Почти забытый день

Четырнадцатое число всегда было обычным днем для Штирлица. Дореволюционный праздник не вызывал у него даже презрения, даже равнодушия. Он просто никогда не помнил о нем, да и не было это нужно. Сегодняшний день такой же, как и многие другие до него. После побега из Союза, от своих же, которым стал вреден после войны, в Швейцарии оказалось нелегко обустроиться. Особенно – понимая, что это, кажется, навсегда. В небольшом доме Вальтера первое время было совсем тошно: сбегал под стать подростку, хотя его никто не держал, ночевал в хостелах и на вокзалах. Прятался долго, словно от самого себя. А потом стало легче. Когда в выделенной в пользование комнате поменял обои на те, что хотел. Когда в магазине подержанных вещей приобрел неплохой стол с облезшим зеленым сукном и чуть скрипящий стул. А потом книги и книжный шкаф, подсвечники, чернильницу и пепельницу, постельное белье. И неожиданно его комната, а вслед за ней и дом, начали казаться родными, своими. Штирлиц теперь, садясь в кресло в гостиной, з н а л это кресло, свое любимое. На кухне, делая кофе, он з н а л эту гейзерную кофеварку и сам молол кофейные зерна. Впервые за годы в бегах он почувствовал, что оказался дома. Сегодняшний день такой, как и многие прошедшие: утренний кофе, каша и бутерброд, совместные с Вальтером по-утреннему молчаливые сборы на работу – обоим в американское посольство, но в разные отделы, говорить с людьми и сортировать нескончаемые архивы. Штирлиц подозревает, что Вальтер сразу после отсидки был завербован американскими спецслужбами, но доказывать этого не может и не хочет. Если понадобится, Вальтер будет первым, кто обратится за помощью. Потом день в архивах с Антони, славным малым, схватывающим информацию налету и образованным, с еще несколькими кружками кофе, обеденным перерывом в забегаловке неподалеку и очками, от которых болит к концу дня голова. Ему нравится работать здесь, но бывает иногда скучно. Слишком уж привык: вечная погоня, вечный бег, всегда высматривать и знать врага, просчитывать каждый свой шаг и каждую фразу… А теперь так спокойно. Отличаться от других этот день начинает в восемь часов вечера, когда Штирлиц надевает пальто и, попрощавшись с Антони, готов сесть в машину. Потому что на водительском месте уже сидит улыбающийся Вальтер. – Изменяешь привычкам. – Отто дергает губой в улыбке, садясь на пассажирское рядом. – Раньше одиннадцати домой, грядет апокалипсис? Вальтер довольным котом потягивается перед тем, как стартовать: – Решил уйти пораньше. Отоспаться, знаешь? – Не знаю. – Отто смеется. – Сплю по девять часов и в ус не дую, тебе советую то же. Годы наши уже не те… – Твои! – Не отвлекаясь от дороги, Вальтер мягко толкает его в плечо. – Я еще молод и полон сил, по мне не видно? – Нет. – И как тебе не стыдно? Они заезжают в цветочный, Вальтер выходит из машины и возвращается, сияя, с небольшим букетом роз, которые дает зачем-то в руки Отто. Тот откладывает на колени: – Поклоннице? Собираешься завтра признаваться? – Конечно. У меня же от них отбою нет. Шагу ступить не могу, чтобы красивая девочка не начала со мной заигрывать, представь себе. – Ну да. – Отто улыбается. Не секрет, что в их тандеме именно он столь часто оказывается объектом нежелательного и непрошенного женского внимания уже долгие годы, оставляя Вальтера далеко позади. И все-таки, чужое лицо красивое. Изъеденное первитином и едва ли восстановившееся после него, худое и вечно уставшее, оно изнутри словно светится необъяснимой и неземной, нездешней красотой. И к этому свету Отто тянет, как глубоководную рыбину, как самого наивного из мотыльков. Когда Вальтер улыбается, ему хочется жить. – А если серьезно? – Тебе. Отто молчит немного, приподняв брови. Еще раз рассматривает букет, намного более красивый, чем казалось в начале. Одиннадцать роз, абсолютная простота и классика на грани с банальностью. Они и раньше покупали цветы, конечно, но то были букеты для дома: поставить, чтобы и глаз радовало, и пахло лучше. Это, кажется, первый раз, когда случается подобное. Они словно пара. Отношения с Вальтером всегда были для Штирлица необычны: это нельзя было назвать романтической любовью, которую испытываешь к девушке, потому что зиждилось оно на восприятии его как равного, подобного ему. Это напоминало дружбу – такую, которая бывает лишь раз в жизни и на века. Но дружба не подразумевает под собой интимных отношений, в этом Штирлиц уверен точно. Он даже не называет Вальтера про себя другом или любимым, одно – недостаточно, второе – пошло. И вот, Вальтер сделал тот шаг, о котором Штирлиц и подумать не мог. Розы. – Как девушке. – Не нравится? Отто закуривает, пожав плечами, и смотрит на дорогу перед ними. Машинально протягивает сигарету в чужую руку по первому требованию. – Не знаю, лучик. Все это просто очень, очень странно… – Я понимаю. Если хочешь, можешь потом купить букет мне в ответ. Отто мычит согласное, но запоминает на всякий случай. А когда, отогнав машину в гараж, они уже входят в дом, Вальтер пытливо заглядывает снизу вверх в глаза, так похожий сейчас на женщину. И насколько было бы проще, если бы во время беременности иначе распорядилась природа… – Тебе не нравится? Отто заходит в дом с улыбкой и только после этого целует Вальтера в лоб. – Очень нравится. Знаешь? – Цветы? – Ты. Мне нравишься ты, а цветы уже в довесок… Вазу брать под них среднюю или большую, как думаешь? – Среднюю. Подрежь внизу еще, наискосок. Отто не может стереть с лица улыбку, проходя в гостиную, слыша, как Вальтер за спиной со стоном облегчения стягивает туфли на неприлично высоком для мужчины каблуке. Нюхает воздух: пахнет едой… – Алекса сготовила что-то? Алекса – их служанка, девочка семнадцати лет, зарабатывающая на пропитание их домом и еще несколькими – обычно готовит только по просьбе, и еще пахнет чем-то сложным, отличным от их простой домашней еды… – Я попросил ее сделать нам вкусный ужин сегодня. Отто только удивленно качает головой, ножичком подрезая стебли над мусоркой у кухонной раковины: – Сначала цветы, теперь ужин… Жениться позовешь? – Ну да! – Вальтер смеется, фыркает, как кот. – Кольца с тебя! – А с нашими что не так? Кольца они носят уже много лет, решили однажды зачем-то носить парные. Конечно, никто, кроме них, о парности не знает, обычные два золотых обруча на средних пальцах, чтобы не было вопросов. Но было приятно иногда вертеть свое кольцо, вспоминая: Вальтер его знает, хочет и ждет. – Все так, лучик. Просто удивляюсь, что за праздник ты устроил? – А ты не помнишь? – Вальтер приподнимает брови, поднимая тряпичный колпак на сковороде. – Заработался дедушка… – Я старше тебя всего на десять лет. Что там? – Паста с креветками и зеленью. Греть? – Грей… И от вопроса не увиливай. Вальтер посмеивается, откладывая крышку сковороды на стол и доставая тарелки. – День Святого Валентина, дурашка. Что, правда забыл? – И никогда не помнил. – Отто проводит пятерней по чужим волосам. – Прости, постараюсь исправиться. – И не пытайся. Ты неисправим. Ужин был вкусным, говорили в основном о работе: редко удается вот так посидеть вдвоем, слишком уж поздно Вальтер возвращается обычно. Зато сейчас сидит напротив и лучится гордостью, рассказывая, как расколол какого-то очередного “обманщика и шулера, ты никогда не поверишь, сколько их сейчас стало!”. Отто смотрит не него и молчит, не может наглядеться. На тонкие брови, так эмоционально приподнятые, на бледные губы, улыбающиеся так смело и уверенно сейчас, на горящие ж и в ы м огнем глаза. Поверить невозможно, что это тот же человек, которого Штирлиц однажды держал над унитазом, давая проблеваться после кофейного отравления и лихорадочно быструю на первитине речь которого столько раз слушал. Вальтер расцвел, когда выздоровел от своей болезни, имя которой – “партия”. – Ты слушаешь? – Внимательно слушаю. Только говори еще, пожалуйста, у тебя очень красивый сейчас голос… Это именно Вальтер научил его быть нежным. Научил в постели любить, а не быть: доверять своему телу и следовать за ощущением. Чужие руки сухие и шершавые, скользят по спине, поцелуй мягкий и ласковый, никакой борьбы за место сильного. Вальтер сидит у Отто на коленях к нему лицом и выглядит так красиво, что на глаза наворачиваются слезы. И Отто прижимается крепче, целует каждый миллиметр светлой кожи в темных родинках, слышит, как часто бьется сердце и чувствует, какой в горле ком. Он толкается в чужую ладонь, спрятав голову на чужом плече, почти всхлипывая, понимая, что это все взаправду, и больше никогда и никто у него не украдет его Вальтера. Его лучик, его светоч, его солнце, его любовь. Он любит. – Я люблю. И его любят. – И я тебя люблю. Отто жмурит глаза, стараясь прогнать непрошенные слезы, и весь дрожит, изливаясь в чужую ладонь.