ice cold.

— Живой? — крупная рука капитана Мактавиша ложится на затылок и чертит пальцами три ровные линии, рассекающие светлые волосы. Саймон медленно, заторможенно кивает. Он чувствует, как под эгидой боли проскакивает лёгкое опьянение. Бутылка виски в руке больше не дрожит, но осталось в ней меньше, чем должно. Это было ужасно. Это было изнурительно и очень больно — бок до сих пор нарывало от резаной раны, перемотанной уже в более спокойной обстановке тут, на базе. Саймону кажется, что оружие всё ещё за спиной, а маска — на лице. — Приём, лейтенант? — Мактавиш опускается напротив на корточки и щёлкает пальцами. Райли поднимает полный усталости взгляд. — В чём дело? — снова спрашивает капитан. Райли морщит нос. Зажившие порезы на его лице выглядят, как результат чьей-то пытки, но не нарушают общей картины — настроения у лейтенанта нет. Он вымотан настолько, что только сидит и беспорядочно кивает, раз за разом. К счастью, Мактавиш куда более терпеливый, чем Прайс, поэтому так и остаётся сидеть рядом, толкнув к Саймону какой-то старый табурет. Он уже переоделся в гражданское и ждёт ответ от базы. Пока с ними всё хорошо. — Всё в порядке, капитан. — Вижу, что не особо. Как ты себя чувствуешь? Мутит, хочется вырвать? Кружится голова? — грубый шотландский акцент, несмотря на приятный голос, кое-как да возвращает из грёз. Райли поднимает глаза и всматривается в голубой взгляд Мактавиша. — О, мать твою, — Джон неловко ухмыляется, но затем серьёзнеет, протягивая руку навстречу, — Могу... тронуть? В ответ Саймон кивает. Спустя несколько секунд его лицо оказывается в тёплой руке взрослого капитана, который чуть сжимает пальцами подбородок. Он вглядывается в глаза, оттягивает веки, затем просит посмотреть в разные стороны. — У тебя… гетерохромия? Или как это называется? — Мактавиш переходит на приятный шёпот, пока Саймон фокусирует взгляд. — Так точно. Живое тепло не равняется ни разу с тем, что создано искусственно. Саймону в момент кажется, что даже солнечный свет не настолько приятен и чуток. Других сравнений не находится, ведь от слабости тела и боли в животе скоро не останется рассудка. Он медленно моргает, укладывая голову в ладонь капитана так, что больше это не осмотр. Теперь это жест ненамеренной поддержки. Мактавиш не смущается, но хмурится. Дёргает табурет ближе, чуть наклоняет голову и выжидающе смотрит в разные глаза подчинённого. Саймон чувствует, как к нему подкатывает ещё большее тепло. Такое, от которого лучше бы бежать, но капитан всё ещё здесь. Он сопровождает это тепло поглаживанием большого пальца по щеке, где от него остаётся тончайшая полосочка влаги. В его руках легко уснуть. А глаза у него такие холодные и голубые, что хочется вечность наблюдать за тем, что в них трескается, подобно ледникам. Саймон никому не доверяет, но почему-то продолжает гладиться лицом об чужую ладонь, пока аккуратно и неспешно, словно дворовый кот, прибившийся к хорошему человеку. К надёжному человеку. Сегодня он разрешает себе быть пьяным и контуженным. Сегодня Джон тронул его за лицо и сказал про глаза. Пусть это будет слишком слабым оправданием такой тактильной слабости, но от отсутствия внимания иногда становится слишком невыносимо. То, что странно — спокойствие, почти стальное спокойствие Мактавиша. Когда Саймон открывает глаза, то видит, что тот так и не отрывался. Что под прикрытыми лишь наполовину веками капитана уже слишком много… пропасти. Сильные плечи напряглись, меж бровями появилась морщинка. Райли продолжил выглядывать в голубых глазах то, что хотел видеть, и отделял от того, что видит на самом деле. А он видел что-то между влечением и мягким туманом богом забытых шотландских полей. Ранним утром. Ещё до пяти. Когда воздух такой же ледяной, как и оттенок глаз его капитана. Когда тебе настолько плохо, что от невольной романтики не отделаться, то не остаётся ничего, кроме самоунижения. Саймон в качестве защиты кусает губу и жмурится, когда пальцы Мактавиша почему-то продолжают движение, проталкиваясь сквозь отросшие светлые волосы и обнимая голову. Джон наклоняется ближе, и тогда Саймон несдержанно стонет, хотя его даже не касались. Этот звук почти истеричный. — Ты весь дрожишь, Райли... — шепотом говорит Мактавиш, но кладёт и вторую руку, теперь уже на шею, касаясь кадыка, проглаживая вверх, к подбородку. Саймон почти задыхается. Он молчит, только облизываясь и приоткрывая губы. Немного, чтобы не опалять лицо капитана пьяным дыханием. — Доверяешь мне? — спрашивает Джон с выдержкой и лёгкой хрипотцой в голосе. — Да, капитан. Тело пробивает давно невиданных масштабов дрожь. Мягкие губы Мактавиша обрушиваются с силой, напором и таким желанием, что Райли в моменте поддаётся и раскрывает рот ещё шире. Он даёт скользнуть внутрь горячим языком, с лёгкостью убрать мешающие волосы за уши и промычать. Джон усаживает Саймона на свои бёдра, обнимает обеими руками за спину и выжидающе смотрит, когда поцелуй прекращается. А глаза у него, всё-таки, ледяные. Только ладони горячие. Гладят уверенно, строго, почти с отцовской бережливостью. Райли наклоняется теперь к нему и, поддев носом подбородок, прижимается совсем легко к щетинистой щеке. Он хватает капитана за шею пальцами, сжимая с жадностью голодного зверя, но целовать продолжает слабо и медленно. Говорить ни о чём не хочется, в этом и нет смысла. Просто Джон не выпускает его из рук до тех самых пор, пока они не получают требуемый ответ. Двух часов им хватит, чтобы друг в друге разобраться.