Переступая через неопределённость

— Тилл.  Шёпот на ухо как удар под дых. Обезоруживает и заставляет сложиться вдвое в мнимой попытке уйти от осторожной близости. Тилл хочет закрыть глаза и накрыть уши ладонями, чтобы избежать чужой привязанности, слетающей с губ так отвратительно легко, словно сама любовь — просто. Потому что он знает, что это совсем не просто. Это сложнее, чем браться за гитару, когда пальцы стёрты в кровь. Сложнее, чем неоправданные ожидания и попытки достичь желаемого уровня, имея возможность стоять рядом с ней. Сложнее, чем сама жизнь, которая у Тилла счастливой никогда зваться не могла.  Это сложно. Так почему Иван может говорить о ней так легко? Проявлять так естественно, будто он ею дышит. Слишком обыденно и ненавязчиво, как каждый вдох, наполняющий лёгкие воздухом. Тилл так не может. Его щёки краснеют лишь от мимолетной мысли о любви, заставляя прятать лицо за сгибами локтей. Но Иван всё равно его ловит. Сжимает запястья тёплыми пальцами и тянет на себя, улыбаясь очаровательно-смущенному юноше краешком губ. Из-за этого его острый клык оттягивает губу и показывается наружу, но Тилл всегда тянется на это посмотреть. Даже если лицо горит так, что можно растечься в лужу.  Но сейчас Иван сидит сзади него и его грудь почти прижимается к чужой спине. Между ними буквально миллиметры, но оба думают о том, что это ощущается неправильно. Тело изнывает, становится неудобно от этой неопределенной грани между «можно» и «нельзя». И никто из них точно не знает, в какую сторону податься. Ответов не было, потому что вопросы висели в воздухе, но задавать их никто не собирался. Тиллу всегда было очень интересно, почему Иван его не спрашивает, но интересоваться самостоятельно было слишком непохоже на него, поэтому они зависли между. Всегда больше, чем друзья, потому что Иван своей любви и желания получить в ответ те же чувства не скрывал. Показывал иногда, может, слишком отчётливо, но старался не давить. И вместе с этим меньше чем любовники. Явно меньше. — Тилл? — снова слышится у самого уха, а дыхание обжигает мочку. И Тилл точно знает, каким взглядом на него сейчас смотрят. Кожей чувствует, как хотят прикоснуться и прижаться ближе, оставить на загривке мягкий поцелуй, носом тычась в лохматые волосы. Осознание всего этого лишь сильнее пугает, потому что.. Тилл робко поворачивается к Ивану с немым вопросом в глазах. Чужие губы трогает нежная улыбка, а глаза слабо щурят, словно Иван задумал какую-то хитрость.  — Что? — наконец прорезается голос Тилла, а брови сводятся у переносицы.  Иван качает головой и смотрит так, словно в его голове ворох необдуманных мыслей и нерешённых вопросов. И всем им начало будет в одном единственном месте. Точнее, в одном единственном человеке, который сейчас очаровательно краснеет и хмурится. Иван, кажется, впервые выглядит таким нерешительным. Он поджимает губы и смотрит на чужие загнанным щенком. Тилл не глупый, всё понимает как никто другой, но лишь смущённо отводит взгляд, сжимая ткань школьных брюк пальцами.  — Бесишь, — вырывается у него тихое и резкое, на что Иван понимающе опускает взгляд и отстраняется. Только вот сделать ему этого не дают дрожащие пальцы, схватившиеся с силой за его галстук и потянувшие обратно. Иван не успевает раскрыть рта от удивления, как ощущает на губах быстрое прикосновение, а перед собой видит зажмуренные в страхе и стыде глаза с явными синяками под ними от недосыпа. Дыхание замирает, а сердце стучит так оглушительно громко, словно и вовсе пробьёт рёбра. Не успевает Иван прийти в себя и самостоятельно придвинуться к Тиллу ближе, как тот отстраняется и роняет голову ему на плечо, закрывая лицо руками.  Тишину комнаты нарушает лишь их сбившееся дыхание и бьющееся в груди сердце. Иван всё ещё с удивлением и смущением смотрит на стену перед собой, пальцами касаясь только что поцелованных губ. А Тилл.. ему хочется глупо расплакаться, потому что ему ужасно стыдно. А ещё он никогда не целовался, поэтому чувствует себя полнейшим идиотом, ведь Иван не стал ему отвечать. Но из-за своих громких мыслей и ужасно громкого стука сердца он даже не слышит как напротив него бьётся чужое, почти в унисон с его собственным.  — Тилл? — он даже не слышит, когда его зовут, накрывая ладонью плечо, но очевидно пугается и вздрагивает, когда Иван отстраняет его от себя, чтобы заглянуть в глаза.  — Что? — резко отвечает он, пытаясь наклонить голову так, чтобы не было видно красных щёк. Иван неловко улыбается с его внешнего вида и затем не сдерживает мягкий смех и просто смотрит. На его щеках пыльно-розовый румянец, и Тилл кусает губу, стараясь смотреть ему в глаза. Как же это оказывается сложно.  Иван поджимает губы и двигается ближе. Грудь снова вздымается от глубокого дыхания, а тёплые пальцы перемещаются с плеча на затылок мягким осторожным касанием. Тилл сдаётся и отводит взгляд, опуская его на ослабший узел галстука, за который он потянул. Он поднимает руки, чтобы поправить, потому что в голове одновременно много мыслей, но и кажется, словно она совсем пуста. Просто нужно было отвлечься от такого.. потрясения? Именно от него. — Тилл, — шёпотом зовёт Иван, и, Тилл клянётся самому себе, что если тот сделает это ещё раз, то он его ударит, — я тебя сейчас поцелую. И, не дав времени на возмущения и отрицания, Иван приподнимает его голову за подбородок и мягко накрывает его губы. Тилл будто перестаёт дышать и в надежде найти хоть какую-то опору хватается за чужую рубашку. В мыслях даже не проскальзывает то, что он безбожно мнёт её, но будто об этом и думать не так уж и хочется, когда его осторожно целуют в самые губы.  Теперь это было похоже на поцелуй чуть больше. Иван наклонил голову в сторону, сцеловывая с обкусанных губ прерывистое дыхание. Это было не настойчиво, но отодвинуться было невозможно. И не потому, что Иван не позволял, прижимаясь ближе и целуя увереннее, а потому, что Тилл сам не хотел. Черта, по стороны которой они находились, незаметно стёрлась, чёткость между теми самыми «можно» и «нельзя» перестала существовать вовсе, ведь теперь, кажется, можно.  Тилл расслабляется, больше не жмурится до пятен перед глазами, не сжимает чужую одежду в отчаянной попытке удержаться на поверхности реальности. Его пальцы отпускают мятую рубашку и находят тёплую ладонь Ивана, сжимают почти неуверенно. Их поцелуи хаотичные и невинные, но настолько приятные, что Тиллу достаточно и этого, чтобы потерять голову. Все раздумья и страхи перестают быть действительно важными, оставляя пустоту в черепной коробке для мыслей об этом моменте. И лишь о нём. — Всё хорошо? — Иван прекращает терзать чужие губы, носом коснувшись румяной щеки.  Его пальцы переплелись с чужими, а сердце радостно стукнуло несколько раз. Тилл не только не отталкивал, он сам стремился найти тепло Ивана, робко прикасаясь к коже. Это буквально окрыляло, заставляло ощущать себя в самом красивом сне. Хотя Иван никогда не признается, что ему подобное вообще снилось. И пусть Тилл знал о его симпатии уже давно, но понятия не имел о том, как это переживалось.  Бессонные ночи, неконтролируемая ревность к Мизи, хоть Иван и знал, что та так же сильно, как и он сам — в Тилла, влюблена в свою близкую подругу — Суа. И ему было немного завидно, что те свои чувства приняли довольно быстро. Что держались за руки, заплетали друг другу волосы, носили парные вещи. Он тоже хотел, пусть и глупо или слишком сахарно для такого парня как он, но разве его можно винить? Он правда так сильно влюблён в своего самого близкого друга. Он хотел целовать его, пока никто не видит, переплетать пальцы и прятать улыбку в рукаве пиджака, встречаться в перерывах между занятиями на крыше школы, чтобы украсть всё внимание себе.  И сейчас, когда он смотрит на Тилла, когда их груди вздымаются от тяжёлого дыхания, а губы приятно покалывает от первых в их жизни поцелуев, все фантазии внезапно обретают смысл. Иван не может перестать думать, ему хочется ещё и ещё, больше, ближе. До слёз, искренних улыбок и невыносимого жара.  — Иван, — голос Тилла — вкрадчивый шёпот с хриплыми нотками, из-за которого мурашки по коже, — ты слишком пялишься, хватит. Иван виновато улыбается и подаётся вперёд, заставляя Тилла упереться в матрас позади себя. Так тянет поцеловать его мягкие и обкусанные губы снова. Но он только заглядывает в чужие глаза из-под чёрных ресниц — довольно длинных для парня, — и щурится по-лисьи, словно что-то задумал. Тилл поджимает губы, стесняется, вжимает голову в плечи и носом задевает кончик чужого. Слишком сентиментально и робко, до горячего румянца, сползающего по щекам и шее, но необходимое для них двоих как воздух.  Тилл, кажется, наконец понимает Ивана. И ему хочется показать свою любовь так же открыто, не заботясь о том, как сильно его это смущает и, совсем немного, но пугает. Рядом с Иваном ему можно быть немного неуверенным и неловким, ведь любовь — она в терпении, в мелочах и, конечно, в понимании.