Еще две руки

Сумерки вползали в комнату вместе с вечерним холодком сквозь приоткрытую форточку. Создавалось обманчивое впечатление, будто на дворе самый конец августа, когда днем еще жарко, но вечером нагретая земля остывает, отдает тепло, а ночи уже бывают холодны. Твирь почти уже отцвела, морок рассеялся, и свежий воздух будто бы нес с собой облегчение, но Данковскому и оно казалось обманчивым. С момента падения башни на другом берегу прошло три дня. В этот день бакалавр решил, что не встанет с кровати, а если и встанет, то из дома не выйдет. Бурах пожаловал ему комнату на втором этаже в старом отцовском доме, и вот Данковский лежал в одежде – скорее от безразличия, чем от выработавшейся почти за две недели пребывания здесь привычки. Только пострадавший в драке жилет, заштопанный местной рукодельницей, снял. Шов казался Данковскому очень заметным, и это раздражало. Пятна крови, не замытые сразу, уже не отстираются с рубашек. Торопливые шаги и детские голоса снизу умолкли. Приятно было бы погрузиться в тишину, да грохот мортиры все еще стоял в ушах. Падения Многогранника бакалавр не видел, взглянуть на руины тоже не решился. Не решился и вернуться в Столицу вместе с военными. Если инквизитор была права и от Танатики тоже остались одни обломки… да что толку думать! Вернуться и проверить теперь всегда можно – железнодорожное сообщение восстановлено. Однако Данковскому претили даже мысли о сборах, поезде, дороге. Ему хотелось лишь поплотнее укутаться в шерстяное одеяло и спокойно дышать – плавный вдох, долгий выдох. В дверь постучали. – Не спишь, ойнон? Иди ужинать. Какое уж тут спать. Бурах снизу гремел посудой, дети что-то бурно обсуждали, с улицы еще доносились голоса, откуда-то долетал лай собак. – Иду, – отозвался Данковский, но вставать не торопился. Он уселся в постели и помассировал кончиками пальцев виски, ожидая, когда пройдет внезапно нахлынувшее головокружение. Спустившись, он уже не застал на кухне детей – только две пустые тарелки. Нагулялись за день, смолотили ужин и снова убежали по своим детским – несомненно, очень важным – делам. Наконец-то горячая еда, и есть ее можно сидя за столом, а не на бегу, когда от голода дрожат руки и сводит внутренности. Данковский думал, что набросится на нее сразу же, да захочется еще и тарелку облизать. Однако теперь он смотрел на свой ужин в недоумении, будто есть и вовсе не хотелось, только перед хозяином неудобно – нужно хотя бы попробовать. – Чем богаты, – улыбнулся Бурах, видя его замешательство. – Что ты, Артемий! Это я отвык просто. – Привыкай. Кусок в рот не лез, но Даниил сделал над собой усилие. Отчего-то щекотало в носу, казалось, комок в горле сейчас вырвется наружу, сопровождаемый криком. Неужели, простая людская забота о тебе может вызвать такую реакцию? – Да ты не вешай нос, ойнон. Образуется, – Артемий уже разделался со своей порцией и теперь собирал со стола тарелки. – Здание под больницу уже есть, а там… – Какая там больница – разве что амбулатория, – еле слышно отозвался Данковский. – Лиха беда начало. Найдем и для стационара место. – Да ты оптимист, Артемий. Бурах снова улыбнулся, и Данковский вдруг поймал себя на мысли, что в некотором роде восхищен: этот человек просто берет и делает. Ляг он точно так же в постель, дети болтались бы по городу голодные, а дом так и не стал бы похож на человеческое жилище – остался бы музеем имени Бураха-старшего. Исидор принимал больных в отдельной комнате, а оставшееся время проводил в основном в своем убежище на Заводах. И все же на душе у бодрого и деятельного Артемия было неспокойно – это Данковский видел отчетливо. Не умеет Бурах притворяться, врать не научен – читай его, что открытую книгу. – Лечить чем будем? Твирином? – Даниил стремился поддержать разговор, но получалась какая-то сплошная издевка. – Я тебя буду лечить твирином, если не прекратишь унывать, – с напускной серьезностью ответил Артемий. – И стану я чертей ловить, как Петр? Нет, спасибо, – Данковский едва заметно улыбнулся. Бурах рассмеялся, вставая, чтобы вскипятить воды. – А знаешь, давай сюда свой твирин, – Данковский сам от себя не ожидал того, что выступит с таким предложением, однако он знал, что мерзкая на вкус жидкость обладает удивительным свойством приглушать внутренний голос и придавать уверенности. Бурах расплылся в улыбке: – Что ж, это можно. Полюбил наши степные штуки, а? На столе появилась бутылка с неопределенного цвета содержимым и два стакана. Артемий налил немного гостю и себе. – За наше благое начинание, – с напускной серьезностью произнес он. Твирин обжег горло, Данковский поежился, но тут же по телу растеклось приятное тепло, и ему показалось, будто зрение прояснилось – сфокусироваться на отдаленных предметах стало проще. Взгляда Артемия он пытался избежать: уже достаточно того, что Бурах застал его в удрученном состоянии и предложил перебраться из мрачного пустого Омута к себе. Давящая атмосфера особняка у края степи осталась позади, уступив простому, но искреннему гостеприимству Земли. – Самому-то тебе невесело, – неожиданно для себя Данковский высказал то, о чем не собирался говорить, но не заметить не мог. – Все-то ты видишь, ойнон, – отозвался Бурах, и лицо его приняло серьезное выражение уже без притворства. – Рубина не успел расспросить об отце – чем жил, за что радел. Теперь уж и не расспрошу. – Так напиши ему, – предложил Данковский. – Номер части мы знаем, письма на фронт уходят. – Не стану, – отмахнулся Артемий. Смущение. Стало быть, не только и не столько об отце хотел говорить Бурах с Рубиным. Очевидно, ученик отца был дорог и сыну, да только расставание произошло не на дружеской ноте. Интересно, конечно, что больше гнетет его – разлука или недомолвки, ей предшествовавшие, но это личное, и лезть туда – что в открытую рану. С умом надо и с целью помочь, а не навредить. В своей способности не навредить Данковский был уже не уверен. Он сделал еще глоток и перевел тему на то, что теперь должно было в первую очередь занимать обоих. – Ты уже осмотрел здание? – С виду годится, а внутри завтра разбираться буду. Не откажусь от твоей помощи. Если встанешь. Данковский вздохнул. – Встану, конечно. В воздухе повисла напряженная пауза. – Зло на меня держишь, ойнон? – Бурах ударил, откуда не ждали. "Задел его за больное, так и он не постеснялся. Что ж", – промелькнуло в голове у Данковского. – Перестань, Бурах. Мы с тобой были на одной стороне и, надеюсь, остались, – бакалавр помолчал, избегая пристального взгляда собеседника. – Да, я приехал сюда из личного интереса, но удовлетворять его ценой многих жизней в мои планы не входило. Я не мясник. Данковский осекся. Бурах сделал вид, что пропустил последний пассаж бакалавра мимо ушей, улыбнулся и откинулся на стуле, принимая более расслабленную позу. Язык тела говорил, что бури не будет – опасаться нечего, но бакалавру все равно было неловко от того, что Артемий затронул эту тему. Подаренное твирином тепло и спокойствие мгновенно покинули его. Даниил залпом допил все, что осталось в стакане. Бурах, не спрашивая, налил еще. – Не знаю, Даниил, как я решился, – голос Артемия звучал уже не так, как минутами ранее, когда гаруспик излучал оптимизм и ту жизненную силу, которая на мгновение восхитила Данковского. – Я угробил чудо, и не одно. Чудо, не людьми созданное. Башня – лишь видимая часть. Бурах наполнил свой стакан, сделал глоток, не морщась. Затем встал, чтобы снять с плиты чайник и заварить чай. Даниил не ожидал от него такой откровенности, хотя, наверное, пора было бы уже привыкнуть, что Артемий говорил честно и прямо. Пока он возился с чаем, Данковский молчал, гладя кончиками пальцев поверхность стола и разглядывая текстуру дерева. Бакалавр поймал себя на мысли, что раньше и не задумывался, как далось Бураху это решение. Смог бы он сам оспорить его – этот вопрос Даниил уже задавал себе, но ответа так и не нашел. Значит ли это, что можно вздохнуть с облегчением от того, что ответственность на себя взял кто-то другой? – Ты для них герой, Бурах. Ты спас людей. Врач – уважаемый человек, но ты теперь не просто врач. – Герой – штаны с дырой, – отозвался тот. – Но ты прав. Я тебе уже говорил, что принял наследие старика. Артемий поставил перед Данковским кружку с чаем. Напиток приятно пах травами, но пить кипяток после твирина бакалавр не рискнул. – Теперь и не знаю, зацветет ли твирь в будущем году, – рассеянно бросил Бурах. – Тоже ведь чудо. – Но я тебе скажу вот что: если бы пришлось снова выбирать, я бы сделал то же самое. – Тогда выпьем за их здоровье. Которое теперь, кстати, в наших руках, – предложил Данковский. Этим он собирался подытожить их спонтанные твириновые посиделки, но Артемий, кажется, собирался как минимум опустошить эту бутылку, и подливал еще. После очередного глотка Даниил почувствовал, как тяжелеют веки, а в ушах начинает шуметь. Вставая, он ощутил, как его качнуло в сторону, и оперся о стол. – Ты чего, ойнон, никак окосел с полстакана? – Воздуха хочу. Данковский вышел на крыльцо, не одеваясь. Тихий пасмурный вечер встретил его сырой прохладой – от воспоминания о конце лета не осталось и следа. Совершенно очевидно, что теперь конец сентября, и он, бакалавр медицинских наук Даниил Данковский, напился отвратительной травяной настойки в доме малознакомого то ли хирурга-недоучки, то ли сельского знахаря посреди степи, позабытой Богом, в которого он, впрочем, не верил. Интересно, во что верили местные, которые не степняки. Данковский достал из кармана портсигар, как вдруг половица позади него скрипнула и на плечи легло что-то тяжелое – Бурах накинул на них свою куртку, пахнущую потом, травами и почему-то костром. – Оставь… – Не жарко нынче, – отозвался Артемий. – Ты где папиросы взял? – У фабричных выменял. Угощайся, – Даниил протянул гаруспику портсигар, но тот отказался. – Меняться здесь принято, – одобрительно кивнул Бурах. – Это не только у степняков и у детей. Это ты уловил. Скоро совсем освоишься. С каждой затяжкой в голове будто бы прояснялось. "Освоишься"? Это громко сказано. Стоит ли оно того. "Ничего, поезда нынче ходят, захочу – уеду, выяснить бы только, что там как", – подумал Данковский и поежился, представив конверт с очередным письмом от Властей. Повесткой в комиссариат, например. – Пойдем-ка обратно, ойнон. Вон уже дрожишь. – Погоди, Артемий. Дай подышать, – отмахнулся бакалавр. Правильно ли он поступает? Вот уже и докурил, а к ответу не приблизился. Вернувшись в тепло, Данковский почувствовал себя полностью расслабленным. Лицо будто горело, а в голове ощущалась приятная пустота. Не все ли равно теперь? Утро вечера мудренее. Допив залпом оставшееся в стакане и поблагодарив хозяина, Данковский ушел к себе наверх. С мыслью о том, что голова утром будет раскалываться, он, по обыкновению не раздеваясь, улегся и провалился в сон.

***

Два дня уборки в будущей амбулатории ненамного приблизили момент ее открытия. Вдвоем много не сделаешь даже при должном усердии. – Хоть к Сабурову иди: пусть собирает своих дружинников, только не мародеров гонять, а мебель носить, – невзначай бросил бакалавр, стоя посреди мансарды, в которой решил обосноваться. – Идея хорошая, ойнон, – одобрил Бурах. – Ты и пойдешь – меня комендант поди и слушать не станет. Данковский его тоже будто бы не слушал. – Вот здесь стол поставлю, – указал он на место у единственного окна, смотрящего в обнесенный низким каменным забором внутренний двор с двумя яблонями, за которым – только степь. – Не торопись. Скоро холодать начнет, и резко. Дом топить надо. Вот как наладим дело… Бакалавр все еще не слушал его – или делал вид, что не слушает. – Как так вышло, Бурах, что я здесь за две с лишним недели ни разу не видел степь? Только из поезда, да так, с краю, – Данковский резко обернулся к собеседнику, так что Артемий едва не отшатнулся. Глаза у столичного доктора блестели, будто в горячке – так его увлекли мысли о будущем жилище. – Это можно. Давай-ка перекусим, к коменданту заглянем, а там можно и прогуляться. Все равно сами тут много не сделаем дотемна. Когда они вышли на окраину, солнце неумолимо уже двигалось к горизонту. Теперь же можно было видеть лиловатое зарево над самим городом, а над головой небо – что сапфир. Степь – где она начинается, где заканчивается? – жила своей особой жизнью, далекой от волнений и чаяний городских обитателей. Шелесты, шорохи, голоса – она дышала и двигалась, и все это ощущалось как повсеместное присутствие, хотя и не видно было источников всех этих звуков. Это пугало и завораживало одновременно. Но больше всего Данковского поразило небо – ясное, глубокое и прозрачное. Первые звезды, еще не яркие, едва заявившие о себе – в городе он бы их не увидел. Пока бакалавр прислушивался, осторожно шагая по тропинке, едва различимой в травяном море, почти уже совсем стемнело. Вдали едва виднелись очертания дольменов и огни железнодорожной станции. – Что, ойнон, нравится тебе степь? – голос гаруспика показался слишком громким. Казалось, будто тишина повисла над всем этим бесконечным пространством. Они стояли друг против друга, но Данковский смотрел мимо Бураха, чуть в сторону и вверх, завороженный узором редких облаков над горизонтом. Артемий наблюдал за ним, не двигаясь, не издавая ни звука, едва ли не дыша через раз. Ему хотелось приблизиться, и в то же время он никак не мог потревожить бакалавра, прервать этот восторг человека, который впервые видит степь такой – не со стороны, не мельком. – Пойдем, – наконец произнес гаруспик почти шепотом. – Холодать начинает. Данковский перевел взгляд на Бураха, едва заметно улыбнулся и кивнул. Обратно шли молча. Бакалавр вынужден был признать, что Артемий прав: похолодало резко, и хотя ветра не было, он почувствовал, как леденеют пальцы и кончик носа, как студеный воздух лезет за воротник и под манжеты, там, где обнажается тонкая полоска кожи между обшлагом рукава и краем перчатки. Темнело стремительно – безлунная ночь окутала все вокруг, и вот уже Даниил перестал различать дорогу. Откуда ни возьмись навалилась усталость: Данковский споткнулся и отстал. – Давай руку, ойнон. Большая теплая пятерня крепко сжала тонкую кисть. Бакалавр неожиданно для себя ощутил, как внутри что-то дрогнуло и шевельнулось. – Luxты мой in tenebris, –запыхавшись, еле слышно произнес он. Вдали действительно замаячили огни, затем стало можно различить железнодорожную насыпь. Бурах помог Данковскому взобраться по заросшему травой щебню, и дальше они двинулись по шпалам. – Мы туда ли идем? – забеспокоился бакалавр. – Зайдем в берлогу, иначе ты совсем околеешь. Лечи тебя потом, – бросил в ответ Артемий, пробормотав еще что-то, что Данковский не расслышал. Наверное, какое-нибудь ругательство на языке Уклада. В импровизированной лаборатории было зябко, но всяко теплее, чем на улице. Бурах оставил спутника ждать у края лестницы, а сам спустился вниз. Данковский знал, как это работает: если сто раз спуститься и подняться по этой лестнице, тело запомнит, так что можно будет сбежать по ней с закрытыми глазами и не упасть, и все же в голову лезли мысли о мистическом: что если этот гаруспик, подобно какому-нибудь степному зверю, видит в полной темноте? Огонек керосиновой лампы осветил ступени. Артемий позвал спуститься. В тусклом оранжевом свете было трудно различить обстановку его убежища, а пляшущие с каждым колебанием слабого огонька тени наверняка искажали все вокруг до неузнаваемости. Гаруспик привел Данковского в маленькую каморку, где расположились спальное место и небольшой письменный стол. Кровать представляла собой низкий деревянный настил с набитым соломой матрасом. Нашлось и шерстяное одеяло, которое бакалавр немедленно накинул на плечи. Здесь света лампы хватало, чтобы рассмотреть интерьер. Ничего лишнего: письменные принадлежности на столе, несколько ящиков у противоположной стены, черная дыра дверного проема, где исчез Артемий. В соседнем помещении скрипнула дверца шкафа – гаруспик вернулся с бутылкой. – Да у тебя везде тайники с этой дрянью? – воскликнул Данковский, взглянув на содержимое, в котором легко было узнать терпкую травяную настойку. – Спирту не предлагаю, его и так мало, – усмехнулся Бурах. Он уселся на видавший виды стул, жалостливо скрипнувший под его весом, сделал большой глоток прямо из горлышка и протянул бутылку бакалавру. – Не зачастил ли ты с твирином? – с поддельной серьезностью спросил тот прежде, чем последовать примеру гаруспика. – Да я и не предлагаю хлебать, как тогда, не то придется здесь ночевать. Грейся. Данковский и рад бы согреться, но холод еще не отпустил его. Большой глоток заставил вздрогнуть. Даниил поставил бутылку на пол и, стянув перчатки, стал растирать озябшие руки. – Змей ты и есть. Хладнокровный, а тепло любишь, – Артемий был явно в настроении шутить. Шутил, впрочем, без злобы. – Только шкура твоя ни на что не годится. Черт знает что такое. – Ты зато теплокровный. Или нет? А ну я проверю, – Данковский, проворно подавшись вперед, обхватил лицо Артемия ладонями и скользнул вниз, запустив кончики пальцев под воротник куртки. Их лица оказались совсем рядом. Бурах со смехом отпрянул, но мгновенно умолк, когда встретился взглядом с Даниилом. Тот впервые за долгое время улыбался, и в его улыбке не было напряжения или притворства. Данковский отвел взгляд, убирая руки, и потянулся к бутылке. – Хватит, ойнон, совсем окосеешь, – гаруспик накрыл руку бакалавра ладонью, а другую руку протянул к бутылке. Ладонь у Бураха была теплая и шершавая, как подушечки на лапах собаки, как нагретая солнцем галька, как… Хотел бы Данковский списать все на непредсказуемое воздействие твирина, но не мог, поскольку его охватило чувство, отличное от алкогольного опьянения. Он снова подался вперед и коснулся губами обветренных растрескавшихся губ. К приятному удивлению и удовольствию Артемий не отстранился, не попытался оттолкнуть. Напротив, слегка разомкнул губы и чуть двинулся навстречу, как назад отклонился Даниил. Сделав большой глоток жгучей настойки, он поднялся и отошел в сторону. – Прости, Артемий. Я много выпил. Мне не стоило… – Тебе определенно стоило, – отозвался Бурах и улыбнулся. Данковский потянулся за портсигаром, но остановился. Артемий не сводил с него глаз. – Что тебя смутило? Бакалавр развернулся и посмотрел на него зло и колко. – Решительно все. Ты – мужчина. Я persona non grata,и мне больше некуда деваться.Мы вместе – пьем, между прочим, а могли бы чем-нибудь полезным заниматься! И завтра об этом будет знать весь город, – Данковский отчетливо выговаривал каждое слово, желая не столько казаться жестким, сколько справиться с внутренним волнением. – Успокойся, эн-Даниил. Здесь ты уважаемый человек. Завтра будет завтра. Встанем и будем дела делать. Завтра. А кто что скажет… у степи тысяча глаз, зато нет дурного языка, который по всему городу разнесет. А если кто и скажет… – Бурах продолжал спокойно, почти нараспев повторять слова утешения. Правда ли он так думал или ради него старался, Данковский думать не хотел. Забрав бутылку и отставив ее в сторону, гаруспик притянул бакалавра к себе. Тот положил руки ему на плечи и уткнулся лбом в ключицу, борясь с незнамо откуда взявшимся желанием закричать. Еще какое-то время они стояли так, не произнеся ни слова. Кричать хотелось все меньше: удивительно, как этот человек, с виду грубый и даже, возможно, опасный, мог излучать такое заразительное ощущение спокойствия и защищенности.

***

Данковского разбудил шум, доносившийся снизу. – Ты в своей Столице этой мерзости набрался? – женский голос сорвался на крик. – Понятно теперь, отчего Стах уехал! – Лара, да твой Стах… Лара! – гаруспик что-то говорил – тихо, голос его звучал спокойно, но слов было не разобрать. Бакалавр некоторое время стоял у двери, размышляя, стоит ли спуститься или лучше дождаться, пока беспокойная гостья уйдет. Почему-то ему показалось, что хуже уже не будет. Снизу послышались шаги и стук распахнувшейся двери. Бурах хотел было отправиться следом, догнать ее, но рука, опустившаяся на плечо, остановила его. Артемий хмурился и тер пальцами переносицу. – Оставь. У нее истерика – не хватало еще, чтобы и у тебя случилась. Бурах обернулся, и взгляд его долю секунды был суров, но тут же смягчился. Данковский убрал руку с его плеча. – Что, твирин нести? – С ума съехал, ойнон! Утро еще. – Тогда кофе сварю. Гаруспик уселся за стол и уперся лбом в ладони. – Мы дружили с детства. Я, Лара, Стах и Гриша еще, ну, Гриф со складов. Данковский обернулся. Он не ждал, что Бурах начнет издалека, что вообще пожелает говорить о произошедшем. Но тот продолжал. – Мы были подростками, когда старик взял Стаха в ученики. Тот все больше со мной время проводил, будто специально подгадывал, но я-то не знал сначала, не понимал просто. Отцу-то виднее было. Он потому меня и отправил отсюда… только я его уже оттолкнул. Не потому что боялся – он ведь другом мне был, и я хотел, чтобы другом и остался. А как вернулся, так он на меня всех собак повесил. Не простил меня. Лара не знала. Никто не знал. Только отец догадывался. Даниил слушал, не перебивая, так что и про кофе забыл. Смотрел внимательно, улавливая движение каждого мускула. Теперь уже ему самому хотелось догнать Лару и устроить ей сцену – эту боль, звучавшую в голосе Артемия, он будто собственным нутром ощущал. На мгновение бакалавр растерялся: как помочь ему, что сказать? Тот, кто привык утешать и знал, как утолить чужую боль, едва справлялся со своей. Несколько секунд он медлил, затем подошел и положил обе руки гаруспику на плечи. – Не вини себя, Тема, – тихо произнес Данковский, склонившись к самому его уху. – Простит, если ты ему дорог. Может, уже простил. Наверху послышались шаги. – Спичка! Хорош уши греть, шельмец! – крикнул бакалавр. – Иди-ка сюда. Белокурый мальчишка спустился. Данковский достал из кармана жилета мятые купюры и несколько монет. – Дуй к дядьке Андрею, скажи, Данковский просит злой твирин. Самый лютый, какой ни есть. – Так рано, дядь бакалавр, закрыт еще, – попытался откреститься от неожиданного задания Спичка. – Тогда к Петру, у него всегда есть. – Так рано же… Спор намечался жесткий. "Расшибись Спичка, а достань столичному хлыщу его пойло. Разбежался!" – недвусмысленно говорил взгляд подростка. "Расшибись, Спичка, а проваливай подальше", – настолько же однозначен был взгляд бакалавра. – Пошли вон оба. Две пары глаз устремились туда, где еще полминуты назад гаруспик сидел, закрыв лицо ладонями. Теперь он возвышался над ними с видом решительным и суровым. Он говорил нарочито строго, но без злобы. – Отставить твирин. Завтрак приготовлю – позову. Осеннее солнце, робко заглянувшее в окно, золотило его волосы. По кухне разносился аромат кофе, который Данковский так и не поставил варить. Спичка, пользуясь случаем, удрал обратно наверх. Бакалавр вздохнул и, достав портсигар, накинул куртку Артемия и вышел на крыльцо. Он думал о линиях, про которые Бурах говорил: старые рвутся – новые проведем. Вернувшись в дом и скинув куртку, Данковский направился к лестнице наверх, но Артемий окликнул его. – Ойнон, – гаруспик помедлил. – Спасибо. Бакалавр хотел было ответить дежурное "не за что" и подняться, но что-то заставило его свернуть на кухню. Приблизившись к Артемию, он тихо произнес: – Не благодари. Я же твой друг. Они смотрели друг на друга и каждый хотел сказать что-то еще, и каждый медлил в задумчивости. Даниил решился первым. – Но я хочу быть бо’льшим. – Ты – большее, – Бурах склонился так, что его колючая щека соприкоснулась со скулой бакалавра, и тот ощутил горячее дыхание возле самого уха. Он подошел вплотную и обнял Артемия, крепко прижав к себе. – Не оттолкнешь? Бурах положил руки ему на плечи. – Не оттолкну. Дураком буду, если прерву эту линию. Данковский ощутил прикосновение теплых шершавых губ ко лбу. Постояв так немного, Артемий подался назад и взял Даниила за руки. – А ты? Не оставишь меня? Не уйдешь в свою мансарду? Бакалавр помотал головой и крепко сжал ладони гаруспика. – Не оставлю. Затоскуешь тут… лечи тебя потом. И только сонная маленькая Мишка, стоя в дверях, по обыкновению тихо пробурчала, глядя на открывшуюся ей сцену: –У тебя что там? Еще две руки?