История полная скорби, вылившаяся в одержимость и желание отомстить

Что такое скорбь? Как ее описать так, чтобы человек, ни разу не столкнувшийся с этим чувством, понял? Огромное и не похожее ни на что, разное для каждого пережившего или переживающего ее прямо сейчас, затапливающее эмоциями или же выжигающее любой намек на них, нечто. Скорбь настолько разная, настолько глубокое и тяжелое понятие, что называть ее просто тоской по умершему – абсурд. Если бы Джиюн доверили писать словарик, она бы просто разрисовала поле черным. Именно так она могла описать свою скорбь – поглощающий мрак, оставшийся после смерти сестры, непонимание того, что делать дальше и пугающее отрицание произошедшего. Сотни чувств: от ярости до грусти и какого истерического смеха. Сотни мыслей: от «что делать дальше» до «это все неправда, Союн жива». И как это можно уместить в емкое предложение на десять слов? Джиюн безусловно помнила тот момент: холодное тело сестры, безжизненные карие глаза, смотрящие куда-то наверх, избегающие взгляда каждый раз, стоит этой дурочке что-то натворить, и искусанные губы, на которых точно еще оставались капли крови из ранок. Что тогда чувствовала Джиюн? Она не помнит ничего, кроме собственного громкого смеха. «Эй. Это глупая шутка. Вставай. Вставай. Вставай. Вставай. Вставай. Вставай. Вставай. Вставай. Вставай. Вставай. Вставай. Вставай. Вставай. Вставай. Вставай. Вставай. Вставай. Вставай. Вставай. Вставай. Вставай. Вставай. Вставай. Вставай. Вставай. Вставай. Вставай. Вставай. Вставай. Вставай. Вставай. Вставай. Вставай. Вставай. Вставай. Вставай. Вставай. Вставай. Вставай. Вставай. Вставай. Вставай. Вставай. Вставай. Вставай. Вставай. Вставай. Вставай. Вставай. Вставай. Вставай. Вставай. Вставай. Вставай. Вставай. Вставай. Вставай. Вставай. Вставай. Вставай. Вставай. Вставай. Вставай. Вставай. Вставай. Вставай. Вставай. Вставай. Вставай. Вставай. Вставай. Вставай. Вставай. Вставай. Вставай. Вставай. Вставай. Вставай. Вставай. Вставай. Вставай. Вставай. Вставай. Вставай. Вставай. Вставай. Вставай. Вставай. Вставай. Вставай. Вставай. Вставай. Вставай. ВСТАВАЙ, ХОН СОЮН!» Как смех превратился в истерику, как Джиюн вкалывали успокоительное врачи, прибывшие на вызов, как Госпожа Пак придерживала ее легкое тело, уводя куда-то на ватных ногах - все это девушка не помнила. А потом стало пусто. Из агентства забирали родители, словно провинившуюся школьницу. Джиюн вдруг вспомнила глупый эпизод в младшей школе, когда Союн разбила голову, сбегая по лестнице наверх и неаккуратно оступившись на последней ступеньке. Вкус бананового молока почувствовался во рту. Джиюн тогда его пролила, уносясь за сестренкой вниз и выкрикивая однокласснице, чтобы та звала учителей. В тот раз ее тоже забирали родители с испуганными выражениями лиц. Только тогда рядом сидела забинтованная Союн, поедающая шоколадный батончик так, будто минутами ранее она не истекала кровью в кабинете медсестры. Родители ничего не говорили. Может они были в шоке и не осознали произошедшего, а может горе сковало их горло, не разрешая вымолвить хоть слово такой похожей на их Союн дочери. Возможно ли, что им было попросту больно быть тут с Джиюн – копией Союн? Папа взял под руки, поднимая. Мама кланялась Госпоже Пак и благодарила за что-то. Джиюн не понимала, за что можно было поблагодарить менеджерку, она не могла вспомнить, что же такого эта женщина успела сделать. Но попросить маму не делать благодарственных поклонов просто не могла. Почему? Она не знала. Но не могла. Родители с дочкой под руки вышли из тихого кабинета и оказались в месте, наполненном людьми. Словно камеры-роботы с одного из шоу, в котором довелось участвовать «Сиренам», они следили за каждым шагом, жадно разглядывали лица потерявших любимого родственника людей, шедших по холодному коридору агентства. Директор подошел к ним незаметно, принялся выражать соболезнования и говорить что-то о похоронах и том, как и где их надо провести. Джиюн тошнило от его голоса, его слов, его лица. Как он может вот так… говорить об их Союн? Так, словно ее смерть была чем-то несущественным, легким, чем-то, что можно было так легко похоронить под метрами сырой земли! - Привет. – тихий голос раздался над ухом. Джиюн повернула голову, сталкиваясь с красными и опухшими глазами… кажется… Кастиэля – друга Союн? Его нижняя половина лица была скрыта за маской, кепка накрывала верхнюю тенью. Лишь хриплый голос и яркие глаза выдавали личность подошедшего. Джиюн постаралась набрать в грудь воздуха и ответить, хотя говорить с кем-либо кроме идиотки-сестры не хотелось – она все еще глупо верила, что Союн жива. Однако из горла вырвался лишь неразборчивый шепот. - Уйди. – прошипела она. Однако злости или ярости в ее голосе не было. Лишь усталость и просьба оставить ее. Молодой человек заторможено кивнул и исчез. Джиюн же обернулась на директора, в этот раз предлагающего оплатить похороны. Девушка почувствовала новый приступ тошноты и похлопала маму по бедру, привлекая внимание к своему состоянию. Замершая статуей женщина перевела взгляд мутных глаз к дочери и сжала плечо мужа. - Я задержал вас, идите-идите. Мы должны будем встретиться позже. Пожалуйста, держите в курсе новостей. Отец кивнул и повел своих женщин к выходу на парковку. Он один, казалось, держался лучше них всех. Салон автомобиля встретил удушливым теплом и духами Союн, которые, казалось, она намеренно разлила где-то в салоне, дабы оставить свой след. Джиюн почувствовала, как к горлу подбирается что-то маслянистое. Стоило машине тронуться, как девушка закричала: - Остановись! Остановись! Отец! Машина остановилась резко, с толчком. Оба родителя повернулись в сторону дочери, которая сильно ударилась головой о спинку сидения перед собой. Джиюн открыла дверь, не замечая капающей с носа крови и выбежала, тут же выблевывая смесь воды и лекарств под чью-то мирно стоящую машину. Мама поспешила следом за дочерью и накрыла ее спину ладонью, похлопывая, а пальцами второй перехватывая все еще уложенные перед концертом волосы. Джиюн чувствовала, как склизкий маслянистый привкус распространяется не только во рту и гортани, но и по всему телу, заставляя исторгать из себя все: в какой-то момент кровь скатывалась не только с аккуратного носика, но и изо рта, вместе с мешаниной. Запах духов сестры впитался в салон машины, в родителей, в саму Джиюн. Он маслом оседал в теле, вызывая рвоту. Непрерывную, желающую вытеснить все: эмоции, воспоминания, осознание, принятие. Словно можно было выблевать собственные чувства и мысли. К ним подбежали охранники и Госпожа Пак. Судя по шедшим за ней Ёной и Арией, она собиралась отправить их в общежитие отдыхать. Менеджер что-то громко принялась говорить в телефон, мемберки кричали и плакали за ее спиной, не выдерживая. Все стало напоминать выступление цирка, записанное на мобильный телефон с плохой камерой и прокручиваемое на 2х скорости. Одно оставалось неизменным: аромат духов погибшей сестры. Больница встретила запахом хлорки и лекарств. Джиюн смотрела в потолок с отсутствующим выражением лица. Неторопливо падали капли в капельнице, тихо разговаривали ведущие какого-то шоу, неприятно скрипел нож по шершавой поверхности яблока, которое чистила мама. Была ли она в таком состоянии из-за лекарств, или же смерть сестры убила все живое, что в Джиюн росло всю жизнь, догадаться было просто невозможно. Одно было ясно – привычная жизнь навсегда закончилась, стоило Союн умереть. Дни в больнице текли медленно, четверо суток превратились в столько же месяцев, но девушка не жаловалась. Лежать в тихой палате было намного лучше, чем отбиваться от репортеров и ярости нетизен, требующих каких-то ответов, правды, которую, как они думали, от них все упорно скрывали. Будто им было недостаточно уже того, что Союн умерла, и обязательно надо было копаться в этом, мешать с грязью все, что было и не было связано. Глупые теории, протесты у здания агентства – все это было до мучительного громко. А то, чего сейчас хотела Джиюн - тишина и покой. Похоронами занимались родители. Все, что требовалось от Джиюн – быть хорошей скорбящей сестрой для всех вокруг, доказать, что она грустит, что опечалена смертью своей близняшки, устроить настоящее представление для родственников, жадных до сплетен знакомых, приглашенных в поминальный зал. Джиюн коснулась пальцами мягкой ткани ханбока. Черный. Всего месяц назад она также касалась мягкой ткани традиционного наряда, но приятного белого цвета. На ней в тот день уже была надета чхима яркого розового цвета, а грудь скрыта за расшитым топом. Джиюн улыбнулась, подняла чогори и хотела уже закончить с одеванием, когда в ее комнату вошла сестра, уже собранная, конечно. «Джиюн-а, ты до сих пор не собралась?» Что тогда ответила ей Джиюн? Она не помнила, собственные слова стерлись из памяти, словно во время съемки сломался микрофон и ее звук не записался. Союн подошла ближе и перехватила блузу, помогая сестре одеться. Стоило закончить, как близняшка тут же повисла на ее плечах, укладывая туда и руки, и голову. И вновь слова Джиюн пропали, исчезли. Остался лишь мягкий смех сестренки, ее тепло и запах духов. Словно сама Джиюн была Союн, настолько сестра впиталась в нее, будто она была здесь. Будто умерла на самом деле сама Джиюн, а Союн – вот она – стоит и смотрит на черный ханбок. Мама появилась позади тенью. Женщина с каждым днем угасала все сильнее и сильнее, сейчас она была бледнее ставшего обыденным. Ее карие глаза были полны слез, которые лишь напрасно грозились сорваться в догонялки по щекам: кто же быстрее спрыгнет с кожи и разобьется о пол? - Одевайся. Я помогу. – прошептала женщина и сняла с вешалки первый элемент наряда. Джиюн вдруг качнула головой. - Да бред. – прошептала она. – Да бред это все. Мама промолчала. Может, она просто устала, а может и сама думала о том же. Как человек может вот так просто исчезнуть? Разве такое возможно? Еще неделю назад они с Союн обсуждали предстоящую вечеринку в честь дня рождения. А теперь одной из них нет. Ее не существует. Осталось только тело. Тело, которое никогда не сможет улыбнуться своими пухлыми губами, голосовые связки, что не издадут больше громкого звонкого смеха, похожего на крики чайки, когда Союн забывалась. Это лишь груда мяса с костями. Не больше. Не меньше. Только оболочка, которой суждено сгнить под землей. Джиюн осела на пол и скрыла лицо за ладонями. Да как она вообще может жить дальше? Они родились вместе, они росли вместе, они были единым целым, поддержкой и опорой друг друга, так как ей дальше без Союн? Разве возможно дышать без одного легкого? Разве можно без половины себя вообще существовать? Мама опустилась на колени и обняла дочь. Она не говорила ничего, только обнимала дрожащую девушку, словно это могло бы помочь, будто это было куда ценнее слов. Джиюн громко взревела в объятиях матери. - К-как м-мне д-дальше-е-е? – задыхаясь от слез в горле, икала девушка. – Он-на ж-же ч-часть м-меня. Госпожа Хон ничего не ответила, продолжая также гладить дочь. Она тоже потеряла Союн. Потеряла ребенка, не уберегла ее, не помогла. Она могла бы плакать сейчас тоже, царапать ногтями плечи Джиюн и реветь. Но женщина прекрасно понимала, что ее вторая дочь сейчас уничтожена. Госпожа – взрослый человек, проживший уже большую часть жизни. Она примет смерть ребенка, смирится с ней. А Джиюн еще ребенок, она не так давно закончила школу, ей понять и принять будет непросто. Каждое неверное слово способно добить ее, заставить петлять по тем же коридорам мыслей, что привели их Союн к такому ужасному выбору. Да, Госпожа Хон потеряла дочь. Но она не была готова отпустить еще и вторую, утратить ее также безвозвратно, как произошло с ее бедной Союн. Поэтому она сделает все, чтобы ребенок в ее руках знал, что его родители всегда рядом, что любят его и понимают горе, в котором тот утонул. Джиюн успокоилась также быстро, как и расплакалась. Истерика уступила место безмолвной бездне душевной пустоты. Девушка так и осталась сидеть на полу и смотреть на стену, словно там было нечто удивительное, поражающее воображение. На деле же, она только и могла смотреть туда, отходя от шторма, пронесшегося внутри нее. Время неумолимо бежало. Им пора было выдвигаться. Джиюн встала и подала ладонь матери. Хотя, признаться честно, это было глупое решение: ее тело дрожало, несколько дней голода и стресса оказывали свое пагубное влияние – навряд ли девушка сможет помочь подняться матери. Госпожа Хон, судя по всему, тоже это понимала. Она встала самостоятельно и тут же двинулась к вешалкам, чтобы, наконец, закончить с одеждой дочери. Джиюн послушно принялась натягивать на себя слои одежды: легкого кроя короткие брюки, нижнее платье, чхима и чогори. Затем ее волосы уложили в строгую прическу так, чтобы ни один волосок не посмел вылезти во время церемонии. И под конец ее руку украсила белоснежная повязка. Мама сжала плечи дочери и коснулась пучка ее волос в дрожащем поцелуе. - Пойдем. – сипло прошептала женщина. Джиюн не кивнула, не ответила. Она лишь встала и марионеткой зашагала за матерью. Отец ждал их в коридоре больницы, параллельно разговаривая с человеком, что будет следить за исполнением похоронных ритуалов. Все вместе они двинулись к поминальному залу под неприятные жидкие взгляды персонала и редких пациентов, гуляющих по зданию. Внутри поминального зала пахло… цветами. Джиюн даже принюхалась. Она не была на похоронах, но думала, что там воняет благовониями и алкоголем с едой. Однако на деле тут пахло цветами. Не смертью, не горем. Цветами. Церемония началась. А Джиюн отключилась. Это же все такой бред. Как ее Союн вообще могла умереть? Нет. Как она могла покончить с собой? Это же бред. У нее не было никаких проблем! А если бы были, то она пришла бы к своей сестре. Но никогда не сделала бы что-то эгоистичное, ни за что бы не пошла на самоубийство. Союн не такая. Союн не такая. Союн не доверяла Джиюн? Джиюн не спасла Союн? Это все ее вина? - Милая, отойди поесть, а я посижу здесь. Голос матери отдался эхом в голове. Девушка безжизненно посмотрела на нее тупым взглядом. - Все… закончилось? – тихо спросила дочка. Женщина кивнула. - Пришли твои знакомые, они там, кушают. – она указала на зал со столиками. – Пойди, поздоровайся и поешь. Ты ведь нормально не питалась. Джиюн моргнула. - Нет. Ты иди. А я после. Госпожа открыла рот, но ее отвлекла какая-то знакомая, уточняющая что-то. Мать вздохнула и сжала ладони дочери. - Я быстро. Потом ты сходишь поесть. Джиюн кивнула, провожая взглядом матушку. И вновь погрузилась в собственные мысли. Но… о чем она думала? Девушка постаралась вспомнить, что же так вывело ее из реальности, что она пропустила все обряды. Однако вспомнить так и не смогла. Вместо этого в голову лезли воспоминания. «Джиюн-а!» Союн, как и всегда, была слишком громкой. «Ты не можешь бесконечно заниматься!» Ответ Джиюн потонул где-то в шипении работающего кондиционера. «Ты и так была в десятке лучших на промежуточных! Почему бы тебе не уделить мне немного времени и не сходить на прослушивание?» Звук перелистывания страниц заглушил голос Джиюн. «Ну пожалуйста! Разве не будет здорово, если мы дебютируем, как айдолы? Только представь, Хон Союн и Хон Джиюн – дуэт близняшек покоряет Корею!» В этот раз Джиюн перебила сама Союн. «Я не выдержу, если не исполню мечту. А мечта – быть всегда вместе с моей Джиюн-а!» Остались ли они вместе в конечном итоге? Нет. Потому что Союн выбрала смерть. Предательница. - Джиюн-щи. Девушку во второй раз вырвали из потока размышлений. В этот раз нарушителем оказался… Сонхва? Джиюн засобиралась встать для легкого поклона старшему коллеге, но тот положил руку на плечо девушки и покачал головой: - Не стоит. - Сонбэ, здравствуйте. – выдавила из себя Джиюн. Сонхва осторожно улыбнулся и несколько раз кивнул. Он все еще не убрал руку с плеча девушки, однако в этот раз ладонь не давила, но легко сжимала в поддерживающем жесте. - Джиюн-щи. - начал айдол, но быстро смолк, будто бы давясь собственными словами, которые планировал произнести. Джиюн положила свою ладонь на его и аккуратно убрала ее со своего плеча. Затем встала и таки поклонилась старшему. Далось это ужасно тяжело. Ноги свело судорогой от пребывания в одной позе без движения, голова закружилась из-за резкого подъема. Девушка завалилась назад, угрожая упасть на цветы, но Сонхва поймал ее и осторожно, так, чтобы между ними было расстояние, потянул на себя. - Спасибо. – поблагодарила Джиюн. Сонхва поджал губы. Он нехотя отпустил хубэ и потянулся к карману своего черного пиджака. Оттуда он достал конверт с деньгами и осторожно вложил в ладони айдолки. Джиюн кивнула, тупо глядя на вещь в своих руках. - Это от нас с ребятами. Мы все соболезнуем утрате. Хон Джиюн кивнула еще раз, все еще глупо смотря на конверт в своих руках. Зачем ей деньги? Зачем ей деньги? Для чего? Союн мертва. Какой смысл в деньгах? - Здравствуйте. – голос отца разрезал образовавшуюся тишину. - Здравствуйте. – Сонхва поклонился старшему. – Соболезную вашей утрате. Мы с Союн и Джиюн из одного агентства. - Знаю. – ответил мужчина, а затем указал кивком головы на другой зал. – Проходи. Сонхва удалился, за ним двинулось еще три фигуры: низенькая женщина – менеджер группы – и двое участников. Джиюн заметила их всех только сейчас. Конечно, она не была удивлена увидеть их тут, как и не злилась на то, что они не высказали ей соболезнований. Все, чего хотела девушка – заснуть и не проснуться. Отец коснулся ее плеча. - Вернешься в палату? Джиюн покачала головой. - Останусь тут. Вы с мамой все организовали, я же хочу помочь хотя бы так. - Ты не обязана. – теплая родительская ладонь накрыла ее макушку. – Просто пойди и отдохни. Я же вижу, что ты с трудом стоишь на ногах. Джиюн вздохнула и покачала головой. Если она вернется в палату, то что подумает о ней Союн, когда придет в зал, для того, чтобы объявить, что произошла ошибка? Кто будет злиться и выскажет Джиюн яростные претензии о том, как это Хон Джиюн совершенно глупо дала себя обмануть и поверила в то, что тело рядом – ее Союн? Еще чуть-чуть, и это обязательно произойдет. Отец сдался – сил на спор с девушкой у него не осталось. Он оставил дочь, чтобы решить какие-то организационные вопросы о завтрашнем дне. Джиюн снова осталась одна. Только теперь ее взгляд был прикован ко входу. Полная ожидания появления собственной сестры, Джиюн постаралась придумать, как ответить на претензии близняшки. «Я сразу поняла, что это не ты, Союн-а.» Или «Как я могла перепутать тебя с кем-то, Союн-а?» Дверь дернулась. Джиюн устремила взгляд на зашедшую девушку в маске и кепке. Хон невольно подорвалась с колен, на которые ранее присела. Однако зашедшая сняла маскировку, показались плохо расчесанные высветленные волосы и лицо, совершенно не похожее на Союн. Это была солистка из их агентства – Миён. Джиюн встала, чтобы поприветствовать девушку, однако та поспешно обернулась на человека за ней. Тот тоже снял такие же маску и кепку, являя уставшее серое лицо. Кастиэль и Миён пошагали к алтарю, поклонились и только потом подошли к Джиюн, протягивая конверт. Они оба выглядели плохо. Волосы Миён словно не мылись несколько дней, что уж говорить о банальном расчесывании. Они спутались, неотесанно забранные в низкий хвост. Спутник солистки не уступал, выглядя таким же усохшим и растрепанным. Они оба ничего не сказали Джиюн, хотя попытку предприняли, раскрыв рты. Однако голоса выдавить не смогли. Миён отвернулась от Джиюн со странным выражением лица и стремительно направилась прочь из поминального зала. Ноги ее подвели также, как Джиюн некоторое время назад. Миён упала, позорно ударяясь лбом о пол в зале. Кастиэль поспешил к подруге и помог ей подняться. Вместе они скрылись, словно их и не было здесь изначально. Будто бы они и не приходили, чтобы проститься с подругой. Что же почувствовала Джиюн? Ярость. Ослепляющее горячее чувство внутри топило горе. Девушка вдруг разозлилась. Как они – друзья ее Союн – могли заявиться под вечер в похоронный зал, всучить деньги и, устроив шоу, сбежать? Разве это то уважение, которое заслуживала Союн от них? Пришли только, чтобы показаться всем. Мерзкие. Джиюн сжала конверт с деньгами и пошагал в сторону урны. - От вас мы денег не примем. – прошипела девушка и выкинула конверт в урну с мусором. Возможно, она переборщила и излишне драматизировала ситуацию, а может все было именно так, как она сама себе надумала под воздействием разочарования от медленного понимания того, что Союн умерла. Джиюн осела на пол. Больше сил не хватало. Она больше не была способна на даже самое малейшее движение. Хотелось раствориться в запахе цветов вокруг и просто пропасть. Пропасть туда же, где скрылась ее близняшка. Ее Союн. Ей снился странный теплый сон. Она в мягком свитере сидела на кремовом диване, поджав под себя одну ногу, а второй свободно болтая. Руки обжигала кружка с ароматным чаем. На фоне крутился ост из какой-то дорамы, скорее всего и какая-то дорама там тоже крутилась, однако девушка не смотрела на экран телевизора. - Почему не смотришь? Это же дорама с твоим участием. Разве не интересно? Джиюн пожала плечами. - Я же учила сценарий наизусть. Все сюжетные повороты знаю. Союн показалась в поле зрения в таком же свитере крупной вязки, прикрывающий ее бедра. Девушка села рядом и перехватила остывающий чай, ожидавший ее на столике рядом. - Это неправильно, Джиюн-а. – покачала сестра головой. – Ты поступаешь неправильно. Джиюн нахмурилась, стараясь понять слова сестры. Однако они раздавались с таким громких эхом, что, как бы девушка не пыталась, различить их не могла. - Что ты сказала? Союн только улыбнулась и стукнула свою чашку о кружку сестры. - Живи своей жизнью. Я свою уже прожила. Громкий звон фарфора затопил пространство. Джиюн уронила кружку на диван и накрыла уши руками, жмурясь от боли. Когда шум стих, пропала и Союн. Джиюн открыла глаза в больничной палате. Союн умерла.