Склепы написанных судеб

      Иногда ЧонУ хотелось спрятаться от всего мира. Проблемы преследовали его, не давая продохнуть. Было тяжело, было и... тяжело. Кажется, это никогда не закончится.       Злоба на людей, которую он всё ещё до конца не осознал, таилась в нём волком, спрятавшимся за кустами. И скоро этот волк должен был выпрыгнуть, чтобы разорвать шею своей добычи, чтобы чавкать, клацать челюстями, пожирая теплую плоть. Но он держал его изо всех сил. Улыбался, когда его вновь и вновь выводили из себя, притворялся, будто всё в порядке, хотя руки заметно тряслись от ненависти. Маски спадут, театр закроется.       Хотелось спрятаться – его странный сосед исполнил это. Правда, это скорее походило на принудительное заточение, нежели на желание ЧонУ. Он был изолирован от всех в этом чёртовом общежитии. Да какое это теперь общежитие? Здание числится заброшенным, его никто не трогает. Но оно и выглядит приемлемо, и свет горит там, привлекая внимание проходящих мимо людей. Кому уже какое дело? Никто ему не поможет.       ЧонУ проклинал себя за эти мысли о побеге от всего мира. Прибежал. Теперь сидит, со злостью сверлит соседа, что так нахально улыбался. МунЧжо просто невыносим. И зачем надо было разыгрывать весь этот спектакль с закрытием общежития? ЧонУ перестал пытаться хоть что-то понять в этом Аду. Теперь оставалось лишь ненавидеть.       МунЧжо следил пристально и назойливо. Писатель даже не уверен, что в туалете не было камер. Он давно заметил это маленькое отверстие в своей комнате, не сразу, правда, догадался, для чего оно нужно, но потом, как только понял, то сразу заклеил. А позже похожее отверстие появилось в другом месте на стене, и ЧонУ вдруг понял, что сопротивляться бесполезно. Чёрные глаза всё равно постоянно следили за ним. Всегда. ЧонУ практически смирился. Да пусть смотрит! – и он уже не закрывает дверь, позволяя очень пугающе смотреть на себя с порога.       Остальные жильцы напрягали. Близнецы практически не трогали его, зато извращенец и хозяйка этого "общежития" докучали ему, хоть и намного меньше, чем МунЧжо. Чёртовы мрази всё ещё убивали всех, поедали своих жертв, а стоматолог ещё и зубы вырывал. ЧонУ был жив, но они убили его ещё давно.       Единственное отвлечение – пустой дневник и черная, как души жильцов, ручка. ЧонУ знал, что это его соседушка постарался, подложив под стол, но всё равно записывал туда всё, что чувствует. Происходило слишком мало, чтобы дневник стремительно заполнялся, но с каждым разом его мысли всё больше занимали страницы. Почерк то был спокойным, то буквы прыгали, размазывались, и предложения вовсе превращались в несвязный набор слов. На некоторых страницах следы от капель слёз, будто личная печать. И эту неровную бумагу очень любил гладить МунЧжо. Он почти чувствовал, когда водил пальцем по засохшим каплям, как они капают на страницы, как лицо ЧонУ искажается в огромной печали, как он задыхается в отчаянии.       Писатель, кажется, смирился и с тем, что тот читает все его записи. Если начать спорить с ним, то лишь потрепаешь себе нервы, так ничего и не добьёшься. А сколько раз он пытался сбежать? Только каждый раз он получал по лицу, а иногда МунЧжо злился настолько сильно, что практически до смерти избивал его. Это происходило крайне редко, да и то поначалу, когда ЧонУ был полон надежд сбежать отсюда, но метко. Писатель хрипел, захлебываясь своей же кровью, расфокусированным взглядом пытаясь найти МунЧжо, чтобы понять, продолжат ли его избивать. Он никогда не просил остановиться. Если бы стоматолог в какой-то момент переступил грань и убил его, то ЧонУ бы сказал ему спасибо. Но МунЧжо прекрасно чувствовал, когда тот хотел уже обмякнуть в его руках без сознания, поэтому прекращал ровно в тот момент, когда зрачки ЧонУ стремительно расширялись, а взгляд становился пустым. Потом, правда, заботливо перебинтовывал полуживого ЧонУ, который еле дышал, откашливая кровь.       Они дрались, безусловно, очень часто. Иногда ЧонУ сам подходил к нему, чтобы начать драку. Для этого необязательно должна быть причина. Стоит только писателю появиться в его комнате, как стоматолог понимал: тот хочет выпустить пар. Или просто побить его. МунЧжо никогда не отказывался, даже поддавался нередко, но всё ещё любил швырять его в разные стороны. Они разнесли всю мебель, что была на этаже. Хозяйка ругалась, очень ругалась, но МунЧжо махал на неё рукой, мол, так оно и надо. И вновь таскал ЧонУ по комнате, не обращая на ругань женщины.       Писатель дрался не на жизнь, а на смерть. Отдавал последние силы на удары, хватал МунЧжо за волосы, одежду, душил его и бил, даже если тот лежал. Он кусался, царапался, в ход шло всё, что попадётся под руку. А стоматолог никогда не нападал первым. Только если ЧонУ вновь не захочет сбежать от него. Уже некуда было бежать. Но лапуля не хотел этого осознавать.       Кроме слежки, ЧонУ столкнулся с проблемой питания. Они едят всякую пакость, не предназначенную для людей. Его воротило от одного вида мяса и всего, что с ним связано, а кроме рамена есть ему ничего и не оставалось. Рамен-пиво-рамен-пиво-кровь-рамен. Хоть бы раз купили что-нибудь съедобное. Но нет, в холодильнике опять протухшие яйца и кимчи. И пиво. Ну, хоть что-то.       Очередная драка. ЧонУ на последнем издыхании хватается за ворот кофты МунЧжо, пытаясь пригвоздить к стене. На секунду на лице стоматолога мелькнула улыбка, но затем он, особо не прилагая усилий, поменял их положения, придавив к поверхности писателя. Он издал последний выдох, прежде чем ослабнуть в его руках. Обычно, почувствовав его очередной проигрыш, который ЧонУ никогда не признавал, но тело, слабое и измождённое, говорило само за себя, МунЧжо отпускал его. Но, к удивлению ЧонУ, рука на шее не ослабла. Наоборот, пальцы, кажется, сжимались на горле. Кадык задёргался, он вскинул голову. Страх блеснул в глазах, и, уловив этот страх, МунЧжо оскалился в улыбке.       В последнее время писатель стал замечать, что этот сумасшедший, как его называл в своём дневнике ЧонУ, просто пользовался его уязвимым положением после драки и... трогал? Писатель давно смирился с тем, что он довольно странный, но к такому он не был готов. Особенно, когда видел, с каким восхищением смотрел МунЧжо на свою руку, что касалась его тела не с целью причинить боль, а удовольствие. Точнее, ЧонУ это вовсе не нравилось, но стоматолог, кажется, считал наоборот.       Пальцы на шее сжимаются ещё сильнее, заставляя ЧонУ схватиться за его руку. Вторая же неожиданно оказалась на теле. Зрачки расширились.       Всё, что он читал когда-то, – чушь полная. В книгах, где женщину властно зажимает мужчина, грубо её трогает и буквально принуждает к половому акту, женщине нравилось, и ничего плохого тут и не подразумевалось. Но сейчас, будучи пригвоздённым к стенке его рукой, он барахтался, кряхтел, пытаясь вздохнуть. Тошнота и слёзы накатывали, хотелось просто разрыдаться, а затем смыть с себя всё это, отдраить кожу металлической губкой – содрать слой кожи – и стереть себе память в конце концов. МунЧжо, кажется, вовсе не волновался о его состоянии, ведь был слишком увлечён нашёптыванием каких-то тихих фраз ему на ухо, которые ЧонУ совсем не разбирал, и исследованием его тела рукой. – Прек-рати, – внезапно он почувствовал солёный привкус. Всё-таки заплакал.       Мужчина над ним замер, рука остановилась, но сжала его бок, впиваясь ногтями в кожу. Вдруг ЧонУ услышал тихий смех, что переходил в более громкий, нервный, а затем терялся в резких выдохах. Больше всего было похоже на то, что он сошёл с ума. Уже давно.       Его хватка ослабла, тело затряслось от этой конвульсии, лишь издалека напоминающей смех, и он отошёл. ЧонУ наконец вдохнул полной грудью, отходя от него на дистанцию. Сумасшедший дрожал, но уже не смеялся. Вскоре он успокоился, лишь тело иногда вздрагивало, и выпрямился. Его силуэт казался грозным, величественным сейчас. Стоит захотеть ему что-нибудь – и ЧонУ уже не спасти. Невольно он прикоснулся к своей шее. Убьёт? – Нет. Ты нужен мне живым, – подходя ближе к нему, он заставлял того пятиться назад, – во всяком случае, живым ты будешь веселить меня больше, чем мертвым. Что ты можешь своим телом? Оно ничего не стоит без твоего Я. Я не хочу твое тело, – внезапно он остановился, – я хочу тебя. Ты сводишь меня с ума, лапуля.       ЧонУ нервно смотрел то на него, то на его руки, что протягивались к нему. Уши покраснели, и он поспешил уйти. Стоит завязать драться, тем более тело уже давно болело от непроходящих синяков.       Потирая шею у себя в комнате, писатель шипел от досады, вспоминая окончание драки. МунЧжо с каждым днём становился всё более неуправляемым. Кто знает, что ему взбредёт в голову завтра? ЧонУ находился у него прямо на ладони, ему никто не поможет.       Наконец, отойдя от всех смущающих воспоминаний, он достал дневник. Пора высказать все, что он думает о МунЧжо. Слова он никогда не подбирал, писал всё, что думает. Кажется, стоматологу это наоборот нравилось, и он с удовольствием припоминал сквозь удары какую-нибудь его строчку, как бы ненароком. ЧонУ это раздражало, и писатель пытался каждый раз обозвать его ещё хуже, но этот порочный круг не спешил прекращаться. Произнося вслух грязные ругательства, что писал ЧонУ, МунЧжо уже начинал смеяться, чем только сильнее нервировал его.       Рука двигалась, выводя буквы, размашистые и большие, будто хотел на физическом уровне донести размеры своей обиды и досады. Это же ведь просто драка, нет нужды делать вид, будто им обоим нравится, что мордобой переходит в какие-то прелюдии. ЧонУ это всё было крайне неприятно. Он чувствовал себя ужасно, вспоминая горячие руки на себе – они почти обжигали.       Но он ещё не подозревал, что когда-нибудь ему придётся сгореть полностью от них.