История полная скорби, вылившаяся в одержимость и желание отомстить

Всегда ли было так сложно дышать? Джиюн помнила зиму, когда было холодно настолько, что дышать было просто-напросто больно. Морозный воздух царапал горло, легкие, пробирался глубже, оседая где-то внутри сначала ангиной, а после и бронхитом. В тот год близняшки почти не посещали школу, не вылезая из больничной палаты. По счетам семьи такое ударило знатно конечно, но и позволить дочкам с серьезными диагнозами вернуться домой родители никак не могли. Палата была общая. Джиюн тогда принялась много читать, а Союн целыми днями сидела на оконной раме и смотрела вниз, на гуляющих по заснеженным улицам людей. Девочка зло стукнула маленьким кулачком и тут же закашлялась. - Перестань страдать ерундой. – пародируя интонацию взрослых, отчитала сестру Джиюн. - Но это нечестно! Я хочу поиграть в снежки! Родители обещали вывезти на каникулах в Ёнпхен. Мы могли бы сейчас кататься на лыжах, а не сидеть в этой палате! Союн часто вела себя так. Хотя она и была ответственной близняшкой в их дуэте, здравомыслящей всегда оставалась Джиюн. Так что объяснять, что это они сами виноваты в таком своем положении, было бы бесполезно. Союн найдет, чем перекрыть аргументы. - Если бы ты не потянула меня в снегопад лепить снеговиков, то мы бы не оказались в палате. – все же решила уколоть Джиюн, когда ее сестра снова обиженно стукнула кулачком по стеклу. - Так ведь тепло было! И мы были одеты по погоде! - Зимой в куртках ходят, а не свитерах! - Так ты тоже выбежала в свитере, хотя могла одеться! - Ты мне не дала, сразу потащила на улицу, что я могла сделать?! Девочки надули опавшие из-за болезни щеки и отвернулись друг от друга. Очередная ссора. Потом они, конечно, помирятся. Их скандалы никогда не длились долго, часто они мирились уже через пять минут. Тот раз не стал исключением. Но тогда, все же, дышать было намного легче, чем сейчас – пришла к такому выводу Джиюн, упирая взгляд в небо – хотя они и ссорились постоянно, но все же… Да, с бронхитом жить было проще, чем со смертью Союн. Джиюн глубоко вдохнула воздух, пропитанный дождем, опавшими листьями и холодом приближающейся зимы. Похороны закончились неделю назад. Джиюн отпускали лишь на самые важные части, сразу же уводя обратно в палату, потому что она была в откровенно хреновом состоянии. Сказывался ли так стресс, или же доведенный диетами и тренировками организм просто не смог выдержать нового потрясения и сдался, точно девушка не знала. Она лишь послушно – отчасти из-за огромной дозы успокоительных в крови – брела за своей сиделкой в палату или из палаты. В день, когда Джиюн наконец выписали, тучи гурьбой собрались на небе низко-низко, так, чтобы коснуться вершин стеклянных небоскребов. Девушка была в теплом пальто, что спадало с ее исхудавших костлявых плеч. Родители где-то позади разговаривали с сиделкой у входа в здание больницы, а девушка просто ловила ветер мертвенно-бледной кожей, позволяла ласкать свои щеки, успокаивать те чувства, что сжирали изнутри ежесекундно. В машине больше не пахло Союн. Там вообще ничем не пахло. А может Джиюн просто больше не могла чувствовать запахи? Или же девушка и вовсе осталась способна улавливать лишь аромат духов сестры? Мысли заполняли голову, словно свой рой пчелы. Они также немного беспорядочно носились внутри, подкидывая то воспоминание, то предположение, то иллюзию. И все это только делало больнее, уничтожая остатки выдержки. Джиюн ломалась настолько быстро, что не могла и подумать о спасении, о помощи. Дом встретил теплой тишиной. Когда-то Союн тут носилась на кухне, пытаясь приготовить шоколад на белый день. Она каждый год занималась этим, чтобы порадовать своих подруг подарком. Джиюн в такие дни сидела рядом и читала очередную книгу, но всегда незаметно наблюдала за суетливой близняшкой. Теперь же наблюдать стало не за кем. Союн умерла. Джиюн поспешно поднялась наверх. Рядом с ее спальней была спальня сестры. Девушка не знала, что родители сделали с комнатой Союн. Там ли ее плакаты? Остался ли этот творческий беспорядок? Ровным ли рядом висят парные с Джиюн вещи в шкафу? А ее шкатулка с собственноручно сделанными украшениями на месте? Или все это исчезло? Навсегда? Джиюн сжала деревянную ручку, но не потянула ее. Она лишь тупо стукнулась о дверь головой. Потом еще и еще. Будто это могло бы что-то поменять. Словно это работало также, как и с туфельками Дороти. Тук-тук, и Джиюн попадет туда же, куда сбежала ее близняшка. Но чуда не произошло. Магии тоже. Ничего не произошло. Союн мертва. Джиюн жива. Они находятся в разных мирах, плоскостях, измерениях. И отныне не встретятся очень долго. Если Джиюн не решит умереть в ближайшее время, естественно. Девушка опустилась на пол, подперев головой дверь в спальню сестры. Что будет с ней, если она умрет? Легче? А если нет? А если она не встретит Союн? А если Союн не захочет с ней встречаться? Да и, как это вообще умереть? Джиюн не понимала. Лишиться жизни из-за болезни, из-за другого человека, бедствия, природы, погоды, неудачи, собственной глупости – понимала. А вот как осознанно лишить себя жизни намеренно, собственными руками – нет. Это же абсурд. Люди живут, чтобы жить. Они просто не могут взять и лишь себя жизни «ну просто потому что». Когда это психическая болезнь – понятно. Но вот просто так? Разве это не бред? Где же хваленый инстинкт самосохранения? Почему не работает? Или же просто Союн была больна? Джиюн куснула ноготь на большом пальце и потянула. Тот легко поддался, отделяясь от пластины, быстро прячась во рту, острым кончиком утыкаясь в язык. Это невозможно. Союн и Джиюн доверяли друг другу самые ужасные мысли и секреты. Если бы близняшка чувствовала себя плохо, она бы рассказала об этом сестренке. Да и Джиюн не слепая. Она бы поняла, что что-то идет не так. Она не могла не заметить! И все же. Факт остается фактом. Союн умерла. И как бы Джиюн не старалась, какую бы удивительную историю не подкидывал ее мозг, Союн все еще была мертва, а ее живая сестра должна была учиться жить без нее. Вот так. Такова точка в этой истории. На следующий день позвонила Госпожа Пак. Джиюн могла бы и не ответить ей, потому что со дня смерти Союн телефон был выключен и заброшен куда-то на заднее сидение отца. Но мама нашла его и положила перед дочерью во время завтрака. И именно в этот самый момент раздалась мелодия звонка. Голос Госпожи Пак был уставшим. Джиюн лениво отложила палочки в сторону и нехотя ответила на ее приветствие. - Когда ты будешь готова вернуться? Эта женщина никогда с ними не церемонилась. Или будет точнее сказать, что она не давала своим подопечным спуска? За их весом и питанием следили, Госпожа лично покупала продукты в их общежитие, проверяла холодильник и спальни, выискивая снеки. Она также еще и отвечала за все гигиенические средства, лекарства, сопровождала на медицинские осмотры, знала медицинские карты лучше лечащих врачей. В ее железной хватке было тяжело свободно дышать. Но они справлялись. Благодаря Союн, которая находила подход к настолько строгой и непробиваемой женщине, как Госпожа Пак. - Я хочу взять рест на неопределенный срок. – прошептала девушка. – Не думаю, что смогу… что я смогу вернуться в ближайшее время. Госпожа Пак тяжело вздохнула. Но Джиюн не почувствовала вины или жалости. Возвращаться в общежитие, пропитанное Союн, в студию, где сестра буквально жила, в агентство, в коридорах которого отныне не будет слышно родного смеха, было невыносимо. Что и говорить о том, как ей вообще вести себя с фанатами? Выстраивать образ милой и смешной Луны, пока Хон Джиюн гниет изнутри? Она просто не справится. Не сможет. - Я поговорю с директором. – сдалась женщина. – Но не обещаю, что он даст вам много времени на перерыв. Будь готова вернуться в Сеул в следующем месяце. Джиюн вдруг ощутила что-то горячее внутри. - И смотреть, как выстроенная Союн репутация группы опускается вашими усилиями на самое дно? – вырвалось у девушки. Оба родителя за столом вздрогнули. – Если вернете нас в строй и дадите камбэк спустя два месяца после смерти Союн, то как к этому отнесутся фанаты? Диспач уже на следующий день опубликует грязную статью о том, что в группе были плохие отношения, и Сирены только рады избавиться от своего лидера! Лучше распустите нас, чем уничтожайте группу, в которую моя сестра вложила собственную жизнь! Ярость. И вновь это чувство, затапливающее тоску, но ласкающее скорбь. Джиюн понимала, что повышать голос на менеджерку, тем более, человека старшее и опытнее нее, было просто нельзя! Но ничего не могла с собой сделать. Она ведь прекрасно понимала, что любое неправильное действие приведет к распаду группы. Годы подготовки, диет, изматывающих тренировок, срывов, болезней – и все напрасно. Все глупо. Все усилия Союн будут так просто перечеркнуты поспешным камбэком. Госпожа Пак молчала. - Мне жаль, что я накричала на вас. – все же проговорила Джиюн, сникая под взглядами родителей. – Но не спишите. Я не готова вернуться. Не готовы фанаты. Дайте нам всем время прийти в себя. - Хорошо. – согласилась женщина. – Я позвоню после разговора с директором. Так вот и закончился разговор. Больше Джиюн не отвечала ни на какие звонки. Не могла или же не хотела, она не понимала. Просто ей казалось, что стоит поговорить с тем, кто знал Союн, услышать соболезнования, как какой-то мыльный пузырь над ее головой лопнет и пропустит холод окружающего мира внутрь. Так что, да. Джиюн просто игнорировала любого, кто хотел с ней связаться. Потому что могла. Потому что хотела. Без контактов с другими людьми, ее дни превратились во что-то серое и смазанное. Она просыпалась довольно рано, съедала меньше половины под внимательным взглядом матери, поднималась к себе, открывала какой-то книгу, читала, обедала такой же порцией, затем снова читала, ужинала, читала и ложилась спать. Все было так. Пока ей не приснился тот кошмар. Она также читала книгу, только за столом в столовой. Мама ворчала рядом, но ничего не предпринимала. Отец сидел напротив и листал новостную ленту на планшете, изредка зачитывая громкие заголовки жене. Спокойный завтрак. И тут. Входная дверь пикнула кодом. На пороге появилась мятая Союн с обиженным выражением лица. Джиюн замерла, как и родители, и недоверчиво смотрела на сестру. Союн скинула с себя старую куртку. Ее выражение лица было пропитано обидой. Жгучей такой, неприятной. Такую обиду не забыть, если однажды увидел. Она проникает внутрь тебя, задевает струны совести, играет на них всю оставшуюся жизнь, голоском напоминая о том, как неправильно ты поступил однажды. И Союн смотрела на них сейчас именно с такой обидой. Первой встала Джиюн. Книга полетела на пол, так как дрожащими руками девушка просто не смогла положить ее на стол, промазывая. - Союн? – прошептала девушка. - А кто же еще? – недовольно хмыкнула Союн. Джиюн сделала несколько шагов от стола и ринулась к близняшке, сбивая ее с ног. Она крепко обняла сестру, втягивая родной аромат духов, и прикрыла глаза, вдруг не сдерживая слез. - Ты жива? Жива? Джиюн нетерпеливо оттолкнула от себя сестру и внимательно ее осмотрела со всех сторон. - Нет, пришла в виде мертвеца. Сейчас съем ваши мозги. Джиюн недовольно надула губы. - Жива. – подтвердила Союн, сдавшись. Потом посмотрела на родителей. – Там что-то произошло, врачи все перепутали. Оказалось, что у меня слабое дыхание прослеживалось, и даже пульс был. В тот день еще одну девушку привезли, похожую на меня, она умерла, хотя думали, что она жива, спасти ее еще можно. Они посмотрели на нас, подумали, что таблички перепутали. Вот и поменяли. Я пришла в сознание какой-то Пак Чеен. Сказала им, что они ошиблись, врачи не поверили. Пришлось ждать, пока выпишут. Как только отпустили – я сразу домой. – Союн вдруг посмотрела на близняшку, хотя до этого внимательно смотрела только на родителей. – Как ты вообще могла перепутать меня с этой Пак Чеен? Вот она, связь близняшек да? Предательница, Хон Джиюн! Джиюн ничего не ответила на обвинения, только крепче обняла свою живую Союн. Родители оказались рядом незаметно и зажали дочерей в еще более крепких и жарких объятиях. Все вместе они долго-долго плакали и были настолько счастливы, что подобная нелепица произошла, что совсем забыли про время, про кашу на плите, про все на свете. Их Союн была жива. Джиюн живо забралась на второй этаж, слушая рассказ своей сестренки о том, как же она без денег добиралась до их дома, причитания, что теперь уйму времени надо будет восстанавливать все документы, счета, карты. Как Джиюн проснулась, она не помнит. Просто открыла глаза и все, голос Союн расспрашивающей о группе исчез. Осознание приходило медленно. Оно подкрадывалось тихими шагами, на цыпочках буквально, и ударило по голове чем-то тяжелым. Ударило с такой силой, что перед глазами звездочки замерцали, будто бы все это было глупым детским мультиком, а Джиюн всего лишь, бегающим за мышью, котом. Котом, который будет упорно гоняться за мышью, с каждым разом получая все больше и больше увечий. Котом, который все равно не сдастся. Тем, кто в конечном счете пострадает больше всех остальных персонажей. Джиюн вдохнула. Ну или попыталась это сделать. Ее легкие обожгло. Она постаралась вдохнуть порцию воздуха. Но не вышло. Еще. Еще. Еще. - ААААА! Джиюн сжала кулак и со всей имеющейся у нее силы ударила по груди. Словно она могла таким образом заставить свои легкие дышать. Будто сейчас должно было непременно стать лучше, легче. Горло обожгло вслед за легкими. С губ сорвался хрип. Джиюн беспрерывно стучала по груди, не сдерживая слез боли и обиды, стекающих на одеяло с измученного лица. Но ничего не помогало. Ничего не поможет. Не поможет. Не поможет. Союн умерла. Умерла. Джиюн сильнее стукнула по груди. Ее крик был громким, отрывистым и полным боли. Таким, какой мог издать лишь человек, испытывающий неимоверную боль. Она раскаленным металлом метила чистую кожу, раздирала ее, стараясь пробраться внутрь, чтобы и там уничтожить все. Разорвать в клочья остатки чувств. Просто замучить до смерти. Родители в спальне появились бесшумно. Оба в пижамах, испуганные внезапными криками из спальни дочери. Зрелище перед ними предстало столь ошеломляющее и ужасающее, что уже прожившую свою жизнь Госпожа и Господин Хон, замерли статуями. Джиюн сидела на кровати. Их малышка вдруг стала черной тенью, сливающейся с сумерками. Тенью, с губ которой порциями текли слюни, кровавыми дорожками портя легкую рубашку пижамы. Мертвенно-бледное лицо стало белее, прозрачнее. Словно горе растворяло их дочь изнутри с поражающей скоростью. Убивая, уничтожая ту малышку, которую они помнили и клялись сохранить и спасти. - Союн мертва! Мертва! – кричала Джиюн охрипшим голосом, продолжая разбавлять свои хрипы равномерным стуком по груди. Тук. Тук. Отец оттаял первым и поспешил схватить посиневший кулак. Мужчина обнял дочку, извергающую поток хрипов и неразборчивых криков. Ее легкое тело стало тонким, костлявым, и было таким горячим, будто агония внутри медленно овладевала не только сердцем, но и всей девушкой. Рыдающая, кричащая что-то в пустоту Джиюн продолжала дергать рукой, стараясь ударить себя в грудь. Она чувствовала, как сгорает изнутри. Все ее тело болело, звало на помощь, хотело стать холодным – потушить этот разгоревшийся пожар скорби и тоски, неверия и колючего осознания реальности. Союн умерла. Ее больше не будет никогда. Ее больше нет. Она не улыбнется, не споет, не закружит в танце. И не скажет, как любит ее, свою Джиюн. Девушка закусила губу, кажется, разрывая ее, лишь бы сдержать новый поток слез и боли. Но вместо этого расплакалась еще сильнее. Ее Союн умерла. Умерла. Умерла. Умерла. Умерла. Умерла. Умерла. Умерла. Умерла. Умерла. Умерла. Умерла. Умерла. Умерла. Умерла. Умерла. Умерла. Умерла. Умерла. Умерла. Умерла. Умерла. Умерла. Умерла. Умерла. Умерла. Умерла. Умерла. Умерла. Умерла. Умерла. Умерла. Умерла. Умерла. Умерла. Умерла. Умерла. Умерла. Умерла. Умерла. Умерла. Умерла. Умерла. Умерла. Вот так. Она умерла. Конец пьесе. Занавес. - Со-о-о-ю-ю-юн. – взвыла девушка, вжимаясь в тело отца, пропитывая его одежду кровью, соплями и слезами. Скорая приехала быстро. Врачи поднялись вслед за дрожащей Госпожой Хон в комнату к ревущей девушке. Оба доктора переглянулись, пугаясь представшей перед ними картины – истинное безумие, смешанное с тоской и поданное на блюде бесконечной, почти животной боли. Когда под действием вколотого лекарства Джиюн опала в руках отца, врачи предложили принести носилки. Однако мужчина покачал головой и ловко перехватил легкое тело ребенка своими руками. Вместе с женой они поспешили за врачами в карету скорой помощи. На свету лицо и грудь их дочери выглядели ужаснее, нежели в ночи. Обе губы были разодраны в клочья, а кожа под пижамой чернела синяками. Девушка, еще два месяца назад блистающая на сцене в свете софитов, сейчас безжизненной грудой костей свисала с рук напуганного отца. Вот она, Луна из «Сирен», их прекрасный вижуал, знаменитая фея концовок, девушка, фанкамы с которой засматривались до дыр фанатами, лежит на руках родителя, погруженная в мертвый сон сильными транквилизаторами в пылу истерики. Казалось, что столь яркая звезда медленно начинала меркнуть, гаснуть, затухать. И это было чертовски грустно. Рождество подкралось незаметно. Джиюн, которую выписали из больницы лишь через две недели после произошедшего, с тех пор каждую ночь впадала в неистовство. Приходилось пить несколько видов лекарств, а родителям по очереди дежурить у ее постели всю ночь, дабы не давать девушке и дальше вредить самой себе. Дни Хон Джиюн превратились в белые оторванные листы календаря. Они сменялись, падали на манер осенних собратьев, и горкой собирались у стены. И вроде бы даже были, можно было подойти, коснуться, но этот убогий бесцветный монотонный лист был скучен настолько, что и дату читать не хотелось. Достаточно было знать, что она просто есть. Ну, знаете, эта самая дата. К рождеству мама вытянула Джиюн украшать дом. Вероятно, женщина предполагала, что это поможет хоть как-то разбавить будни дочери. А может она хотела развеяться и создать дома хотя бы видимость праздничной атмосферы, раз уж в их семье все было… не особо… Они обе принялись разбирать коробочки с гирляндами, пакеты с фигурками, упаковки новогодних игрушек и ряды пушистых веток искусственной елки. Джиюн смотрела на яркие вещи в своих руках и… просто думала. Сейчас Союн бы включила свой рождественский плейлист, вместе сестры подпевали бы Ариане: «Santa,tellmeifyou'rereallythere», с кухни разносился бы запах пряников, рецепт которых подсмотрела их мама в тикток. Близняшки закружились бы вместе с матерью по залу, ловко лавируя между коробками с хрупкими елочными игрушками. Джиюн встала, заставив Госпожу Хон вздрогнуть. Девушка взяла со столика рядом планшет, на котором ранее читала книгу, ровно до того, как ее вырвали наряжать дом, и подключила звук к колонке. Затем она включила рождественскую подборку песен и вернулась на место. - Милая… - всхлипнула мама и протянула руку, чтобы накрыть ладонь дочери. Джиюн вымученно улыбнулась и, сдерживая слезы, произнесла: - Союн бы не хотела, чтобы мы грустили, наряжая дом к празднику. Госпожа Хон быстро закивала, подтверждая слова дочки. Они вернулись к прежнему занятию, только в этот раз гнетущая тишина уступила место веселым мелодиям с переливающимися колокольчиками на фоне неизменно. И все вдруг начало приобретать немного иной ракурс. Даже для Джиюн, краски которой померкли вместе с похоронами сестры, елочные игрушки стали чуть-чуть, но ярче. К возвращению отца, мама и дочка закончили. Они обе с грустью наблюдали за переливающимися огоньками на елке, вспоминания об одном и том же человеке. Это тоска, сковавшая их сердце, навсегда останется рядом, будет напоминать в мелочах и мимолетных мыслях о том человеке, которого отныне с ними нет. Воспоминания станут блеклыми, выцветшими, чувства притупятся, но тоска не исчезнет никогда, не запылится в уголке сердца, не задвинется новыми эмоциями и привязанностями на задний план. Она всегда будет рядом. На следующий день мама предложила вместе приготовить пряники, а уже из них слепить пряничный домик. Джиюн согласилась, хотя и не хотела заниматься чем-то подобным. Она вообще ничего не хотела. Но чувство вины перед родителями будто соглашалось за нее, а за негативные мысли кололо больно-больно, напоминая, что папа с мамой жертвуют сном и здоровьем, стерегут свою взрослую дочь, словно та стала шестилеткой, боящейся монстра в шкафу. В этот раз мама сама включила на фон рождественские песни, Джиюн благодарно кивнула, не находя сил на улыбку. Они вместе замешали тесто, сделали крем. Вырезали детали, запекли их, а после собрали. Джиюн вспомнила, как на одной из трансляций на «VLive» делала уже подобное с Союн. Тот их эфир был типичным мероприятием в расписании. Но его записывали прямо перед рождеством, студия была украшена по тематике, даже маленькая елочка присутствовала где-то на фоне. Союн и Джиюн тогда мило кривлялись, и специально делали все, чтобы их пряничные домики каждый раз забавно рушились. Сестры обиженно надували губы, но продолжали строить, не сдаваясь. Они создавали маленькое шоу, моменты из которого потом разлетятся по тиктоку. В этот раз же все отличалось. Они с мамой сами выпекали детали, а при сборке не намеривались наделать милых вирусных видео для тикток, потому разрушать ничего не приходилось. Работали молча, под мелодичные голоса как корейских артистов, так и зарубежных. Готовые домики украсили собой кухню, а Джиюн пошагала в спальню, вдруг ловя себя на том, что настроение у нее только ухудшилось. Рождество и Новый Год отмечали тихо. Смотрели какие-то тематические фильмы, заказали жаренную курочку, обменялись подарками и разошлись спать. Ничего особенного. Тихий и спокойный день, типичный для их семьи в последнее время. В январе кошмары медленно пошли на спад. Джиюн все еще просыпалась со слезами на глазах, но больше не задыхалась и вредить себе не пыталась. В феврале родители на ночь переехали к себе в спальню окончательно. И все стало… успокаиваться. Пока в одном из снов Союн не заговорила странным звонким голосом, не похожим на ее. Джиюн в то утро после чувствовала себя скверно. Она не могла выкинуть из головы это, пытаясь напряженно вспомнить, почему же ей пришла в голову мысль, что голос сестры во сне был чужим? Девушка отложила палочки и постаралась воспроизвести в памяти голос Союн, но… не смогла. Она посмотрела на маму, перебирающую грибы эноки, и открыла рот, чтобы спросить, но покачала головой. Затем встала из-за стола и поспешила в свою спальню. Джиюн вдруг охватила злость на саму себя. Как она могла не помнить голос собственной сестры? Союн же ее близняшка, они росли вместе всю жизнь, и всего через несколько месяцев после смерти одной из них, вторая взяла и забыла столь важную вещь, как голос своей половинки. Планшет, оставленный на кровати, замерцал в руках. Девушка быстро вошла в свой тайный аккаунт на платформе и включила одну из трансляций Союн. Там близняшка просто слушала песни и отвечала на вопросы фанатов. Ничего необычного, но Джиюн, пришедшая лишь за голосом своей сестры, вдруг замерла перед экраном, жадно следя за каждой эмоцией Союн, прислушивалась к произнесенным словам, иногда перематывая и слушая тихий смех. Будто. Будто Союн была рядом с ней. Словно разговаривала со своей сестрой. Будто бы не умирала. Следом Джиюн включила новую трансляцию. И так еще, и еще. Новым периодом в ее жизни стал пересмотр всего отснятого Союн контента. Голос, смех, живая и улыбающаяся Хон Союн, подмигивающая в камеру, делающая эгьё – все это помогало сбежать от реальности, в которой эта жизнерадостная девушка с видео покончила жизнь самоубийством. Что вот эта Союн – та же, что лежала в гробу в окружении цветов. Джиюн стала зависима от этих видео. Она сбегала от самой себя, от осознания и принятия, прячась за тонким планшетом и тонким проводом наушников. Словно это может вернуть Союн. Будто бы так близняшка оживет и останется рядом, улыбаясь, подпевая, смеясь. Реальность была более жестокой. И с ней столкнуться пришлось. Жить иллюзиях Хон Джиюн не привыкла. Осознание поразило ее внезапно, когда на видео рядом с Союн появилась она сама. Луна улыбалась, показывая свой костюм для выступления на шоу. Тогда она была ведущей, наряд отличался от одежды согрупниц, и Союн жаловалась, что сестренка выглядит слишком красиво. «А что, если моя Луна-я похитит все сердца в зале? Что тогда делать фанатам, Луна-я?» Тогда Джиюн только покачивала головой, продолжая готовиться к эфиру. Девушка просматривала сценарий, пока ее блестящие волосы красиво укладывали. Ее красивое лицо макияж лишь дополнял, подчеркивал пухлые губы алым, а щечки наделял кокетливым румянцем. Стройное тело хорошо обволакивал подобранный аутфит, словно сшитый и созданный специально для нее. Да, Луна отличалась от Джиюн сейчас. Та девушка была яркой, красивой и живой. Эта же стала походить на скелет: бледная, с отросшими корнями волос и грязной кожей. Разница была впечатляющей. Даже ошеломляющей. Была бы Союн довольна внешним видом сестры? Или же разразилась бы гневной тирадой о том, как же ее близняшка запустила себя? Мысли эти вдруг стали неотъемлемой частью скучной рутины. Джиюн, привыкшая последние годы тщательно следить за своим телом и лицом, вдруг позволила себе превратиться в монстра, разрешила себе потерять контроль. И вот к чему это привело – от красивой девушки не осталось и следа. К марту она начала медленно выходить из того состояния, в котором пребывала последние месяцы. И, возможно, все пошло бы хорошо. Она согласилась бы на терапию, которую ей предлагали родители, привела бы себя в порядок и, в конечном итоге, смогла бы вернуться на сцену. Тогда, у могилы сестры, Джиюн бы с улыбкой рассказала о том, как смогла стать сильной. О том, как должна ее близняшка гордиться ею. Но. Джиюн же была котом из мультика. Тем самым, который гнался за мышью, получая новые и новые увечья, словно забывая о том, что был смертен. Раны не затягивались из-за новых. А новые росли с пугающей силой. Но их уже и обрабатывать не хотелось. Да и не пытались. Джиюн лишь бежала, пыталась догнать ту маленькую мышку, полностью растворяясь в догонялках с призраком сестры. Потому что еще до того, как она смогла оправиться от смерти Союн, в голову начали закрадываться странные мысли. И тогда, в тот самый день, ставший для Джиюн поворотным, она, наконец, открыла дверь в спальню сестры. И это перевернуло все.