мастоса и обязательно, обязательно получит ответы на свои вопросы. А остальное — не так уж и важно. Он опускает голову на колени и мягко перебирает волосы. Да-да, обязательно, нужное ему второе мастоса наступит. Несомненно.