Escape to paradise

Ещё два дня назад в ванной стоял запах гранатового геля для душа и сладковатого шампуня, лицо обдавало тёплым воздухом, тихо лопались пузыри в тонне пены. Волосы после хорошего ухода бережных рук легко расчесывались и длительное количество времени сушились прохладным воздухом, чтобы не вредить им и на долю процента. Нижняя часть тела до самого конца долгого процесса была погружена в горячую воду, ноги плотно касались бортиков, а колени были согнуты для единственного развлечения. Шерил набирали в ладони пену, складывала её на коленях и тщательно лепила фигурки, иногда задавая вопрос, что слепить следующим. Рекомендации никогда не были сложными, поэтому получалось просто замечательно. То лошадь, то дом, то несколько дельфинов выпускались в свободное плавание. Принятие часового душа раз в два дня было привычным вечерним занятием. Оно всегда сопровождалось сменой комплекта пижамы, новым гелем и новой короткой сказкой с яркими рисунками, которые были часто заимствованны художницей для собственных картин, украшенных фантазией. Но сегодня привычная вода на плечах показалось иной, розовое мыло с малиновым запахом стало куском обычного, пижама с тысячей пингвинов в разноцветных колпаках превратилась в белую кофту и такие же штаны; привычной пены не наблюдалось. Истощенное тело стояло, плотно закрыв глаза из-за попадания отвратительного шапуня, дрожащими пальцами хватаясь за влажную стену, с которой стремительно соскальзывали руки. Третий день с присутствием матери свидетельствовал о переменах в жизненном укладе, обстановке квартиры и атмосфере. Она приезжала редко и почти никогда не задерживалась более, чем на один день. Именно поэтому эффект неожиданности сыграл главную роль в этот раз. Смена окружающего произвела на убитую горем должный фокус, разрушив на её глазах всё подобие человеческой жизни. Шерил терпеть не могла, когда убивали то, чему она давала большое значение, в чем видела смысл. Если кому-то может показаться, что чтение книг перед сном не представляет из себя чего-то более, чем перелистывание страниц и представление в голове хмурой картинки, то для бессмысленного существования рыжеволосой этот миг вечера был долгожданным с самого утра. Она думала об этом каждые несколько минут и представляла, что сегодня ей прочтут, в какой новый мир она попадёт и что увидит в нем. Особенно сильно ей не нравилось отступать от целомудренных этих мыслей, когда кто-то говорил, будто в этом ничего такого нет. Она прекрасно понимала это, но ненавидела собственное обесценивание коротких вещей, служащих её смыслом долгой и муторной жизни. Мать запрещала долго читать хорошую литературу вслух, давала слабое подобие адекватных писаний и тщательно следила, чтобы сюжет в них был пустяковой глупостью, что не может заинтересовать даже ребёнка четырех лет. Вместе с этим она яростно доказывала, как мало отличается ум дочери от ребёнка с отстающим умственным развитием. Делала это постоянно и с особенным удовольствием, часто отмечая, как отвратительно было всё детство покупать ей место в благополучном обществе, надеясь, что та сможет измениться и стать адекватным человеком. Описываемые муки тяжёлой материнской жизни, когда в руки ребёнок не может взять ложку или сварить кашу в четырнадцать лет, дойти самостоятельно от школы в первом классе, получить хорошую оценку по серьёзному предмету или порадовать своими успехами, сопровождались паническим отрицанием бледной головы, нервно ходящей из стороны в сторону. В такие моменты глаза рыжеволосой были напряженными до самого предела, рассматривая реакцию сиделки на обвиняющие слова, которыми так часто бросалась старшая женщина, сидя на кухне с горячей чашкой чай или перед телевизором с замечательным журналом. Страх того, что Вероника поверит и отвернется, перейдёт на ту сторону, на которую переходили все няни, если не были с самого начала на ней, оставит в следующий раз просьбы полежать перед сном вместе без внимания. Что тогда будет делать больная, брошенная без намёка на заботу, к которой привыкла и привязалась всей своей натурой? Эти тёплые прикосновения к голове в ванной, тщательный уход за волосы, печенье с молоком перед мультфильмами хорошей рисовки и траты денег на то, что интересно рыжеволосой. Ей никто и никогда не приносил новую книжку с картинками глянцевыми и яркими, когда возвращался домой мокрый после дождя, а тем более, никто не просил показать картины, нарисованные за время, пока её не было. Вероника ценила искусство бледных рук и долго рассматривала, ставя на видное место в своей спальне, коридоре или кухне, чтобы чаще проходить мимо, видеть и вслух восхищаться умением передать увиденное со всем настроением. А ещё, если не обращать внимания на привычные тёплые вещи, греющие сердце рыжеволосой на постоянной основе, было ещё одно — французский язык. Вероника часто разговаривала на этом языке без акцента, наученная ему с глубокого детства, но использовала сложные слова или длинные предложения редко, зная, что их Шерил ни за что не поймёт. Уже несколько месяцев она помогала учиться иностранным словам и выражениям, покупала словари и учебники, полные правил, садясь заниматься несколько раз в неделю, когда сама подопечная желала этого. А желала она часто и сильно, трепетно ждала момента, когда сможет попросить после прихода домой из магазина или клиники, где забирала результаты анализов, поучить с ней несколько новых слов. Поэтому и сейчас, лишенная всяких радостей жизни, подумала о том, что мать решит, словно обучение — наказание. Именно поэтому она позволит им несколько часов провести, разговаривая на другом языке, не станет прислушиваться и читать лекции о слишком хорошем отношении сиделки. Шерил высказала предложение тихим шёпотом, приближаясь губами к уху. С её влажных волос капнули крупные капли прямо на пол и босые ноги темноволосой, но ругаться она не стала, прислушиваясь к словам и напряженно наблюдая за дверью, которая в любой момент могла открыться рукой старшей женщины в надежде застать слезы или жалобы дочери. Её влажные рыжие ложились на ровную спину и худые плечи, тонкие пальцы пытались ухватиться за влажную стену, а мокрые губы смыкались так быстро, словно произносила тайну за семью печатями. — Когда ты посушишь мои волосы и перестанешь расчесывать, мы сможем поучить новые слова? Мне очень хочется рассказать тебе, как хорошо я выучила правила, которые ты объясняла мне на прошлом уроке. Обещаю, я смогу теперь объяснить тебе, почему вопросы во французском задаются именно так. Мама не узнает, что я буду говорить тебе, если буду делать это на другом языке. Ты не занята, ведь правда? Её слова льются тихими и невинными предложениями, сопровождаясь привычной тревогой в движениях. Каждые несколько секунд кусает щеки изнутри и ногтями оставляет белые полосы на руках. Раньше так сильно это не было развито, но с появлением матери любые проблемы, что никогда не были тревожным знаком, начали преобразовываться в настоящую отдачу страха и паники через них. Где-то глубоко внутри чувствует настоящую боль, терзающую сердце в болезненных струнах, рвущихся от любого упоминания о беспомощности, глупости и вранье о прошлом. Последнее было по-настоящему изнурительной темой, о которой думала каждые несколько десятков минут глубоко и серьёзно, прокручивая все правдивые моменты, чтобы не забыть и не сойти с ума окончательно, поверив в то, что старшая женщина выдаёт за полноценную правду. На подсознательном уровне не забывала даже на три секунды, поэтому чувствовала фоновую тревогу, дающую привкус тошноты, каждое мгновение. — Не занята. Я знаю, что ты старательно учила новые правила целую неделю. Уверена, ты со всем справилась, пускай это и сложная тема. Это в очередной раз доказывает, что ты моя умница. Un vrai ange, non? N'ayez pas peur. Tant que je suis là, personne ne peut te toucher. Внутри всё переворачивается от нескольких знакомых французских слов, но особенно сердце греется от того, что в предложение Вероника добавила вопрос, позволяющий убедиться в том, что теперь рыжеволосая их точно поняла, раз воспринимает слова, сказанные вслух. Радуется неосознанно своей маленькой победе, греющей её сердце. Раз поняла и уяснила урок, значит, слова матери о глупости являются ложью. Но самое главное, что Вероника точно теперь поймёт это. На протяжении всех часов, проведённых рядом с матерью, переживает о влиянии её лжи на сиделку, которая слушает всё то, что говорит старшая женщина, внимательно и с полной серьёзностью. По её лицу каждый раз видно, что в себе она делает какие-то выводы и заключает из всех историй, выдуманных от скуки, свой подведенный итог. Это до боли в голове тяготит воспаленное сознание, но спросить не может из-за мыслей о том, какой наивной и жалкой будет выглядеть при этом. Собственно говоря, из всего указанного выше можно заиметь представление, как тяжело было нести крест короткие дни с матерью, обременяющие её до костей и дрожи в руках, но позволяющие только молчание. Все остальные процедуры теперь пролетают совершенно незаметно, как происходит всегда, если ожидаешь положительного. Остальным людям знакомо это ощущение, если ожидают они свой день рождения или Рождество, но обычные праздники никогда не затрагивают Шерил, поэтому ждёт она совершенно неожиданного для этого мира. Во время выхода из ванной комнаты страх плотно обводит круги и полосы по её телу, сковывая движения, словно жалится обо что-то ядовитое. Малейший взгляд в сторону становится паническим и нервным, но голоса матери, её самой не наблюдает. Вероника заботливо обхватывает руками тонкие пальцы, начинает их поглаживать и сжимать внутри своих ладоней, пока не разворачивает её лицо к своему, глядя абсолютно серьёзно, на что вопросительный взгляд подопечной начинает светиться ужасом. — Боишься матери? — Сжимает её пальцы крепче, переходя на громкий шёпот, обрушивая все грани дозволенного в присутствии матери. Воздух из открытого в спальне окна крадётся по ногам холодным воздухом, морозит внутренности и задувает в свободную пижаму снизу, заставляя босые ступни всё больше прижиматься к ледяному полу, стараясь удержать тепло. — Тебе не стоит бояться её, ведь дом пустой. Пенелопа уехала в другой район ещё несколько часов назад, она вернётся только к вечеру. Ты и с ней не должна бояться, Шерил, потому что я буду рядом и не позволю обидеть тебя, задеть чувства или, тем более, ударить. Я не верю в истории твоей матери. Отпусти все свои страхи и не позволяй им заставить тебя сомневаться в том, что обычный жизненный распорядок должен измениться после приезда этой женщины. Всё останется точно так, как было до этого момента, потому что сразу после нескольких дней мучений я верну в ванную все гели и шампуни, самые интересные книжки продолжу читать. Что касается нынешних часов, мне не нужно держать в руках книгу, чтобы рассказать тебе что-то интересное. Кто моя умная девочка? Внутри рыжеволосой огни пылают и кружатся вокруг, как снежинки за окном, падающие на асфальт и машины в пробках, крыши магазинов и кинотеатров. Никогда до этого момента Вероника не жалела её так открыто и нежно, демонстрируя заботу и ласку в полноценном виде, поэтому руки начинают дрожать ещё сильнее то ли от деланного восторга, то ли от прикосновения тёплой руки к подбородку. Тревоги и страхи отступают на несколько шагов назад с каждым целомудренным поглаживанием, позволяя выступить вперёд крошечному счастью, пульсирующему в грудном отделе сильнее, чем в момент возвращения домой с ледяной улицы на едва идущих ногах. Не отвергает тактильность со стороны сиделки уже многие недели, хотя с другими не могла переносить её после побоев матери из прошлого и психиатрических больниц. Изредка ночью, когда Вероника самостоятельно засыпает рядом с ней после интересной книги, рыжеволосая открывает глаза и в темноте находит холодную руку, перед этим около трех минут вслушиваясь в достаточно мирное для сна дыхание, перекладывает её на свою талию и с трепетным ощущением внутри подвигается ближе, чувствуя себя на уютном облаке. В такие моменты ей не хочется засыпать, не хочется терять редкое тёплое ощущения в горле, что застряло там до рассвета. Тогда она длительное количество времени смотрит в большое окно, где сверкают офисы и рекламы, кружит снег или льёт дождь, играет слабая музыка или в светлом окне в несколько метров, приблизительно на девятом этаже, официанты обслуживают очаровательных дам в блестящих украшениях. Шерил чувствует себя тогда частичкой мегаполиса, который никогда не спит, поднимает её к новым возможностям и личным радостям, которых у неё пока, к сожалению, мало. В голове она представляет совершенно глупые сцены, связанные с лицом, лежащим на второй мягкой подушке, глядя на облака, плывущие то на запад, то на восток, и ближе прижимается к руке, лежащей на ней, пока не перекладывает голову на плечо сиделки, осмелев полностью. Ночь дарит спокойный сон, позволяющий изредка приоткрывать глаза и следить за тем, чтобы её тепло не покинуло её.

***

Пенелопа возвращается поздно, но недостаточно, чтобы увидеть, как капризно отодвигает от себя кашу дочь, с тягой обращаясь к горячему молоку. Её характер вырывается и тут же гаснет, услышав шаги и голос матери, но кашу есть не начинает, тупо глядя в горячие овсяные хлопья. Её натурально воротит от усталости после многих часов французского, воротит от раздражения перед матерью и горькими таблетками, дозу которых Вероника уменьшает каждые два или три дня, позволяя дышать чуть свободнее и лучше спать, не наблюдая, прошу заметить, никаких отрицательных воздействий на организм. На часах около половины восьмого, а это значит, что спать отправятся только через два часа. Пенелопа смотрит с усмешкой, заставляет опустить голову ещё ниже и тихо расплакаться, капая слезами в тарелку с кашей, смешивая остатки кипяченого молока с солью. В её голове созревает новый план нападок и рыжеволосая чувствует это всем своим нутром. Ещё в шесть лет она научилась понимать по глазам старшей женщины, что последует дальше и сколько безопасных мгновений осталось до неизбежного, а сейчас эти чёрные зрачки точно не выражали удачу, последующую далее. Выражали они лишь смесь страха и глобального ужаса. Шерил смотрит в тарелку, но слышит, как оставляет сумку на столешнице мама, проходя к полке с чаем, где перебирает упаковки, рассматривая вкусы. Кажется, словно опасность отступила и ничего далее не последует, но резкий голос разносится по помещению в эту же секунду. — Вероника, собери её и идите погуляйте. Она так долго не выходила в общество. Я могу позволить ей купить несколько красивых книг, но ради этого нужно будет сходить в большой и многолюдный магазин. Ведь так, моя милая девочка? Но не бойся, тебя никто не укусит. Не забывай о правилах приличия и не хватай книжки с полок, не веди себя, как дикая. Слова, снова выставляющие Шерил в глупом и неправильном свете, больно режут под животом, выворачивая весь дух и давя его замирающей тревогой от предстоящего похода на большую улицу, где безопасности нельзя будет найти, где бы ты не был. Сильнее плачет и резко вытирает руками соленую жидкость со щеки, оставляя нежную кожу разъедаться от беспрерывных и постоянных потоков слез. — Я знаю, мама. Я не дикая.

***

Улица гремит разным обществом, которое включает в себя смех детей и родителей, деловые встречи и прогулки компаниями, что больше всех раздражают рыжеволосую, выведенную в свет, романтическими встречами, названными свиданиями. Погода переменчивая и холодная. Часто идёт мелкий дождь, постоянно завывает ветер и кружит потоками редкий снег, опускаясь на обледеневший за дневное время асфальт. Ещё прошлой ночью машины стояли в пробках из-за голого льда, покрывшего, как кстати, даже самые престижные районы, чем шутили серьёзные люди на утренних встречах и собраниях того же дня. Шерил ощущает себя маленькой живностью в сердце огромного мегаполиса, а за ним и целого, до дрожи страха огромного, мира. Некоторые люди, приезжая в большие города, ощущают себя амбициозными и свободными. Они готовы к новым действиям, построению карьеры и путешествиям, встречам и людям совершенно необыкновенными в жизни, но в данной ситуации всё было совершенно иначе. Шерил никогда не жаловала новых знакомств и тем для разговора, боялась выходить из квартиры даже в подъезд, не могла бывать в новых местах и, если такое случалось, что происходило до ужаса редко, становилась на месте и не могла сдвинуться, если в поле зрения не видела сиделку. В такие моменты весь мир рушился на глазах и оставлял её брошенной и больной, без способности даже дышать самостоятельно. Именно по последней причине выход из дома был самым тревожным событием, сопровожденным вечным страхом потерять серьёзный кусок, остаться одинокой и холодной, оставленной на незнакомых улицах без заботы и крепкой хватки на руке. Даже сейчас, переживательно разглядывая машины разных марок, она хваталась за руку темноволосой сильнее, стараясь не закрывать глаза, чтобы не потеряться, напрягая зрение до боли. Множество людей вокруг размывались, как доска, вымытая с мылом, но силуэт няни оставался четким и ясным, как силуэт большой луны на фоне тёмного неба в глубокую и пасмурную ночь. Она шла впереди и крепко держала за руку, проходя с ней по пешеходным переходам и широким проспектам, водя её по совсем узким улицам, похожим на те, что появляются в подростковых фильмах о романтике. Внутри всё приятно переворачивалось от гладкой и тёплой руки, переплетенных пальцев и высоких зданий, каждое из которых уходило всё выше, чтобы быть ближе к божественному, но липкое ощущение фонового ужаса не отставало, бежало, удаляя всех положительных соперников. Прошло много времени, пока они наконец-то оказались в уютном книжном магазине, где в это время не находилось много людей никогда, особенно по вторникам и средам. Стройные ряды книг тянулись к середине, где завершались детской литературой художественной и научной, раскрасками, представленными перед маленькими диванами, и карандашами. За окном по-прежнему переменчивая погода демонстрировала холод и повышенную влажность, но внутри было сухо и тепло. Никакого желания рассматривать книги, пока в магазине есть другие покупатели, не возникало у рыжеволосой, поэтому постоянные жалобы бежали из её уст, полные печали глаза были направлены в окно, где она, не смотря на другой район и большое расстояние до дома, пыталась разглядеть свою квартиру в десятках этажей и офисов, где подходил к концу рабочий день. Няня выбирала книги, что будут интересны и подопечной, не теряя её из поля зрения, что было совершенно легко в маленьком магазине. Она ходила по коридорам, созданным книжными башнями, брала в руки исторические романы и, пролистывая несколько страниц, либо оставляла их, либо ставила на место. Стоит отметить, что большинство книг пропускались или отправлялись на полки по причине того, что их за свою жизнь девушка уже читала. Рыжеволосая, тихо сидя на маленьком диване, несколько раз взяла в руки карандаши, но безуспешно положила их на место, сделав вывод, что испортит картину слишком яркими цветами, действующими на её нервную систему раздражительным фактором. Теперь её глаза с отстраненностью ползали по покупателям. Девушка лет тридцати стояла около детективных полок, обращая больше времени на своего маленького щенка, что крутился около ноги и часто вскакивал на задние лапы. Около полок с научной фантастикой несколько мужчин активно обсуждали книгу, переходящую из рук в руки с жадным благоговением. Её обложка не бросалась в глаза, но, приглядевшись, стало ясно, что на ней были изображены скандальные вещи, к которым у рыжеволосой не возникало никакого интереса. Крошечная девочка, в её волосах красовался большой бант, что пришёлся по душе созерцающей, села рядом и начала раскрашивать куклу. Получалось у неё хорошо и ровно. Должно быть, она ждала отца, потому что каждые несколько минут оборачивалась в сторону выхода, в котором сверкал строительный магазин. Ничего в красивом магазине не было способно заставить интерес проявиться или развиться. От скуки раздражение начинало увеличиваться с каждой секундой, но рыжеволосая терпеливо смотрела на рисунок девочки и обстановку вокруг. Отчёт в том, что сидеть в магазине лучше, чем рядом с матерью, всё таки прокручивался в голове и не позволял усомниться в этом. Именно по этой причине желания торопить в обычной истеричной манере, полной грубых и капризных, самых язвительных слов, которые чаще всего употребляют маленькие дети в надежде на новую игрушку, краше той, что крепко зажата между маленькими пальцами, валяясь на полу крупных продуктовых магазинов. Шерил закрывает лицо ладонями и желает сейчас расплакаться. Подобное желание ей свойственно. Грохот книг заставляет поднять глаза и посмотреть прямо, но оказывается, что из рук темноволосой всего лишь выпало несколько. Значит, нет причин для волнения? Однако, внутри зажигается неприятный огонь через шесть секунд, когда мужчина, стоящий до этого момента за стеллажом, подходит и помогает собрать их, интеллигентно говоря о чем-то тихим голосом, который невозможно расслышать. В один момент скрип фломастера становится слишком громким, мужчины в углу начинают раздражать, а ледяной холод пробивает тело от кончиков пальцев до макушки. Зачем ему понадобилось подходить и помогать взрослому человеку с крепким физическим здоровьем. Вероника находится в состоянии взять в руки несколько маленьких книг, отобрать из них те, что пойдут на кассу, а остальные сунуть между двумя другими. Ранее никакого понятия о человеческом желании познакомиться из-за общего вкуса в книгах или красивого внешнего вида в голове не было из-за отсутствия социализации. Но теперь, глядя на ласковый взгляд, направленный от мужчины на объект симпатии, почему-то в пальцах пошёл электрический разряд тока и желание плакать ушло бесследно. Шерил напрягается, чувствуя шум отвратительных мыслей, оскорбляющих незнакомого мужчину. Хочется перебить фломастер, толкнуть девочку в стену и начать дёргать за руку свою няню, чтобы она посмотрела на неё. Посмотрела, уделила внимание, отвернулась и больше никогда на свете не смотрела в эти отвратительные глаза зелёного цвета. В ожидании услышать обрывки фраз, она злостно смотрит на ребёнка и заставляет его смутиться. Они разговаривают тихо, дарят друг другу улыбки, через которые едва слышны благодарственные слова за оказанную помощь. Услышать, как бы не пыталась сжимать ладони и натягивать волосы на палец до головных болей, выходит ничтожно плохо, поэтому продолжает смотреть, не двигаясь. Желание плакать почему-то возвращается с новой силой, но теперь хочется царапать себя, вытирать слезы руками до момента, пока от солёной жидкости они не начнут жутко чесаться, и ломать ногти. Он высокий и сдержанно одет. Его тёмные глаза, блестящие на свету, бегают по локонам Вероники и книгам в её руках, изучая и анализируя. В своих он держит несколько томов английской классики одного издательства и, именно так решила старшая, ужасно скучного содержание. На вид ему около тридцати лет, если возможно судить при таком редком общении с людьми, особенно мужчинами. Его взгляд до отвращения раздражает своей внимательностью по отношению к девушке ниже его. Рядом с ним она ощущается настоящим ангелом, выглядит до того миниатюрной, что хочется назвать её принцессой. Сразу начинает хотеться тёплой каши, которую Шерил съест и непременно докажет свою горячую привязанность и преданность, даже выпьет горькие таблетки. Она поднимается и торопливо подходит к сиделке, с силой дергая её за руку. — Пойдём домой. Я голодная. Я хочу есть. Замёрзла, — Голос становится громким и агрессивным, поведение умницы в момент меняется из-за чрезвычайной ревности и нервозности. Мужчина с интересом оглядывает и делает какие-то заметки в голове, чтобы затем подать руку и получить категоричное отвержение. Кажется, теперь он считает, словно это младшая сестра его объекта симпатии, потому что разговор об этом заходит через несколько мгновений. — С удовольствием представлю мою драгоценную Шерил. Я считаюсь её няней. Не буду вдаваться в подробности обстоятельств, но живём мы вместе и всегда находимся рядом, — Едва заметно она улыбается и получает в ответ тактичный кивок, но стоит посмотреть ей на подопечную, взгляд наполняется строгостью. — Она не ведёт себя так постоянно. Сегодня у неё плохое настроение. Не нужно обращать внимания на её грубость, я прошу простить. Несколько минут он обсуждает общие предпочтения в книжном вкусе, рассуждает о погоде и делает изящные комплименты длинным волосам и роскошным ресницам. От этого губы темноволосой расплывается в мягкой улыбке, которой она должна улыбаться лишь только зверькам, телевизору и Шерил, но сейчас улыбается совершенно незнакомому человеку. Он представился Адамом. Горло обжигает ревнивым чувством несправедливости, под рёбрами царапает животное длинными когтями, поэтому хочется давиться. Ощущение близкое к предательству, на которое не имеет никакого права, с силой разрезает грудную клетку. Бессилие захватывает волной тяжести и детского разочарования, что ощущается гораздо сильнее, чем мысли о том, что скоро ужинать и спать; что скоро к маме. Нервничает и тянет за рукава, касается пальцев каждые несколько минут и пытается увести, шепчет, что хочет домой и если не пойдут, то всё таблетки будет смывать и растворять в воде. Мужчина, видя подобную реакцию, учтиво просит номер и обещает, что позвонит. Ещё три комплимента не пролетают мимо ушей рыжеволосой, но в конце всего этого абсурда двери распахиваются и выпускают двух девушек по направлению домой, контрастирующих настроением. Улица полнится людьми разных возрастов и мыслей. У младшей лицо выражает спокойствие и остаётся без особенных перемен, а другой плакать и кричать хочется, разбивая руки об асфальт. Желание, чтобы Вероника не отстранялась и терпела отвратительные капризы, баловала нежными словами и не позволяла другим войти в их жизнь, пустить кого-то даже к порогу, было всегда, но сейчас почувствовалось в своей полной мере. Никогда до этого момента злое чувство ревности не было известно в такой дикой силе. Домой заходят в спокойной тишине, не встретив на пороге ненавистную женщину, что настораживает её дочь мгновенно. Безупречно тихим шагом ступает по коридору и быстро заглядывает в каждую комнату, тут же выбирая голову из проёма, словно её могут ждать с топором за углом. Громко выдыхает и садится в угол, обойдя весь дом, плотнее вжимается ногами в тонких носках в тёплый пол, мечтая найти в теплоте ощущение душевного спокойствия. Подгибает под себя колени и опускает голову в руки, крепко закрыв глаза. — Шерил, — закрывает дверь на замок и ещё раз заглядывает в пустую кухню, — Тебе нужно поесть и сходить в душ, чтобы не заболеть. Прекрати пытаться уйти от холода, пользуясь нашим полом. Обещаю, это бесполезно. Вероника снимает с ушей серёжки и проходится по волосам расческой, стоя напротив зеркала с обыкновенным выражением лица, но подопечной так совсем не кажется, поэтому истерики, которые закрыла в самый большой шкаф и спрятала глубоко в живот, как сладкое пирожное перед сном, начинают заводиться в голове хорошим механизмом. Ударяет руками по полу и хмурится, сдвинув брови образом подобия ночным кошмарам во сне, когда на губах образуются серьёзные предзнаменования. Внутри неприятно болит под сердцем из-за длительных перерывов в дыхании, которые устраивает сама себе, чтобы почувствовать тяжесть существования вокруг, испытать собственную силу воли. Громко вздыхает, нервно изгибая руки в далекую от естественности позу, заламывает пальцы и отворачивается, словно маленькая обиженная девочка. Пускай прямо сейчас Вероника пожалеет её, погладит и заберёт в тёплую ванную, где даст в руки много пены и начнёт лепить с ней фигуры животных. Пускай так, но только не ответит на звонок незнакомому мужчине, позволив своим пальцам, которыми держит ложку с кашей по рту рыжеволосой, смахнуть в положительную сторону набранный номер, поднести к уху и ответить своим спокойным голосом с долей звонкости. Тем не менее, в квартире стоит пугающая тишина, что сковывает горло; она изворачивает внутренности в тугой узел. Шерил закрывает глаза и пытается согреть себя то ли мыслями, которые дарят лишь жестокость, то ли тёплым полом, к которому теперь прижимает пальцы ног. Громко всхлипывает, но остаётся без слёз, переживательно прислушиваясь ко всему, что может засвидетельствовать шаги по мере приближения к ней, однако всё остаётся тихим. Где-то далеко за окном передвигаются машины в пробках, на телевизоре, что забыла выключить мать или специально оставила работающим, идёт хороший фильм с известными актёрами в главных ролях; сзади всё остаётся безмолвным. Что в такой момент может происходить с израненным сердцем, пульсирующим от тревоги в смеси с глухой ненавистью к мужчине, что раздражает дыхание, сковывает движения одним своим присутствием в огромном Лондоне? В голове путаются мысли, жарко становится до невыносимого покруживания в голове какими-то дикими кругами. Всё это обыкновенный сон и Шерил совсем скоро проснётся, забудет его ближе к завтраку и переключится на что-то более свойственное её разуму в привычной атмосфере. Ревность к няне точно не является свойственной пищей её мыслям и раздражителем её чувствам. Темноволосая подходит тихо, как кошка, осторожно опускает руку на волосы рыжего цвета и проходит пальцем по запутанным локонам. Они даются и рассыпаются на мелкие пряди, закрученные очаровательной спиралью. Каждый раз, когда её беспомощная подопечная забирается в угол и закрывает глаза, пытаясь отогнать навязчивые мысли, провоцирующие потоки бесконечных слез, хочется защитить её от всех печалей вокруг, особенно от тех, которые она придумала сама себе. Наклоняется и, едва задев обнаженную шею, присаживается рядом, ответственно пытаясь словить взгляд глаз напротив. Всё это бесполезно. Каждый ласковый жест, нежный тон голоса и обрывчатые взгляды, исполненные крепким чувством защиты, не смогут дать плодов, пока Пенелопа Блоссом поднимается по лестнице в отвратительном настроении, желая пройтись по каждому своим сломанным ногтем. Не бывает ничего хуже, чем желание спрятать от монстра ту, которая подвергает тебя убийству этого кошмара, но Вероника никогда не будет против. Её пальцы осторожно скользят по подбородку и крепко сжимают его. — Будь моей умницей, Шерил. Ничего не бойся, как бы ты не желала сейчас плакать.