В твоём твореньи растворяюсь

Мы запоминаем тех людей, которые нам чем-то дороги или которые изменили нашу жизнь. Качество изменения не так важно, нежели сам факт того, что кто-то воздействовал на тебя так сильно, что ты позабыл о собственных принципах. Отступился осознанно или нет — так же не имеет значения. Центром этой ситуации всегда был, есть, и будет человек. Элизабет Хармон была человеком, который менял мировоззрение окружающих её людей. Она меняла их к ней отношение, выигрывая раз за разом, меняла их представление о мире, где женщина не способна обыграть мужчину в шахматы. Своей игрой она творила историю, её мир, запечатанный в шестидесяти четырёх квадратах, не мог ограничить её. Не мог сказать ей, как правильно жить, сколько пить и как одеваться. Пока король гордо стоит на доске, она бесконечно и неумолимо всесильна. Может поэтому, из-за её наивной уверенности в собственной неприкосновенности, она проиграла Бенни. Она проиграла ему не сразу, в какой-то момент она свято верила, что напущенная спокойность соперника её не тревожит. Проблема была в том, что Бенни был учтиво спокоен. Эта игра для него значила повод найти что-то новое, что-то запоминающееся. Шахматы могут быть красивы. Шепчет Хармон себе под нос ещё тогда, в самом начале своего пути в собственной комнате. Она держала свои награды как немое дополнение её личности, но не как предмет гордости. Она просто любит шахматы. Фигуры кажутся ей совершенством, её навыки и знания могут лишь дополнить их — но даже без неё они идеальны. Касаясь их, она ощущает себя чем-то большим, чем просто шахматисткой. В этот момент она больше, чем Бет Хармон, больше, чем просто девушка, больше, чем материя. За доской она — это бесконечно долгое чувство удовлетворения. Она любит побеждать, но любит побеждать именно в шахматы и любит, когда на неё смотрят с вожделением. И Бенни Уотс смотрел на неё как на творца. Бет ловила на себе этот долгий пронзительный взгляд. Бенни умел следить за людьми, изучать их как язык или книгу и он, к её сожалению, действительно разбирался в людях. Он был скептичен, если люди были слишком заносчивы, но не упрекал их — как не упрекнул тогда Хармон за её высокомерие и слепую самоуверенность. Он позволял людям любое отношение к себе, ведь они могли дать ему интерес, возродить то любопытство, с которым он когда-то играл. Бет была человеком, который изменил его. Она не делала это быстро, однако её игра и её образ были резкими и отчётливыми. Они были неуловимы, в какой-то момент Бенни позволил себе расслабиться, начал потихоньку её забывать. Ведь, в конце концов, она лишь часть этой системы — Бенни был уверен, что если они вновь пересекутся на турнире, он даже не узнает её. Не вспомнит ни глаз, ни разреза рта, ни её волос. И он ошибся. Стоило ему лишь увидеть на доске её имя, в голове всплыл до жути отчётливый детальный образ девушки. Её тонкие брови и большие глаза, он вспомнил, как она склоняет голову в бок, когда думает, и как нервно касается шеи — он не забыл даже то, как подавленно она протянула ему руку, опустив глаза. Бенни не придавал этому значения — мало ли, Бет Хармон была единственной девушкой на турнире, сложно забыть такой феномен. Тем более это была его последняя партия на том турнире, сложно забыть последний этап, верно? Бенни не помнит лица человека, у которого выиграл статус чемпиона США в 1966 году. Он не придавал значения тому, что начал лелеять мысль о том, что она может развеять его скуку. В его мире появился человек, который так же как и он одержим шахматами, влюблён в игру, в эту силу, которая порождает гордость и осознание — ты великое существо, ты нечто большее, чем человек. Её образ преследовал его, не иначе. Она не давала ему надежд, он никогда не предлагал ей большего. Он мог дать ей лишь себя. Всего себя и не крупицей больше. Время, слова, игры, доску, шахматы, сигаретный дым, гудение машин за окном — это был его мир, которым он себя ограничил и который предлагал ей. Ведь, в кой-то веки, ему захотелось отдать другому человеку всё, что он когда-то имел или заимеет в будущем. И в момент, когда она безбожно и всухую выиграла у него кучу партий, когда её глаза блестели азартом и самовлюблённостью, он понял, что и его способности не безграничны, что сам он порой слаб и немощен. Что порой перед человеком, он может позволить себе эту слабость. Что порой может подарить даже любовь — грязную, пошлую, липкую и скрипучую — какой уж есть, увольте. Но разве Бет Хармон устроит такой расклад? Разве эту заносчивую девицу устроит ограниченный мир, старые обои, отвлечённые темы, привязанность и любовь? Нет. Ей нужно бежать, она должна быть быстрой, чтобы ноги стёрлись в кровь, и чтобы никто не посмел идти за ней — ведь она не может позволить себе слабость. Не может позволить себе людей рядом, она не понимает, что любима; она может думать лишь о мозолях и кровоточащих пальцах. Об игре, о том, что на самом деле её мир ограничен шестьюдесятью четырьмя квадратами. Что в нём она заперта и в том, что её значимость зависит лишь от игры. Она дарит себя шахматам. Она отчаянно водит пальцами по доске, как художник без кисти, который начинает водить по холсту окровавленными пальцами. Картина требует завершения. Художник должен рисовать собственной кровью. Ведь красота требует жертв. Она идёт по стеклянному полу, а потолок нещадно низко. Бенни не может её держать, не может попросить любить его, не может попросить её побыть рядом, не может даже обнять её, ведь держать её так близко к сердцу как-то эгоистично с его стороны. Ведь если он позволит себе слабость и прижмётся к ней, погладит по волосам, скажет как она дорога ему — он не остановится больше никогда. Он запрёт её здесь, свяжет гениальному художнику руки, дабы он перестал себя калечить. И разве он имеет на это право? Право на Бет Хармон? Право просыпаться вместе на одной кровати, держать её тонкую ладонь в своей и строить планы на будущее? Имеет ли он право на мечты подле неё? Когда он мечтал в последний раз? Он ограничит её своей привязанностью. Такая девушка как Хармон должна быть счастливой и улыбаться до боли в щеках, должна сидеть в машине, высунувшись в окно и напевать любимую песню, должна быть яркой, запоминающейся, не обременённой людьми, которые могут замедлить её. Но люди вокруг Бет Хармон слишком любят её, чтобы отпустить. Ведь, в конце концов, она нужна им как надежда и свет, а они нужны ей как поддержка и защитники яркого пламени. Бенни воображал себе, что все, кто окружал Хармон, занимали особенную часть в семье. Кто-то должен был стать фигурой отца, кто-то — матери. Фигурой её отца стал тот уборщик Шейбл, о котором она упоминала в один из вечеров во время партии. Что-то про то, что Бенни не умеет вовремя остановиться. Бенни предполагал, что её умершая мать была не единственной фигурой матери в жизни Бет. С начала это была миссис Дирдорф — директриса детского дома, после её приёмная мать. И все так или иначе покинули её. Он видел Гарри Белтика и знал, что между ними что-то было. Он походил на что-то среднее между двоюродным братом и другом детства. Её первой серьёзной победой. Однако для неё сам Белтик был лишь этапом — после него были ещё и до него — тоже. Этап и лишь часть лестницы. Он видел близнецов Мэтта и Майка и они были её братьями. Неуклюжими и смешными, порой прямолинейными, но сопереживающими. Они восхищались ею и поддерживали, и это именно то, что Бет могла бы назвать хорошей дружбой. Крепкая связь, которой некуда расти. Клео была по странному привязана к Бет, Бенни догадывался, что в Париже между ними что-то произошло, но никогда не говорил об этом ни с Клео ни с Бет. Они были этим странным нечто, которое было не похоже на что-то конкретное. Странная связь девочки и её любимой кошки, необъяснимая привязанность ребёнка к конкретной игрушке. Эти отношения Бенни видит как проявление интереса и как тему для размышлений. Порой даже Бенни Уотс не понимает людей. Таунс был и остаётся значимым воспоминанием для Хармон, Бенни ревновал эту связь, но старался прикрыть свой эгоизм. Он не должен ограничивать Бет и её спутников. Даже если одним из этих спутников был не сам Бенни. Первая любовь и первый опыт влюблённости. Между ними были доверительные отношения, это Бенни знал наверняка. Кем же был сам Бенни в его выдуманной семейной связи с Бет? Он эгоистичен и с Хармон эта черта его характера проявляется отчётливее, чем если бы он бился за титул гроссмейстера. Она была важнее титула. Он хотел быть для неё важным человеком. Значимым человеком, который что-то в ней изменил и которого она запомнила, которого вспоминала. Хотя бы изредка. Хотя бы раз. Имел ли он право звать себя её спутником? Очевидно, нет. Он не имел права даже мечтать о жизни подле неё. Поэтому он вычёркивает себя из семейного круга Бет Хармон. Он не имел для неё значения. Ведь так? Однако Бенни всё ещё эгоист и просит Бет приехать хотя бы отметить её выигрыш.       — Хорошо, но пить я не буду, лучше сыграем партию, — Бет чеканит слова и они монетами падают прямо внутрь Бенни. Она всё ещё хочет сыграть с ним? После Боргова? После всего она просто хочет сыграть? Он поклялся себе не упрекать её увлечение выпивкой, но она как будто сама решила от неё отказаться и её слова были спокойны. Уверены, как будто это было новой партией. Бенни ждал её. Ждали и ребята, Гарри Белтик был излишне молчалив, братья были взволнованы и позволили себе прибраться в квартире Бенни. Уотс даже поленился мешать им в этом занятии, даже помог протереть окна. Зачем? Не понятно. Он никогда не протирал окна. А для Бет хотелось вымыть их и даже заменить рамы. Клео позвонила сама, и Бенни просто пригласил её, сказав, что Бет пить не будет. Клео молча положила трубку. И пришла всего через три часа. Бет должна приехать к семи, а у них ничего не готово. Клео руководила кухней, Векслер и Артур отмывали и убирали всё что можно было отмыть и убрать, Гарри вертелся где-то подле, но в какой-то момент просто начал подкручивать кран в импровизированной ванной и добился того, что из крана потекла чистая вода. Мэтт и Майк ушли и через час вернулись с потрёпанным, но качественным диваном. Уотс прожигал их ошарашенным взглядом несколько минут, но, быстро сдавшись, приказал ставить его в угол. В груди бушевало радостное предвкушение, Бенни понимал, что все эти люди любили Бет. Любили по своему, Клео купила вкусную еду, и в покупках не числился ни один алкогольный продукт, Гарри позаботился о её комфорте, Мэтт и Майк сделали эту дыру презентабельной, Векслер и Артур украсили её уютом. Бенни же как будто ничего не делал — он не знал куда себя деть и что может сделать. Он читал книги и расставил шахматы уже раз сто в различных комбинациях, он хотел обрадовать Бет и хоть немного развлечь — сможет ли он? Он пытался подготовиться перед её приходом, думал как будет вести себя с ней, но звонок в дверь выбил из него всю решимость. За этой дверью Бет Хармон и он срывается с места, совершенно не беспокоясь о том, как мог выглядеть. Растрёпанный, глупый и радостный, он растворил дверь, и представшая перед ним Бет смотрела на него так восхищённо, будто не она, а он выиграл у Боргова. Она смотрела на него мгновение, но Бенни чувствовал, что ещё чуть-чуть и подхватит её на руки и начнёт кружить по всей квартире. Но люди в квартире хотели поприветствовать Бет не меньше его, Клео перехватила Бет и прижалась к ней, целуя её щёки и лоб, Гарри смущённо пожал ей руку и обнял, Мэтт и Майк прижали её к себе, со смехом рассказывая, как приехали к Бенни в Нью-Йорк на машине Гарри. Векслер и Артур благоговейно глядели на Бет — не меньше, как если бы она была снизошедшим на Землю Иисусом.       — Боже, Бенни, что ты сделал со своей квартирой, она сияет, — смеясь, дразнилась девушка, и Бенни чувствовал, как на губах расцветает улыбка. Это было безграничным счастьем, и это счастье не исчезло даже когда он увидел Таунса за спиной Бет. Он пригласил и его. Это был долгий вечер, переползающий в ночь, Клео пообещала вернуться завтра, Векслер и Артур сказали, что проводят её до дома. Мэтт и Майк ушли позже, уводя за собой Гарри и Таунса. Бенни провожал их и закрывал дверь медля, боясь обернуться и увидеть Бет. До этого её внимание было на других, они говорили, но в разговор вмешивались друзья и Бенни мог взять передышку. Сейчас Бет была перед ним и он знал, что излишний контакт будет стоить ему гордости. И любви. Но гордость, конечно, важнее.       — Я скучала по тебе, — говорит Хармон и Бенни слышит в этом голосе дрожь. Слова виснут в воздухе и Уотс чувствует, что затягивает с ответом. Может, ему померещилось? Её ладонь касается его лопаток, а секундой позже она утыкается лбом в его спину. Глубоко вздыхает и молчит. Они могут молчать очень долго — и оба это прекрасно знают.       — И мне жаль, что я не приехала тогда к тебе, это было глупо, — Бенни усмехается, но ладони предательски дрожат. Он прокручивает одно из массивных колец на пальце, но успокоиться не может. Он сжимает ладони в кулаки, но Бет заключает его в кольцо объятий. Обхватывает его поперёк живота и сжимает его своими тонкими белыми пальцами. Бенни чувствует её дыхание на собственной спине.       — Мне тебя не хватало, — говорит она шёпотом и её губы утыкаются в его позвоночник. Бенни глубоко вздыхает, но не может заставить себя сделать хотя бы попытку оттолкнуть её.       — Врёшь, разве можно заскучать в Москве? — Бенни тянет слова и старается казаться уверенным. Ведь Бет не заметит, как дрожит его голос и он сам? Она ведь не замечала, что стала важна для Бенни, может быть и сейчас не заметит его заторможенности? Но то было раньше, Бет Хармон изменилась.       — Без тебя было одиноко, — хмыкает Бет и Бенни знает, что эти слова его ломают. Ломают остатки гордости и стену, которой он ограждался от своей к ней привязанности. Он медленно разворачивается к ней и позволяет себе её обнять. Обнять без контекста, ему необходимо почувствовать её дыхание у себя меж ключиц и расслышать размеренный стук сердца. Она кладёт голову ему на грудь и не двигается, будто Бенни может в любой момент её бросить. Его ладони ложатся на её волосы, и он расчёсывает эти медные пряди пальцами, как будто они — нечто драгоценное. Нечто бесценное. Он гладит её плечи и может быть сейчас он чересчур аккуратен и нежен. Он целует её в висок, зная, что похож на романтика. Беспечного, глупого, страстного — законченного романтика. Но с ней хочется быть таким. Пока она рядом, он хочет изменять своим принципам направо и налево. В эту ночь они спали на его кровати. Секса между ними не было. В полутьме они бормотали партии, разыгрывали их в уме, спорили над ходами. А ещё болтали о том, что Бенни должен пожить с Бет в её доме, ведь «этот облезлый подвал мне совсем не нравится» и «Нью-Йорк — слишком громкий город». Бенни перебирал пряди её волос и смеялся, когда она вздёргивала свой элегантный носик, если он говорил какую-то чушь о том, что этот подвал не так уж и плох. В конце концов, они заснули. Она прижималась к нему, он старался обнять её поудобнее, чтобы на утро всё тело не болело. Но тело на утро болело, а Бет спала у него на груди и чему-то улыбалась во сне.