🧸Семейная игрушка💞

Артём откинулся в кресле с подогревом, его пальцы нервно перебирали край термокружки. На экране пожилая пара в ковбойских шляпах щебетала, позируя с «диким пингвином» — Тарасом в нелепом костюме, чьи перья слипались от инея. Артём не мог оторвать взгляда от того, как свет прожектора выхватывал из темноты профиль Тараса: острый подбородок, тень ресниц на щеке, капля пота, замерзшая у вилка. Он всегда находил его красивым — даже сейчас, когда тот напоминал растрепанную птицу, застрявшую в снежном шторме. — Думаешь, они заплатят за снимок 5000$? — вернувшийся Тарас сорвал клюв, и его голос, хриплый от холода, прозвучал как скрип двери в пустом доме. — Я чуть не замёрз там, как какой-то по счёту муж бабушки. Артём фыркнул, но смех застрял в горле. Он видел, как дрожат руки Тараса, как синеют губы под слоем грима. И бросил ему термос с какао, намеренно небрежно, чтобы скрыть дрожь в собственных пальцах. — Ты у нас звезда реалити-шоу, — сказал он, заставляя голос звучать твердо. — Элеонора бы гордилась. Имя бабушки врезалось в воздух, как нож в масло. Тарас замер, держа термос на полпути к губам. Его глаза — серые, как пепел после пожара — метнулись к фотографии на стене. Элеонора в платье из паутины и бриллиантов, поводок в руке, за спиной очередной молодой любовник словно собачка на прогулке. Она снова и снова была в своём репертуаре. Коллекционерша молодой плоти. — Думаешь, она всё ещё следит за нами? — Тарас опустился в кресло рядом, их колени соприкоснулись. Артём почувствовал, как по спине пробежал знакомый трепет — смесь сладкого томления и предвкушения. На мониторе робот-бармен, когда-то служивший на яхте Элеоноры, напевал «My Heart Will Go On», разливая масло из гармошки в бокалы. Артём усмехнулся: — Конечно, она следит за всем. Даже за тем, как я вчера перепутал соль с сахаром в «Ледяном сердце». Тарас повернулся к нему, и Артём задохнулся. В этом свете — холодном, синем, как глубина океана — Тарас казался призраком. Его волосы, выбеленные перекисью для «образа арктического исследователя», сливались со снегом за экранами. Только губы оставались розовыми, чуть припухшими от мороза. Артём часто ловил себя на мысли, как они выглядят, когда Тарас смеётся. Или целуется. — Как думаешь, она хоть немного гордится мной? — Тарас прошептал это так тихо, что слова едва долетели до его слуха. Его пальцы сжали край стола, словно пытаясь удержать что-то неосязаемое. Артём протянул руку, и его пальцы — грубые от работы с техникой, вечно в царапинах — коснулись плеча Тараса. За год побега этот жест стал ритуалом: прикосновение длиной в три секунды. Достаточно, чтобы передать тепло. Недостаточно, чтобы признаться в чувствах. — Она гордится только собой. Но… — Артём указал на экран, где робот-пингвин принимал позу «дерева» перед олигархами. — В конце концов мы сделали это место нашим. Даже если оно всё ещё принадлежит ей по документам. Тарас хмыкнул, включая звук. Аплодисменты, смех, шелест купюр. Артём наблюдал, как Тарас прикусывает губу, скрывая улыбку. Он знал этот жест: так Тарас делал, когда задумывал какую-нибудь безумную авантюру. — Надо было научить его собирать деньги. Или танцевать тверк, — пробормотал Тарас, и Артём засмеялся. Звук их смеха сплелся воедино, как нити в клубке. — Элеонора уже научила, — он ткнул пальцем в экран, где пингвин незаметно переводил 90% доходов на её тайные счета. — Она как та оса, что откладывает личинки в других насекомых. Тарас фыркнул, откидываясь на спинку кресла. Их плечи соприкоснулись, и Артём почувствовал, как по телу разливается жар — не от подогрева сиденья, а от этого случайного касания. И он не отодвинулся.

***

Когда гости заснули, робот-бармен флиртовал с японской миллионершей, Тарас включил музыкальную композицию. Ту самую. Ту, под которую они как-то раз целовались — в старом домашнем кинозале ещё до побега от Элеоноры. Тогда Тарас, дрожащий как лист с дерева, прошептал: «Если она узнает, она убьёт нас». Артём ответил: «Тогда умрём под музыку». Сейчас Тарас обнял его за талию, притягивая к экрану с камерами. Его пальцы впились в талию Артёма, словно он боялся, что тот растворится в воздухе. — Слушай, — голос Тараса дрогнул. — Если бабушка неожиданно приплывёт, мы скажем, что это перформанс. Или шоу «Выживание в стиле Элеоноры». Артём рассмеялся, прижимаясь к нему. От Тараса пахло какао и морозом — странный коктейль, от которого кружилась голова. — Она уже выиграла, так что не думаю, что ей это до сих пор интересно. Но мы… — Артём повернулся, их лица оказались в сантиметре друг от друга. Он видел каждую ресницу Тараса, каждую трещинку на его обветренных губах. — Мы хотя бы украли пару спокойных лет. Или даже больше. Тарас не отвечал. Его дыхание смешалось с дыханием Артёма, тёплым и неровным. Робот-бармен заиграл «Imagine», фальшивя на высоких нотах, но они уже не слышали. Мир сузился до пространства между их губами — невидимой нити, натянутой до предела. Тогда в кинозале Тарас дрожал. Не от холода. Элеонора запрещала «такие глупости», как отопление в редко используемых помещениях. Его пальцы скользнули по руке Артёма, случайно-неслучайно. На экране героиня пела под дождём, а Тарас прошептал: «Ты же знаешь, что она сделает, если…» Артём перебил его слова поцелуем. Грубым, неловким, пахнущим кофе. Тарас вскрикнул от неожиданности, а потом рассмеялся. Смеялись они оба, сплетаясь руками в волосах друг друга, пока робот-уборщик не завизжал: «Неадекватное поведение! Отчёт для госпожи Элеоноры!» — Мы всё ещё живём в её личном кукольном театре, — прошептал Тарас, и их губы соприкоснулись. — Даже здесь за тысячи километров. Артём провёл большим пальцем по его щеке, скользнул к губам. — Тогда сыграем спектакль. Для неё. Для себя. Для чёртового пингвина Йогурта. Их губы снова встретились — медленно, как будто впервые. Казалось, время замерло вместе с морозом на улице. Тарас втянул воздух со стоном, его руки вцепились в майку Артёма. Артём чувствовал всё: солёный вкус его кожи, дрожь в плечах, тихий стон, когда он прикоснулся языком к уголку губ. Робот-бармен вдруг громко заиграл «I Will Always Love You», явно глюча. Тарас фыркнул в поцелуй, и они разорвали объятия, смеясь. — Чёртов ии, — прошептал Тарас, целуя Артёма в шею. — Даже романтика под надзором. — Он везде, — Артём притянул его ближе, вдыхая запах снега в его волосах. — Но здесь, сейчас — это только мы.

Эпилог в духе их любви

Позже, когда пингвин Йогурт сбежал с золотым унитазом, а Тарас висел на краю айсберга, пытаясь его поймать, Артём снял это на камеру. В эфире их шоу «Ледяное безумие» миллионы зрителей видели, как Тарас, мокрый и смеющийся, кричал: «Свобода — это когда тебе не надо притворяться пингвином!» А потом, уже в бункере, он прижал Артёма к стене, шепча: «Свобода — это когда я могу целовать тебя, не боясь её камер». И хотя Элеонора улыбалась в своём альпийском особняке, глядя на растущие цифры бронирований, они знали: самые ценные моменты нельзя украсть. Они были спрятаны в промежутках между вдохами-выдохами, в дрожи пальцев, в смехе, который взрывался, как шампанское, когда весь мир казался ледяной пустыней. Их любовь была кражей — дерзкой, абсурдной, прекрасной. И пока робот-бармен фальшивил, а пингвин Йогурт медитировал, они писали свою историю: нежную, как первый снег, и вечную, как лёд.