СТЫД

Квартира Ремуса и Лили, ну или если быть точнее, квартира, которую снимали Ремус и Лили, не отличалась богатой обстановкой или шикарной планировкой. Это было чердачное помещение в старом трёхэтажном доме, которое сдавала бабушка этажом ниже. То поколение, к большой зависти всех, кто родился после 1990, было вполне себе в состоянии купить и дом, и дерево, и даже сына родить (правда, бабуля вроде как была чайлдфри, но это уже формальности). Эта милая женщина, которая по выходным имела обычай делиться с ними яблочным пирогом, наивно полагала, что над ней обитает наимилейшая парочка – переубеждать её никто не стал. Не сказать, что Лили и Ремус в реальной жизни интересовались чем-либо, кроме книжных персонажей (если спросите Лили, то она всё ещё считает, что учёным нужно изобрести машину по оживлению мистера Дарси, тогда она, может быть, поборолась бы за особь мужского пола. Насчёт Люпина и говорить не стоит: бабуля, конечно, милая, говорящая на кокни мадмазель, вероятно, уже не одаривала бы его шоколадками и тёплыми взглядами, если бы узнала, что его целевая аудитория – мужики). Им пришлось слегка устроить перестановку и купить дополнительный матрас в Икее, что позволило из уютной гостиной соорудить спальню для Рема, хотя первые полгода он продолжал спать на диване, напрашиваясь на боль в спине. В его комнате было огромное окно в пол, которое не было обременено шторами – спать Люпин мог хоть при ядерной войне. На полу валялся огромный красный ковёр, который бабуля Люпин притащила ему из своих путешествий по Восточной Европе. Левее расположился книжный шкаф – единственный качественный кусок дерева в комнате, который не был просто мешаниной из опилок и клея. Хотя его вместительность была оспорена жителями дома уже через год после покупки; некоторые экземпляры перекочевали прямо к матрасу, изображая "тумбочку" для светильника. На стенах висели миллионы постеров, картин и фотографий, потому что минимализм – самое худшее из изобретений этого века. Люпин ненавидел, когда у помещений не было души, а пыли было негде накапливаться. У него была вешалка для вещей, стоявшая у входа, которую было необходимо поменять на новую. Эта уже не выдерживала вес всех необъятных свитеров, которые юноша приобретал на блошиных рынках и секонд-хендах. На полу также валялась его сумка с учёбы, несколько горшков с растениями в анабиозе (как бы он ни любил цветы в любых формах и видах, сами они эту любовь не разделяли), а также низкий столик на японский манер, который первоначально был установлен здесь их арендодательницей как часть интерьера. Сейчас этот стол жил свою лучшую жизнь – Люпин использовал его для учёбы, периодически для копирайтерства, где он получал свою копеечку, а иногда даже ел тут, игнорируя причитания Лили о порядке. В общем, совсем не удивительно, что именно его комната была использована в качестве помещения для разогрева перед тусовкой у невероятного Блэка. (Вообще-то это была его идея, плюс Лили не позволила бы никому, даже самому Люпину, сидеть у себя на кровати в уличной одежде). Именно поэтому Мэри расположилась вниз животом на мягком покрывале, болтая своими ногами в колготках чёрного цвета в воздухе. Сквозь тонкий материал проглядывал красный цвет лака на ногтях – она пришла во всеоружии. Одежда также намекала на то, что должно было произойти позднее: светло-коричневая юбка подчёркивала пышность бёдер, а короткий обтягивающий топ цвета глинтвейна показывал все достоинства верхней половины тела. Макдональд весело потягивала из чайной кружки Лили красное вино, которое, не без боли в сердце, Люпину пришлось пожертвовать во имя дружбы. Конечно, он не мог согласиться на то, что все они попрутся на грёбаную вечеринку у Блэка. Не говоря уже о том, что он понятия не имел, как этот идиот будет вести себя с ним, когда Мэри будет в зоне доступности. Но если он действительно исполнит всё то, что этот шантаж первоначально подразумевал, то Ремус закопает этого беспризорного пса. А так как подруга отказалась слышать голос разума, взывая к идее о том, что это «самая большая вечеринка года», то действовать пришлось хитрее. Люпин убедил девчонок, что на вечеринку не стоит тащиться трезвыми, поскольку кто знает, что за этиловый спирт там будут наливать, а у него дома как раз завалялась парочка бутылок красного полусухого. Хотя Люпин совсем не был привязан к идее пить алкоголь – он с лёгкостью мог бы в жизни не пробовать ничего с процентами, кроме забродившего йогурта – его мама была большой фанаткой виноградного напитка. Обычно все бутылки, которые появлялись у них дома, были спонсированы именно ей, оттого так не хотелось отдавать две последние, которые та же самая тётя Люпин притащила невесть откуда. Это было ужасно эгоистично и нечестно по отношению к Мэри, но он не хотел, чтобы она добралась до этой шарашкиной конторы сегодня. Для этого у него была припасена вторая часть плана. Песню Билли Джоэла (очевидно, что играл плейлист единственного парня в компании) прервала надрывная трель входного звонка. Лили дёрнулась от резкого звука, непонимающе взирая в сторону, откуда исходил раздражающий звон. – Чёрт, сегодня же пятница, – пробормотал Ремус, делая вид, что не подстроил всё это часами ранее. – Я сейчас вернусь, продолжайте без меня. С торжествующей улыбкой, обернувшись и окинув Мэри победным взглядом, он пошаркал в своих домашних тапках с мехом в сторону входной двери. Конечно, он уже знал, кого увидит за ней. Гидеон Пруэтт, парень, с которым Люпин ходил на маркетинговую коммуникацию, куда Лили не захотела записываться, потому что «хер им там, я никогда не буду работать на большого дядю». Он был, наверное, единственным парнем, о котором Люпин не мог сказать ничего плохого – у него были добрые глаза, он был мягок и уважителен, не был ханжой и недотрогой, обладал приятной внешностью, которая немного навевала что-то скандинавское. Он не герой в сияющих доспехах и не поэт, готовый наплести лапши на уши (мы не намекаем ни на кого, да). Короче, если бы вы спросили Ремуса – идеальный кандидат на роль парня. Но не подумайте неправильно, он вовсе на него не претендовал: во-первых, однокурсник был гетеро, во-вторых, сердце не ойкало даже при первой встрече. И вероятность того, что такой хороший парень согласится "отвлекать" Мэри от патлатого ублюдка, была бы равна нулю (а в этом и состоял весь сегодняшний план: а) немного позволить сознанию Макдональд потерять бдительность ввиду алкогольного опьянения; б) переключить внимание на более достойный экземпляр – даже если у них ничего не выйдет, Ремус был уверен, что это будет безболезненный для обоих опыт). Однако, услышав душераздирающую историю о предательстве и отчаянности, а также подглядев инстаграм "жертвы", Пруэтт согласился на эту авантюру. Святой, по мнению Рема, человек. – Хэй, ты как раз вовремя, – не сдерживая ликования, протараторил Люпин, указывая гостю на вешалку. – Я пришёл бы на полчаса раньше, если бы твоя соседка снизу не начала болтать о королевских корги. Вот ты знал, что первую корги Елизаветы Второй звали Дуки? – в шутку возмущался рыжеволосый, попутно стягивая мартинсы. – А первую личную корги звали Сьюзен, – Ремус подмигнул собеседнику, который поднял густые брови почти к кучеряшкам. – Она сдала мне эту квартиру, – со смехом признался Люпин, перестав держать гримасу умного человека. – Так, значит, всё в силе? – Гидеон отряхнул от невидимой пыли свой тёмно-синий джемпер, выпрямляясь. – Всё в силе, – подтвердил Ремус, усмехаясь. Сириус, мать его, Блэк, этот мародёр, сегодня останется с носом, а его эго упадёт хоть немножко. – Помнишь, ты пришёл за учебником. Учебником, Гидеон. По маркетинговой коммуникации. Не в гости и не на вечеринку. Не по зову сердца. Учебник. – Ага. "Учебник", – послушно кивнул тот, показывая кавычки в воздухе. – Не переживай, всё будет отлично. Люпин чуть подался вперёд, задержал его на секунду за локоть: – И пожалуйста... не будь слишком обаятельным. Мы, как бы, с этим злом боремся. Гидеон фыркнул и двинулся к комнате, в которой уже царила атмосфера лёгкой алкогольной невесомости. Ремус задержался на полшага – ему не терпелось увидеть реакцию. Хотел доказать тому, кого мы не будем называть, что он не всесильный. – Эээ… привет, – протянул Гидеон, появляясь в проёме. Его голос прозвучал дружелюбно, но с лёгкой неуверенностью – ровно настолько, чтобы не выглядеть неуверенным лохом или, наоборот, альфсамцом. Три пары глаз уставились на него с интересом. – А ты… – Лили приподняла бровь, глядя на незнакомца поверх чашки. – Кто? Мы ничего не заказывали. – Я… эм… – Гидеон на секунду потерял лицо под изучающе-осуждающим взглядом изумрудных глаз, однако быстро включился обратно, как будто вспомнил текст. – Я с Ремусом учусь. На маркетинговой коммуникации. Он сказал, у него есть учебник. Я заскочил его забрать. Наверное, я не вовремя, да? «Нормальный такой учебник», – подумала Лили, окидывая взглядом гостя с ног до головы. Высокий, улыбчивый, в джемпере цвета тёмного винограда и джинсах, слишком хорошо подобранных для простой прогулки за учебными материалами. Слишком ухожен. Слишком... правильный. Но главное – слишком удачно подвернулся. – Внезапно, – сухо отозвалась она, переводя взгляд на Ремуса, который в этот момент появлялся следом с самым невинным выражением на веснушчатом лице. Переведя взгляд на насторожённое лицо Лили, ему стало немного не по себе. – Ну да, – неловко развёл руками он. – Он как раз был у нас на районе. Я подумал, что без проблем могу отдать ему учебник сейчас. – Да, именно так всё и произошло, Ремус Люпин, – протянула Лили, но всё же подвинулась, освобождая место на полу. Мэри приподнялась на локтях и окинула новоприбывшего взглядом, который можно было бы расценить как "внимательный", но Ремус знал этот взгляд лучше. Это был тот самый первый скан: "угроза/не угроза", "интересно/не очень", "потанцуем/нет". Её внутренняя система оценки была отточена и эффективна, как таможня в Хитроу. И сейчас быстрое сканирование выдало... заинтересованность. – Гидеон, да? – спросила она, слегка улыбаясь. Красный лак на её ногтях казался ещё ярче на фоне полумрака. – Ага, – кивнул он, устраиваясь на полу рядом с ковром, соблюдая вежливую дистанцию с рыжеволосой валькирией. – Мы с Ремом вместе страдаем на маркетинге. Чаще всего в прямом смысле этого слова. – Ммм, страдальцы – мой любимый тип мужчин, – промурлыкала Мэри, допивая из кружки и жестом протягивая ему следующую. – Вино? Ремус сделал над собой нечеловеческое усилие и не застонал вслух. Всё шло в точности, как он и ожидал. Подвыпившая Мэри и флирт – беспроигрышная комбинация, созданная на небесах. Боже, храни королеву. Гидеон принял кружку, поблагодарив собеседницу, они чокнулись – и всё. Механизм был запущен. Осталось только наблюдать, как шестерёнки медленно, но уверенно закручиваются. Марлин переключила музыку, выбрав что-то из ретро для танцев, начиная марафон с Real Love Baby. Ремус попытался углубиться в экран телефона, чтобы хоть как-то отвлечься от прожигающего взгляда лучшей подруги. Каким бы гениальным планом это ни было, ему было стыдно. А Эванс только больше этому способствовала. Мэри не ребёнок, за которого можно принимать решения. Она не заслуживала того, что за её спиной друг соорудил искусственно созданный план, отобрав актёра из разных претендентов. Но если выбирать из двух зол, он всё равно предпочёл бы мириться со своей совестью, чем с осознанием, что Блэк снова затащит его подругу в койку, чтобы насолить ему за отказ. Примерно через сорок минут (время, достаточное, чтобы открыть очередную бутылку вина, удивившись, насколько оно кислое, и сварить из него глинтвейн), Гидеон и Мэри уже сидели рядом на матрасе, оперевшись спинами на стену, что-то обсуждая явно флиртуя через предложение. Тела их были чуть наклонены друг к другу, движения – свободные, речь – непрерывная. И тут, как по расписанию, плейлист снова сделал поворот не туда – заиграла старая песня из личной коллекции Люпина. Снова Билли Джоэл. На этот раз легендарная Vienna – мелодия про упущенное время, про тех, кто торопится жить. Мэри, смеясь над очередной шуткой со стороны кучерявого парня, неожиданно вслушивается в ритм общеизвестной песни, продолжая разговор уже в совсем другом ключе: – Ты знаешь, я всегда хотела научиться танцевать так, как в старых фильмах. Там, где руки вот тут, шаги вот так... – она показывает, болтая ногами, забыв, что сидит в юбке. – Но у меня всё время выходит совсем не так, как в «Грязных танцах». Я совершенно безнадёжна. – Ну, можем попробовать, – невозмутимо предлагает Гидеон, вставая. И подаёт ей руку. Вся оставшаяся компания в небольшой неловкости замирает, стараясь подарить этим двоим немного личного пространства, насколько это возможно в комнате, наполненной людьми. Они танцуют. Медленно. Неуклюже, но с каким-то искренним кайфом. Лили украдкой смотрит на Рема, но ничего не говорит. Только сильнее поджимает алые губы. И когда казалось, что всё проходит идеально и план по отвлечению внимания сработал как по маслу, происходит это. Звонок. Мэри резко оборачивается, будто вернувшись назад из своего прекрасного состояния лёгкогорючего опьянения, и истерически начинает оглядывать все поверхности в поисках источника звука. Телефон был найден в сумке. Она не теряет ни секунды на лишние движения, с ужасом глядя на время на экране, и принимает звонок. Ремус ловит на себе извиняющийся взгляд Гидеона. Ну вот и всё. – Привет... – Мэри резко вскидывает свой розовый айфон, не теряя ни секунды драгоценного времени. Голос её почти детский, чуть выше обычного – тот самый показатель, что она нервничает или флиртует, а, возможно, и то и другое одновременно. – Да, я просто... мы с девчонками немного задержались. Сейчас уже выходим. Задержались. Как будто они пудрили носики, а не распивали виноградное поило, танцуя в обнимку с незнакомцем. Ремус чувствует, как в груди начинает покалывать – стыд, как цунами, подкатывает к горлу. Ты действительно думал, что можешь выиграть в эту игру, Ремус Люпин? Такой неудачник, как ты, который ничего не может сделать правильно. От его "плана", который не принёс абсолютно ничего, образовалось только больше проблем: как оправдаться перед Лили? Что, если Гидеону искренне понравилась Мэри? Это то, что он ненавидел больше всего – быть умным, думать, что знает, как будет лучше, и всё равно портить всё в ноль. – Я... быстро переоденусь. Да, минут десять. Угу. Конечно. Она кладёт трубку. Воздух в комнате меняется – будто кто-то открыл морозное окно. – Это был... – начинает Лили, но не успевает закончить. Мэри поднимается, всё ещё истерично улыбаясь, начиная в попыхах собирать в сумку всё своё имущество. Её голос звучит бодро, неестественно громко: – У Сириуса... эээ... вечеринка, как мы могли забыть о времени. Но он сказал, что всё ещё в силе. Гидеон, к его чести, даже не пытается выглядеть обиженным. Он просто кивает и тихо говорит: – Конечно. Бывает. Мэри уходит в ванную. Дверь хлопает мягко, но звенит, как выстрел Ремусу прямо в шрамированный лоб. Люпин встаёт. Он направляется к своему телефону, который служил колонкой последние три часа, но сейчас разрывается в бесконечной вибрации. Конечно, он уже знает, кто это. Ремусу ничего не остаётся, кроме как уйти на балкон, подставляя волосы под ледяной ветер октября и принимая своё поражение. Неизвестный номер. Он смотрит на экран и делает секундную паузу, прежде чем ответить на этот грёбаный звонок. – Чего ты хочешь, Сервантос? – голос хрипит от злости. – Воу, а где же моё приветствие? Как дела, милый? Я скучал?.. – голос Сириуса звучит торжествующе, этот придурок прекрасно знает, что делает. – Знаешь, как приятно снова услышать твой голос, Лунатик. Ремус молчит. Он не собирается давать ему то, чего тот хочет. Сириус продолжает, уже более серьёзно: – Одно свидание. Одно. И я отстану от Мэри. Навсегда. Не трону. Не подойду ближе, чем на десять метров. – Ты – просто... кретин, Блэк. – Разумеется, ты не первый и не последний, кто мне это сказал, – честно отвечает Сириус. – Но я держу свои обещания – одно свидание. И всё. Тишина. Только ветер играет со старыми разбитыми горшками у ног. Ремус закрывает глаза. Он не хочет соглашаться. Он никогда не хотел. И думал, что не будет. Но он не может дать Сириусу ещё один рычаг давления. Он не позволит ему сделать больно Мэри – не снова. – Напиши мне день и время, – говорит он сквозь зубы. – Одно свидание. На том конце провода – тихий, торжествующий вздох. – Вот и славно. Ты сделал правильный выбор, и ты не пожалеешь, Лунатик. Ремус сбрасывает звонок. Он не хочет слышать самодовольство этого петуха ни секунды дольше. Юноша стоит ещё пару минут, глядя на улицу. Его тело дрожит, но не от холода. Он чувствует, как то, что он только что сделал, затягивает его в пучину обмана ещё глубже. Но у него не было выбора. Он защищает своего друга. Хотя самому в это уже сложно поверить. Сделав ещё с десяток глубоких вздохов, он возвращается в комнату. Мэри сидит на кровати. Уже в пальто. Уже с яркими румянами, обновлёнными на щеках, но без блеска в глазах. – Всё отменилось, – говорит она. – Написал, что предки пришли. Вечеринки не будет. Ремус кивает. Он не знает, что сказать. Она встаёт и идёт в ванную. Дверь за ней закрывается. А все в комнате остаются в неловкой тишине.