Escape to paradise

Декабрьский Лондон воссоздает картину чуда своими живыми ёлками с большими шарами золотистого цвета, гирляндами на книжных магазинах в два этажа, залитыми катками в центре и на окраинах, подсвечеваемым Тауэрским мостом, к которому так рвутся туристы, создавая давление шума на уши, давки и ограничения в передвижении. Повышенная загруженность в кассах за несколько сотен метров не давала объезда машинам. Маленькие дети с запасом физической активности, сохранившейся после детского сада, бегали рядом с парковочными местами, окружная яркими куртками и шапками залитое искусственным светом пространство. Длинными и светлыми веревками с огоньками, протянутыми от фонаря до фонаря, спешил развести людей по домам общественный транспорт. Уставшие студенты клонились к окну головами, видя мечты о самом сладком сне, но в руках крепко сжимали конспекты — сессия. Взрослые люди толпились у выхода, раздражённо выпуская улыбчивых мужчин и женщин в роскошных нарядах, бегущих на мероприятие по окончанию рабочего сезона в одной из своих крупных компаний. Если перевести взгляд с дороги и устремить его к небольшым зданиям, оторвавшись даже от знаменитых красных автобусов, можно лицезреть очаровательную картину зимнего чуда. Через окна виднеются продавцы антиквариата. Они увешивают кассы дождиком, а на круглые тарелки выкладывают сладковатое печенье, что носит вкусное название — имбирное. Модные дома принимают вид огромных подарков, которые оставил в нескольких частях центральных районов добродушный Санта-Клаус, не успев дождаться Рождества. Мода всегда впереди планеты этой. Пышная ёлка зажигается под вечер, строго в момент, когда темнота захватывает в объятия весь город, связывая по рукам и ногам. Дерево обливается кучей мерцающих точек, прячет в пушистых ветках шары в размере голов нескольких людей, собирает на себе памятные фотографии. В близком переулке протягивают ангела, размером с медведя, привязывают его руку к крыше трехэтажного дома, из окон которого с интересом выглядывают дети, находясь в гостиной с единственным источником света — телевизором, где в данный момент идут весёлые зимние приключения красочных мультфильмов. Наверное, их мама разрешила лечь немного позже, но только на полчаса, пока не начнутся сладкие каникулы Кевина Маккаллистера в Нью-Йорке. Ангел фиксируется в воздухе и теперь стоит огромной тенью в свете фонарей, брошенной на асфальт и людей, поднимающих головы высоко в небо, на котором меркнут звёзды. Собственно говоря, совсем не составит труда догадаться, как много сказочного крутится вокруг одного английского города, но большинство упрямо не хотят замечать, как праздник наступает на лапы даже кошкам. Они засыпают в совершенно разных постелях, отключая горящую ёлку, погасив комедию с приятным сюжетом, переворачиваются к тёмному окну без занавесок, которые запамятовали купить в суете, но все без сомнений замечают, как Гринч похищает их Рождество. Внутри всё пылает тревожными мыслями о завтрашнем дне. Они догоняют друг друга и хватают за кончики, притягиваясь, чтобы соединиться в одно целое, став фоновой тревогой. Ночи стоят морозные, снег засыпает дороги и не перестаёт сгущаться час от часу в хмуром небе. На ближайшие рейсы раскуплены все билеты ещё за несколько месяцев, но центральный аэропорт, хоть и полон раздраженных групп людей, устраивает задержки в десятки часов, переполняет залы ожидания, превращая их в муравейник, пока погодные условия срывают крупным компаниям конференции, запланированные под конец года на другом конце мира, где сейчас, если такое вообще возможно, глядя на погоду в Лондоне, стоят жаркие дни с ясными ночами. Магазины по-прежнему, словно в октябре, зарабатывают большие деньги на обогревателях. Например, в пятницу, когда рабочая неделя постепенно сходила на нет, от батарей дунул кипяточный воздух, после которого некоторые серьёзно забеспокоились на счёт пожаров от горящих занавесок. Именно поэтому ещё утром, принимая витамины, поснимали их и забросили в дальний угол, а особо смелые устроили на подоконнике, простояв ещё долгие минуты неподвижно, в удовольствии согревая оголенные ноги, пока те не начинали раскалываться от покраснений. В редких квартирах встречается такое, чтобы окна не поддувались внизу, если вы не живёте в Вестминстере, конечно, и не являетесь счастливым обладателем гнездышка на восемнадцатом этаже. Собственно говоря, ничего определённого не изменило обычный темп жизни горящего города и существующих в нём, но что-то порядком добавило сложностей в мелочи. Наверное, этим чем-то и был постоянный снег, благодаря которому приходилось половину жизни проводить в пробках. Возможно, сбою в графиках послужила камера морозильных пыток, захватившая каждый миллиметр привычного к осенней погоде города. Беспощадные температуры не тянули за собой ничего хорошего, кроме ощущения нахождения в горах, ведь ветер бьёт по щекам с такой же безумной силой, оставляя яркие следы. В этот год Лондон готовился пережить холодную до изнеможения зиму.

***

В продуктовом магазине очереди двигаются невыносимо медленно, а людей всё добавляется. Ничего другого от будних вечеров ожидать и не стоит, в какой бы точке мира ты не находился. Последние силы истрачены за конец года и стремительно покидают загруженных работников, вокруг которых крутятся бесконечные разгрузки пакетов с крупой, сыров и макарон разнообразных форм. Возмущение летит со всех сторон, вонзаясь, будто ножи в круг, сбрасывая премии консультантов со счетов. Особенно они чувствуют это в момент, когда на складе появляются сотни коробок с елками, игрушками, хлопушками, снежными шарами, костюмами, елочными украшениями, гирляндами, ночниками, мягкими адаптациями рождественских героев, коробками печенья, сладкого и тысячи упаковок обыкновенной еды. Масштаб работы становится с каждым годом непобедимым грузом, но сотрудники, пройдя через круги ада, вялость, следы под глазами, побеждали праздники раз за разом, справляясь со всеми трудностями. Вероника пропихивается сквозь тесные ряды между хрупкими вещами, где в данный момент две маленькие девочки с одинаковыми бантами на густых волосах упрашивают взрослых купить им одну и вторую куклу из зимней коллекции, чтобы их одежду переодеть на свои старые, полюбившиеся. Детские разборки за то, кто возьмёт самую красивую игрушку — забавное представление, но на такие события времени нет, пусть и не была давно в театре, потому что магазин закрывается через сорок минут, а очереди в совместимости с внушительным списком продуктов обрывают веру в лучшее. Стоит поспешить в молочный отдел, успеть взять курицу и несколько упаковок каши, овсяное печенье, плитки шоколада для его горячей версии, сливочное масло и новую сахарницу, ведь прошлая оказалась разбита вчерашним утром. Кажется, словно до главного праздника страны ещё есть время, но полные корзины, упаковки в тройном размере и резвое опустошение игрушек — знак катастрофически близкого наступления. Нереально предположить, где эти люди будут хранить столько продуктов, если у них случайно не обставленная холодильниками кухня, а кладовая не превышает размеры ванной комнаты у обычных людей. Работники безмолвно поглядывают на время в ожидании, когда этот страшный сон закончится, пока темноволосая пытается замедлить время в голове, невероятно спешит поскорее попасть в тёплый коридор квартиры, наконец снять мокрую куртку и оставить волосы, покрытые белым покровом снежинок, обсыхать. Кончики волос неприятно выделяют капли на шею, а те быстро сбегают вниз, но теперь, стоя напротив молока с добавлением шоколада и карамели, мысли улетучиваются гораздо дальше, чем ограничиваются пределы магазина. Шерил, подопечная с тяжёлой степенью депрессии, сидящая на антидепрессантах уже несколько месяцев, никогда не оставалась дома так надолго за время работы Вероники. Конечно, не исключен факт того, что множество её сиделок, что не справились с агрессивным, но плаксивым и раздражительным характером девушки, задерживались и на больший срок, но за месяц работы в уютной квартире такого не происходило, поэтому несколько неблагоприятных вариантов развития событий всё таки активно заполняли голову. В конце концов, стоит учитывать, как быстро все из предыдущих кандидаток потеряли зарплату, получив в ответ дикую ненависть и недоверие. Возможно, Шерил спокойно рисует — одно из немногих занятий, которыми увлекается молчаливая подопечная. Оно всегда находится в приоритете в любом положении. Его нельзя исключить даже в случае конца света. Рисует она животных и квартиру, колесо обозрения в центре, на которое частенько любуется в редкие выходы из дома, когда темноволосая заставляет покинуть пределы квартиры, чтобы подышать свежим воздухом хотя бы полчаса. Может быть и так, что рыжеволосая наносит мазки разных цветов на пустой лист, чередуя тёмные со светлыми, либо просто смотрит в окно, сложив ноги на прохладный подоконник, рассматривает который час снующих толпами людей-букашек внизу, обращает кучу внимания на их лица, выискивает собак и котов для своих будущих рисунков, потому что нуждается в образе, который будет передан на бумагу, а на улицу одна не ступает абсолютно никогда, испытывает сильнейший страх потеряться или заблудиться, сделав менее, чем два шага. Прогулки совершаются исключительно вечером, но людей должно быть как можно меньше, они не должны и случайно касаться края куртки, обходить за несколько метров, но стоит не забывать, что и это может ранить больное сердце. Надежду на подобные хорошие занятия плотно перебивают плохие мысли, далеко не скрывают факт того, что старшая может и плачет от холода, ведь распахнула окно в мороз, а встать и закрыть не может из-за чувства бессилия, мечется по квартире в поисках чего-то острого, что способно нанести настоящие увечья во время целенаправленного телесного повреждения, а после тихо плачет, стараясь собрать с пола кровь руками, ведь не найдя ничего, разодрала пальцами чувствительную кожу рук, но раздражение приходит быстро, ударяет в голову так, словно чья-то рука замахнулась и оставила звенеть в висках. Тогда начинает бить по луже, разбрызгивая кровь в разные стороны, волнуется, ведь ей кажется, словно кто-то на самом деле держит над её головой деревянную шкатулку, разбивая её и голову. Темноволосая собирается с мыслями и поглядывает на телефон, в котором записан номер подопечной, но вероятность того, что на её звонок ответят — ноль. В корзину летят картонные упаковки с разновидностями каши, которую хоть и с боем, но можно положить в тарелку. Мясо берет исключительно куриное, потому что в организме Шерил белка не хватает катастрофически, а на любое упоминание убийства животного плачет горькими слезами, бросает об пол тарелки и выворачивает стоящее рядом молоко, в то время, как курицу можно сварить в супе так незаметно, как это возможно. Чая берет несколько упаковок, особенно успокаивающего, что не приходится по душе никому в их квартире, но входит в обязательный рацион. Полки обязательного постепенно меняются желаемым. Шоколадные конфеты, выпечка с корицей и маком, мороженое, мармелад, кислые фигурки с начинкой, трюфельные пирожные — кошмар для мозга сидящей в данный момент дома. Долго думает над вишнёвым печеньем, не разобравшись до конца в узких вкусах старшей. На печенье нет запретов, даже с большим добавлением сахара. Две упаковки забирает с полки, внимательно читая состав, следя за тем, что может спровоцировать аллергию и возбуждение в связи с принимаемыми препаратами. Берёт на всякий случай и шоколадное, чтобы перед сном, убаюкивая слабое от антидепрессантов тело, разбить на мелкие кусочки и кормить с серебристой ложки размером с крупную малину, если затяжные истерики не доведут их до самого утра, как то бывает несколько раз в неделю. Очереди активно двигаются к новым кассам, которые открываются по причине слишком бурных недовольств покупателей, ведь они точно не уйдут домой даже после закрытия, если их не обслужат за пятьдесят минут на одном месте в толпе. Работники теряют концентрацию, но некоторые по-прежнему держат маску дружелюбной лояльности ко всем капризам людей постарше и громким крикам детей в очереди. Вероника успевает оказаться рядом с новой кассой почти первая, поэтому спокойно выдыхает, наконец видя выход, что не успевает закрываться от ломящихся. Страшно представить, что будет твориться тут же через две недели, когда рождественское чудо устроит настоящую давку и очистит полки в считанные секунды. До закрытия остаётся чуть больше двадцати минут, когда Вероника выходит на тёмную стоянку, подсвечеваемую фонарями с вышины в нескольких метров. Снег крупными хлопьями падает на крышу машины, а пакеты в руках становятся влажными, ручки давят на ладони, скользят, поэтому облегченно вздыхает, оказываясь в салоне, хоть и побыла на улице несколько коротких минут. «На Лондон движется новый снежный циклон в виде метелей и вихрей. Большая облачность, снегопады, осадки в виде мелкого града и густой туман ждут нас всех уже с воскресенья и продлятся около трех дней, если задержки не приведут к недельной продолжительности. С погодными новостями на сегодня всё, оставайтесь дома по возможности и принимайте больше витаминов. Теперь к массовым грабежам в рождественских магазинах..» — Темноволосая делает радио потише, со вздохом всматриваясь в дорогу, где стоят жуткие пробки без особого продвижения. В пятницу все хотят попасть в тёплый дом, поближе к батареям и семье, но мегаполис не был готов к такой суровой зиме, поэтому работы на дорогах идут ежедневно, отличаясь масштабностью и длительностью, загораживают путь и без того трудный в плохой видимости. Жаль туристов, что выбрались на зимние каникулы, а теперь добираются с проблемами максимум до магазина, тут и речи не может идти о достопримечательностях и музеях, даже театральные постановки отменяются по причине массовой сдачи билетов. В машине тепло и предельно тихо, пока телефон не начинает вибрировать от перевода на карту и звонка Пенелопы Блоссом. Вот кого не хотелось бы лицезреть уставшим людям в конце недели. Звонит убедиться, что ежемесячная зарплата дошла, а дочь ещё жива, не наглоталась таблеток в пустой комнате, не вспорола себе вены и не захлебнулась от постоянного приёма таблеток. Пенелопа считает своим долгом сделать вид, что заботится о выродке, поинтересоваться моральным состоянием и тихо порадоваться тому счастью, что видит доченьку всего несколько раз в год, услышав, как туго идёт на контакт взрослый ребёнок. Вероника не спешит поднимать трубку, ведь после дня в делах, проведя на морозе с самого утра долгие часы, не хочет разговаривать с малоприятным человеком, портящим с лёгкостью жизнь всем окружающим. Каждый адекватный человек испытывает от поддельной улыбки кривые эмоции недолюбливания в душе, но чувства после разговора с фальшивой женщиной остаются долгим осадком. Ещё два месяца назад темноволосая отчаянно нуждалась в работе в большом и дорогом мегаполисе после переезда из маленького городе, где воспитывалась бабушкой до её смерти. Шанс на хорошую работу с внушительных размеров заработанной платой подвернулся моментально, стал ранним звонком в половине седьмого утра. Пенелопа, известная в домах моды и заведующая крупными дизайнерскими центрами, самостоятельно связалась с двадцатилетней девушкой, предложив полную занятость няни для взрослого человека, что смутило сразу. Заявлено было о беспомощности, граничащей с дерзостью характера, но полноценной безобидностью. В деньгах приезжая нуждалась сильно, а вариант с полным проживанием в хорошей квартире Вестминстера потянула за уши детские мечты о самостоятельности и большом городе, поэтому согласиться казалось гарантированным залогом успеха. В список чётких обязанностей входило и неразглашение того, с дочерью какой известной личности возится. Как оказалось позже, мать умело скрывала своего ребёнка в пустынной квартире уже как пару лет, стоило обрести популярность ранее неизвестному модельеру. Популярность надавила на голову, деньги посыпались, словно с неба, а ощущения сладости высот погрузили в чистый эгоизм. Шерил поставили диагноз депрессии и лёгкой шизофрении, истощение организма в анорексии, биполярное расстройство и панические атаки от чрезмерной тревоги и страха в частной клинике, принадлежавшей ранее отцу рыжеволосой. Семейный врач выписал рецепт на антидепрессанты не слишком повышенной тяжести, но действующие, хоть и странным образом. После них Шерил бледнела, холодела и истерила, но крепко засыпала, мечась в кошмарных снах, словно ей перекрывают доступ к кислороду на длительные часы. Тогда Вероника половину ночи укачивала на своих руках голову с огненными волосами, повторяя ежесекундно бессвязаные слова утешения, пока тело слабело. Других сиделок рыжеволосая выводила из себя за короткий промежуток времени. Она мастерски разворачивала кипяток, била по рукам, как только её собирались одеть и вывести на улицу, не делала и шага в сторону каши, либо разбивала об пол в крошечные осколки вместе с содержимым. Как только её резко отрывали от рисования истерика накатывала так быстро, будто в комнату направлялись десятки людей в белых халатах. Действия Шерил после такого трудно было угадать. Она могла смыть все таблетки, начать ломать ручку окна, пытаться разодрать горло себе, начать кидаться красками, кистями и мольбертами, пока желание уволиться не посещало каждую. Непредсказуемость — второе имя Шерил Блоссом. Ты никогда не узнаешь, что последует дальше, послужит поводом к истерике и физическим повреждениям, после какого момента решит всадить вилку себе в запястье. Почти никто не хочет брать на себя ответственность за больного психически человека. Лодж старалась вести себя мягко и спокойно, никогда не повышала голос и не поднимала руку на ту, которую бить дозволено было всегда и всем. Её мать давала чёткое разрешение на поднятие руки в отношении упрямой дочери каждой няне, когда та не слушается или громко плачет, пугая соседей жалобными криками, потому что и сама всю жизнь до открытых переломов била в холодном особняке, чтобы все демоны, существующие в глупой голове, повылетали. Тогда младшая Блоссом отвечала агрессивностью и разгромом квартиры сиделкам, но рядом с матерью становилась бесхребетной, дрожала от одного взгляда и просилась побыть в комнате, пока Пенелопа не уедет, на что в большинстве случаев получала чёткий отказ, поэтому забивалась в угол дивана гостиной, совмещенной с кухней, слёзно упрашивая не рассказывать о плохом поведении, обещая больше никогда на свете не отказываться от горьких таблеток и выхода на улицу. Страх владел ей в полной мере. Становилась совершенно крошечной девочкой, которую забрали из садика в камеру пыток и усадила в клетку с собаками, которых спускает с поводка мать. Никакого противостояния. Обо всём этом Вероника наслышана от матери подопечной. Некоторое, если брать в пример истерики и опрокинутую посуду, видела кучу раз, но приезда старшей Блоссом за всю свою работу ещё не заставала, лишь тот короткий раз, когда нужно было передать запасные ключи от квартиры, но Шерил, услышав голос матери в тёмном коридоре, убежала в свою комнату, спряталась под тяжёлым одеялом и пролежала там до конца вечера, рассматривая дождь за окном, пока не уснула под тихий мультфильм, что шёл по телевизору напротив. После этого и следовало полагаться на правдивость всех вышеизложенных рассказов. Только в особенную агрессивность не верит, ведь на неё никогда не бросалась с ножом и не обливала кипятком, он всегда оказывался на полу или в тарелке с кашей. Веронику была способна облить максимум тёплым чаем. Злость она помещает во вспышки нервозности и раздражительности, преследующие чётким хвостом. Мысли о прошлом, связанным с настоящим, обрываются, когда зелёный сигнал далёкого светофора трогает пробку. Снег кружится без резких порывов, плавно наматывает круги в атмосфере, постепенно скрепляется с другими снежинаками и опускается на землю, делая из сугробов холмы, в которых литературные выражения о суровых зимах становятся ледяной реальностью. Вечер начинает переходить в поздний, но машин меньше не становится. Мегаполис всегда шумит. Лобовое стекло засыпает слоем снега за считанные секунды, а печка не спасает от падающей вниз с невероятной скоростью температуры. Этой зимой Лондон точно превзошёл север.

***

В коридоре темно, а по ногам тянется сильный холод из закрытой спальни, где со стопроцентной вероятностью открыто окно на сантиметры, позволенные блокированным замком. Приглушенный свет идёт лишь из кухни-гостиной, который ещё днем остался перед уходом, ведь с такими снегопадами видимость снижалась и в помещениях. Через маленькую щель в ванной проникает громкий звук воды, значит, Шерил решила посетить душ самостоятельно. Подобное стечение обстоятельств напугало бы до смерти, будь у подопечной в свободном доступе режущие предметы, станки или таблетки. Сейчас лишь лёгкая паника охватывает всё тело, потому что рыжеволосая постоянно балуется с водой, делая то невыносимую для нормального человека, то такую, после которой сляжет с ангиной, учитывая слабый иммунитет. Куртку оставляет сушиться на крючке, а обувь бросает на ковре, пока не обсохнет до состояния, после которого сможет отправиться в шкаф. Влажные волосы напоминают барашка, гуляющего под дождём минимум несколько часов, из-за своей волнистости, но времени сушить нет. Нужно достать из воды младшую Блоссом, вытереть её тело, посадить перед зеркалом и осторожно высушить так, чтобы не начала раздражаться от больноватого расчесывания густых огненных волос, сварить сладковатую кашу и накормить с ложечки, кладя рядом горсть таблеток. Невозможно угадать, какое настроение будет сейчас в доме, будут ли летать тарелки об стены и разросится крики. В первую очередь заглядывает в спальню, чтобы закрыть окно, но замечает там стоящий в темноте мольберт с изображенной на нём белой кошечкой, прорисованной до мелких деталей, та замахивается лапкой на какую-то игрушку, ловя её в зубы. На картину разлита алого цвета краска, что мешает рассмотреть сам предмет заинтересованности животного, смешанная с водой, стекающая на пол большими каплями, пачкая белоснежный ковёр, словно в порыве злости кто-то вылил стакан для кистей на холст. И, если честно, это очень похоже на обыкновенные перемены настроения в этой комнате. Громко зовёт подопечную, подходя к ванной, пока не застывает в проёме. Увиденное не повергает девушку в шоковое состояние или панику, ведь ещё пару часов назад взяла обещание, что Шерил поспит напротив телевизора во время долгого отсутствия, что не будет творить в одиночестве необратимое. Обещание полностью не исполняется, но могло бы быть и хуже. Больным никогда нет доверия, но беря обещание, выстраивается определённого рода контакт. Обнаженная, в белоснежной ванной, теперь залитой пенной водой почти до бортиков, Шерил сидит с раскрасневшимся телом. В воздух поднимается густой пар, а бледное тело такого нездорового оттенка, словно по-настоящему варится в кипятке. Открытые раны на предплечье истекают жидкостью, воспаляются от кипятка и опухают, делая края словно подколотыми иглами. Отломанная от шампуня крышка с засохшей на пластике кровью плавает слева — последствия вторника. Выражение лица рыжеволосой сложно читать, но слово к нему подобрать можно совершенно чёткое — безэмоциональное. Её губы опухли от кровавых подтеков, но глаза распахнуты широко. — Я думала, ты меня бросила. Не кричи, мне болит голова. Рука тоже болит, — Шерил медлит, когда поворачивается плечом в демонстрации своего нового шрама, не успевшего затянуться, медлит, словно на её голову упал большой камень. — Я не умею мыться без тебя. Но мне было холодно. Я ждала. Потом подумала, что ты никогда не вернёшься, а мне так и останется холодно. Вероника перекрывает воду в полной тишине, снимает кофту и погружается рукой в глубину кипятка, чтобы открыть спуск. Бледная ладонь дотрагивается до ступней и ногтей на ногах. Колени моментально согинаются, прижимаются к груди в защитном жесте, контрастируя горячим с холодным. Характерный звук оповещает, что вода начинает сливаться, а мокрая рука до локтя выныривает с белоснежных облаках. Шерил поглядывает с волнением на стоящую перед ней, ожидая всего, что только может быть, ведь в глубине сознания понимает — показала свой характер так откровенно в первый раз, а наказания так и не получила, поэтому каждый день становится пыткой ожидания. Вторник стал нарушением обещания, поэтому справедливо любое наказание, только бы не больница со снующими людьми в белых халатах, которые никогда не утешат, не подуют на рану и всунут таблетки насильно, а может быть и хуже, если об этом узнает мама. Она увеличит дозу потребляемых антидепрессантов — самый страшный кошмар, поэтому подаёт голос, наклоняя голову вправо, чтобы постараться сгладить углы. — Мне очень болит голова от таблеток. Меня тошнит. Живот болит. Не отвози меня в больницу, меня совсем не беспокоит рана, честное слово, — Подаётся в слёзы, как только сиделка начинает промывать предплечье прохладной водой, но успокаивающе гладит по спине. Вероника видит весь кошмарный страх от бездумной тревоги, вслушивается в слова, которые описывают совсем другие симптомы от подходящих под лечение антидепрессантов, но неужели кто-то так плохо разбирается в психологическом состоянии молодой девушки, чтобы травить плохими препаратами? Учитывая то, что каждые несколько недель в апетиках оставляются большие деньги за двадцать капсул. С осторожностью обливает перекисью из высокой чёрной баночки края раны, интенсивно дуя, чтобы облегчить боль, но вопреки сказанным словам об её отсутствии Шерил сжимает губы, раскусывая щеки изнутри, подрагивает то ли от страха, то ли от холода. — Я была в поликлинике, разбиралась с твоими документами. Заезжала в аптеку и в магазин. Помнишь, ты смотрела, как много машин на улице? В пробках провела несколько часов. Не волнуйся о больнице, я сейчас всё перебинтую и тебе не разболится. На ночь снимем, чтобы заживало, иначе отсутствие воздуха будет всё ухудшать. Мы сейчас пойдём есть кашу. Я не собираюсь кричать на тебя или ругаться, но всё таки очень расстроена тем, что ты натворила. Я не знала, что от тебя ещё и шампунь прятать нужно, но ошибалась. Теперь ванную буду закрывать на замок, если нужно будет отлучиться по делам. Теперь в молчание впадает рыжеволосая и молчит всё время, пока её вытирают, сушат волосы, бережно расчёсывая от концов, а после одевают в пижаму с тысячей крошечный оленят, что отражают цвет глаз обладательницы спального наряда. Шерил длительное количество времени рассматривает свое лицо в зеркале, которое выглядит совсем лишенным жизненной энергии, лишь моргания напоминают, что в отражении нет куклы. Её расстраивают болезненные круги под глазами и бледные губы, страх в зрачках от понимания, что нужно принимать лекарство, что больна, хотя сама не ощущает этого и на долю процента, пока не принимает отвратительные белые капсулы, после которых стены начинают сужаться, давить в тройном объёме, холод окутывает тело, залитое свинцом, а каждый находящийся рядом человек вдруг становится монтром, не считая Вероники, которая остаётся в прежнем виде и укачивает горящую в жаре на своих руках. Не любит процесс сушки. Невозможно смотреть на банку таблеток, что возникает рядом после каждого ужина. Ей страшно, ведь сейчас снова начнут приходить тени, вылазить десятки копий мамы и вырывать её из баюкающих объятий и мягких рук, стягивать одеяло и бросаться по комнате в агонии, разрывая многочисленные книги сиделки, которыми она так дорожит, ценит свою японскую литературу и исторические романы с текстом на несколько тысяч страниц, кричать отвратительные слова, а потом превращаться в настоящего черта, отпущение ада, вылазить в непропорциональные тела, удлинённые вариации больных животных. Комната в ту же секунду лопается от количества шипящих в бешенстве лис с заразными укусами, от которых Шерил прячется, плотнее используя физические прикосновения няни, вызывающие до этого момента столько ненависти, сколько свет ещё не видел вокруг себя. Вероника со своей стороны каждый раз слышит только бессвязный шёпот и жалобы на болезненные ощущения. Шерил жалуется на частые приступы отвратительного холода и дикое покалывание в области живота, просит накрыть её потеплее и закрыть окна, хотя уже лежит под двумя зимними одеялами, а окна в последний раз открывались в половину шестого утра. Её голос дрожит в сильном жаре, а щеки пылают красными пятнами. На ключицах вырисовываются больные шрамы от рукоприкладства матери в прошлом, но сейчас приобретают синеватый оттенок. Они беспокоят её заметно сильно, ведь ногтями в бреду раздирает каждый, вжимает их так глубоко, что отметины перпендикулярно длинным царапинам появляются такими яркими полосами. Шерил делает это так невинно под действиями сильных препаратов, рассматривает то, что получается, и проделывает такую же работу на ладонях, пока покачивающая, словно младенца, темноволосая не убирает длинные пальцы, причиняющие вред самой себе, интенсивнее начиная раскачивать. В такие вечера она засыпает очень долго, пока бережное поглаживание по голове не сменяется тихим шёпотом чтения той истории, которую в данный момент читает сиделка. В этом месяце это многочисленные детективы, но в сюжет засыпающая не вникает. Шерил никогда не могла предположить психический расстройств, но врач поставил чёткие диагнозы, захлопнул двери клиники и оставил одну в крошечной комнате без окна и зеркала, где её ждала собственная психологическая смерть в лице одиночества и тяжёлых антидепрессантов, которые позже сменились на более лёгкие, но продолжили приносить большие страдания в физическом и моральном плане. Теперь рыжеволосая бессвязно шепчет, что не хочет кашу, не хочет пихать в сухую глотку горячую и липкую овсянку, просто попьет на ночь погретого молока. Уходит на кухню и усаживается за стул, пока Вероника убирает на место фен и ополаскивает ванную. Она подтягивает ноги на стул и обнимает колени, укладывая голову на них, наблюдает за горящими часами на духовом шкафу. Минуты медленно сменяются, не затрагивая десятки. Внимание приковывает полный продуктов пакет с лёгкой прозрачностью, через которую выступают прямоугольные куски масла в синей упаковке. С виду он совершенно обычный. Вероника приносит их каждые несколько дней, когда покупает много молока и каши. Шерил спрыгивает и подходит ближе, чтобы заглянуть внутрь, потому что сегодня хочет найти что-то вкусное, что-то, чем сможет скрасить приём отвратительных таблеток. В следующие десять секунд извлекает из него вишневое печенье и любуется, с удовольствием принюхиваясь к упаковке. Она радуется аппетитному печенью, изображенному на упаковке. Ещё несколько лет назад вишнёвая начинка стала тем недостающим элементом в рационе. Печенье с кислотой, мармелад, от которого язык начинает покалывать, но особенно вишнёвшое варенье, которым пропитывают выпичку до склеивания зубов — обожаемый десерт с тысячей лишних калорий. Упаковку открывает самостоятельно, разрывая, выхватывает два печенья и складывает воедино, чтобы откусить двойную порцию. Силой воли отворачивается от приготовленных таблеток и подходит к окну, слыша звук воды из ванной, но абсолютную тишину. В квартире так тихо, что это кажется правильным для буднего вечера, плавно переходящего в глубокую ночь. Лондон укладывается спать после одного из тысячи снежных дней. Внизу шумит город, все спешат разъехаться по домам, а возможно пробираются через пробки ко второй половинке, забыв обо всех печалях и горестях, теплящие в груди чувство, что обязательно расскажут о каждой волнительной мелочи дома. На соседнем доме реклама гласит о премьере блокбастера с голливудскими звездами в главных ролях. Они выглядят такими весёлыми и рождественскими, привлекающими внимание, но Шерил не помнит, когда в последний раз смотрела фильмы, не считая тех, что слушает краем уха, наблюдая в туманные утренние часы за кипящей кашей, когда сиделка увлечена сюжетом своих комедий и остросюжетных драм. С восемнадцатого этажа люди кажутся маленькими букашками, что зарываются под землю, сбегая в метрополитен, а потом снова вылазят на свободу через несколько станций. Рыжеволосой нравится наблюдать, нравится в мыслях рассуждать о печалях и радостях разных личностей, их семье и происхождении, хотя отсюда они всё на одно лицо. Телефонный звонок нарушает гармонию вокруг, тщательно создаваемую эти минуты головой Шерил. Кажется, будто в прошлом она уже слышала его. Мозг тщательно начинает производить воспоминание, в котором по ванной комнате летает запах кисловатого граната, а внутри бушуют противоречивые волны стыда, но досада выходит далеко за пределы причинения вреда, она заключается в том, что и после содеянного Вероника не устраивает истерики и не выставляет за дверь в тёмный коридор, прохладный подъезд, а значит и истинный мир, в котором каждый человек может больно ранить Блоссом. Выходит так, что за сегодня телефон звонит во второй раз. Надоедливая мелодия раздражает и нервирует, но играет снова и снова. Напряжение в груди нарастает, а громкий звук неприятно скребет кошками по чувствительному нутру капризной, но в кухне показывается голова Вероники с уже подсохшими волосами, которая в ту же секунду отвечает на звонок с таким лицом, будто на другом конце сидит дьвол с длинным хвостом и пушистыми ушами в удобном кресле, а по истечению дел в поднебесье трезвонит на землю, чтобы расшутиться в конце рабочего дня. Шерил по-настоящему сильно напрягает встревоженное лицо, поэтому сдвигается с места и делает несколько тихих шагов к нянечке. Таких тихих, будто её могут увидеть и съесть настоящий монстр в виде незваного гостя. Звонкий голос Вероники разливается по пространству эхом, но второй расслышать не удаётся. — Здравствуйте, я прошу прощения, что не ответила ранее, отъезжала по делам. Я сомневаюсь, что вышесказанное имеет место быть по причине того, что Шерил привыкла к покою и не слишком легко осваивается с гостями. У неё очень чуткий сон и она волнуется каждый раз, когда встречает кого-то. В своей квартире она очень затревожится от этого, Вы понимаете? Воздух охватывает лёгкая тревога уже через несколько секунд, потому что новые гости — стресс, внесенный с неземной силой в привычный, сносящей с ног Шерил. Нить разговора неизвестна, ведь собеседника не слышно абсолютно, а это вызывает убаюкивающее ощущение, будто он находится далеко за пределами страны, на крайнем континенте мира, но без особых усилий можно извлечь из разговора тот факт, что кто-то собирается разбить привычные рамки. Известно, что Пенелопа Блоссом приезжает около одного раза в два месяца, когда в Лондоне обнаруживаются рабочие дела. Казалось бы, что и отель можно снять состоятельному человеку с безудержной неприязнью к собственной дочери, но она скучает по страданиям ребёнка, забитого таблетками и отсутствием социума. Её нервы укрепляются каждый раз, когда она видит перед собой слабую и бесхарактерную малышку, которая ещё две минуты назад демонстрировала тяжёлый и упрямый характер сиделкам, а сейчас стоит в слезах от одного взгляда, покорно склонив голову. Перед глазами никогда не стоит взрослый и самостоятельный человек, лишь больной ребёнок, менее серьёзный и независимый, чем в свои шесть лет. Всегда лучшая в школе, смелая и со стальным характером, имеющая тысячу подружек, что тянутся за ней хвостиком, копируют даже оттенок натуральных волос. Теперь всё изменилось. Глаза матери наполняются блеском каждый раз, видя, как девушка не может держать самостоятельно ложку в руках временами, закрывается глубоко в себе и молчит от каждого грубого слова сиделки, ведь по-настоящему нуждается в тепле и словах похвалы, не находит сил остаться наедине с кем-то незнакомым, а за пределами квартиры держится мёртвой хваткой за руку темноволосой, остерегаясь даже совершенно маленьких детей, молчащих по причине отсутствия знаний многих слов. Шерил тоже всегда молчит, словно рыба, набравшая в рот воды, а если разговаривает за стенами дома, то шёпотом, так тихо, будто все люди жаждут подслушать, как не хочет перемещаться в такси с водителем, которого увидит в первый раз за жизнь, в те моменты, когда в машине просто нет необходимости, ведь в таких пробках поставить её рядом с магазином или больницей будет настоящей проблемой. Пенелопа с ума сходит каждый раз, когда её дочь забивается в угол дивана к самой ужасной сиделке только для того, чтобы её не отдали в лапы матери, от которой снова получила дозу изысканных оскорблений и хруст срывающихся с головы волос от её рук. Её не пугает отрицательное давление с улицы, теперь готова проводить там долгие часы, лишь бы не видеть пугающую женщину на пороге её спальни каждый раз, из которой её заставляют выходить, чтобы проводить время обязательно в гостиной с мамой. Ненависть старшей проявляется даже в самых маленьких вещах. У Шерил отбирается сладкая конфета и последняя ложка вкусной каши, тёплый чай сменяется холодной водой с половиной чайной ложки соли, на кровати появляется тонкое одеяло, а каждая няня громко, чтобы слышала Пенелопа, уничтожает мокрые волосы расческой после душа, гели с приятным запахом исчезают, меняются на кусковое мыло белого цвета, никто не разрешает посидеть в горячей воде подольше, а на воздух приходится выходить ежедневно наедине с мамой. Тогда они идут обязательно в самые людные места, включая внушительных размеров продуктовые, где рыжеволосая сильно паникует и в конечном итоге теряется, а потом стоит на одном месте пару часов, пока недовольная сиделка не находит её с мутными от тревоги глазами. Её туманный взор стоит до самой ночи, пока приём таблеток не дёргает её в очередной страшный сон. Поэтому теперь Шерил страшно и темно. Новое возможное появление мамы пугает до ужаса, а страх разочароваться в той единственной из десятка сиделок девушке, которой немного доверилась, велик. Вдруг окажется, что и Вероника точно такая, как все предыдущие? Начнёт сговариваться с Пенелопой, специально уходить в отдельную комнату, как только антидепрессанты будут сдавливать голову в паническом ужасе, бросать в огонь картины, хотя всегда хвалила и любовалась, забирала к себе в комнату, в которой почти никогда не бывала, перестанет обращать внимание на тихую и слабую речь рыжеволосой. Тело парализуется. — Мама приезжает? Голос отскакивает от стен и зажимается в углах пространства, отдаётся шорохом под лёгкими и плачущими крысами в груди.