Склепы написанных судеб

      Ночью в общежитии особенно страшно. Уличного света больше не было, и наступил полный мрак. Мрак не только из-за отсутствия света в комнатах, но и в душе ЧонУ. Выложив все произошедшее и свое отношение к этому в очередные записи, он откинулся на подушку. Сил больше не было, писатель ничего не чувствовал, лишь противное, поедающее опустошение, будто кто-то сжирал его изнутри, хоть он и не чувствовал боли от этого. ЧонУ растворяется в этом проклятом месте, теряет рассудок.       Каждая ночь проходила хуже предыдущей с учётом того, что МунЧжо зачастил ходить к нему. Он просыпался то ли от шума, то ли от пожирающего взгляда и перед собой видел его. Поначалу было очень жутко, пару раз он вскрикивал, когда видел над собой темный силуэт, но затем привык.       Кроме него, в комнату никто не заходил. Им либо нет дела до него, либо МунЧжо не впускал никого, так как писатель был лишь его личным творением. Остальные нужны были для его поддержания, не более. ЧонУ даже не знал, радоваться ему или плакать. В любом случае, он уже относился к этому как к данному. Человек ко всему привыкает, и легче уже плыть по течению, чем подпирать дверь чем-нибудь, угрожать МунЧжо и пытаться хоть во время сна сохранить личное пространство. Это ничего ему не даст – он смирился.       В очередной раз проснувшись посреди ночи, он больше не пугался его бледного лица и черных глаз, лишь недовольно вздохнул и хотел отвернуться к стене. Его резко схватили за плечо. – Что? – сонным голосом пробормотал ЧонУ. Был бы он более в сознательном состоянии, точно бы насторожился, так как МунЧжо никогда не трогал его во сне. По крайней мере, он хочет так думать. Но сейчас ему хотелось лишь поскорее заснуть, поэтому он предпочел оставить все раздумья на следующее утро. Если оно вообще наступит. – Лапуля, я соскучился по тебе, – послышался нервный смешок. – Что ты смеёшься? – Я схожу с ума, – констатируя вполне правдивый факт, писатель сказал это куда-то в потолок, не удосужившись даже посмотреть на МунЧжо. – Что тебе ещё нужно? Ты больной, дай мне поспать нормально. Ты мне уже поперек горла стоишь, как я тебе сам не надоел. – Лапуля, я бы отдал всё, чтобы ты побыл со мной немного. А завтра мы можем вместе посмотреть фильм. Тебе же скучно, да? Я же знаю, что скучно, ты хочешь чем-нибудь себя занять.       В глазах ЧонУ блеснул интерес. В самом деле, он так давно ничего не смотрел, что даже забыл, что фильмы существуют. Сколько он тут уже? Писатель потерял ощущение времени, ЧонУ ночь и день с трудом отличал, да и то потому, что в общежитии ночью было темно. Больше полугода он тут живёт, это точно. А может, больше жизни? Все прошлое стёрлось, он не помнил практически ничего, кроме стен общежития.       В дневнике не было дат. Вместо этого на каждой странице вверху стоял прочерк, словно он зачеркивал свои дни, свою жизнь. Вряд ли МунЧжо отпустит его живым. Отсюда уйдет лишь один, и, хоть ЧонУ уже всё решил, ему не хватало смелости. Убить стоматолога означало навсегда порвать с этим общежитием, остальные жильцы ничего не значили без него. МунЧжо был сердцем в этой машине для убийств, был двигателем, и, остановив его, ЧонУ остановил бы всё. – Выпьем вместе? – стоматолог положил голову на руку, неотрывно смотрел на лежавшего.       Писатель фыркнул, хотел уже отвернуться, но МунЧжо продолжил: – На крыше.       И вот тут уже ЧонУ не спешил отказываться. Крыша была одной из зон, в которую его не пускали, а писатель, изголодавшийся по прогулкам на свежем воздухе, только и мечтал втайне побывать там ещё раз, вдохнуть теплый ночной воздух, почувствовать, как ветер треплет волосы, посмотреть, наконец, на прошлую привычную жизнь. Хотя бы издалека. – Я знал, что ты не откажешься. Идём, Лапуля?       ЧонУ тяжело вздохнул, откинул одеяло и встал с кровати, грубо отпихивая стоматолога. Он был похож на большую преданную собаку: мог укусить ЧонУ в любой момент, причем укусить так, чтоб одним клацаньем пасти перегрызть ему горло, но всё ещё вилял хвостом от радости, когда шёл за ним, словно у писателя был невидимый поводок. От такого сравнения у ЧонУ пробежались мурашки по телу.       Заскочив на кухню, чтобы взять виновника торжества, писатель брезгливо прихватил и контейнер с сырым мясом. МунЧжо уже ждал его в проёме двери. ЧонУ успел подумать о том, что выглядит сейчас ещё более пугающе, чем обычно. В спину ему ударяла темнота, пытаясь утянуть к себе, а еле работающая лампа на кухне освещала его лицо, подсвечивая жуткие черные глаза и чуть заметную улыбку. Писатель замер на пару секунд, не решаясь подойти. От него так и веяло опасностью, ЧонУ чувствовал, как страх ползёт, перебираясь по рёбрам, в самое сердце. Его вновь перетряхнуло. – Идём? На, держи, – он протянул мясо. Рука чуть дрогнула, когда МунЧжо взял контейнер. Ток прошёлся по телу, возбуждая нервы. – Это мне? Как мило. Ты тоже будешь? – Нет, это только тебе.       Стоматолог улыбнулся чуть больше, протягивая обратно мясо. – Тогда убери, я не буду.       И вот тут ЧонУ уже насторожился. Пить алкоголь на голодный желудок не самая лучшая идея, и если писатель мог вовремя остановиться, да и пьяным он бы ничего не сделал, то вот с МунЧжо были проблемы. Если он будет пьяным, то будет более неуправляемым, чем сейчас. Избежать проблем будет крайне трудно.       Всё же он кивнул, кинул контейнер обратно в холодильник и протянул стоматологу две банки. Холодные они оставили на футболке ЧонУ мокрые следы, и, заметив их, МунЧжо еле слышно усмехнулся. Писатель уже пожалел, что согласился выпить с ним. ***       Поднимаясь вверх, они молчали. ЧонУ даже был рад такому, хоть и подозревал что-то неладное, и от этой тишины ему хотелось радоваться ещё сильнее. Он ощутил мимолётную свободу, предвкушение щекотило ему живот, и, впервые за столько времени, писатель почувствовал себя живым. Пусть он не останется наедине со своими мыслями, но увидит мир за стенами общежития. Пускай и только сверху.       Руки ослабели от приятного предвкушения, но он крепко держал пиво, стараясь не подавать вида, что сейчас ему хочется прыгать от радости. Уже на лестнице он почувствовал свежесть и, поднявшись на крышу, глубоко вдохнул, пропуская в лёгкие исцеляющий воздух.       МунЧжо стоял у края, уже открыв первую банку. Впервые он стоял спиной к нему. На мгновение ЧонУ пришла мысль толкнуть его, чтобы тот упал и разбился, а если не разбился, то сломал бы себе что-нибудь. Но, отгоняя все мысли, он просто встал рядом, стараясь не обращать внимания на еле заметный смешок МунЧжо.       Звёзды раскидались по ночному небу, завораживая ЧонУ. Он так давно не видел их. Глаза намокли от необъятности неба, от бесконечности, что предстала перед ним, и он приоткрыл рот, пытаясь увидеть каждую звёздочку. Писатель дышал глубоко и с удовольствием, в глазах блеском отражалось звёздное небо, и МунЧжо даже поймал себя на мысли, что ревнует его к этому проклятому небу. Неужели оно вызывает у него такое восхищение?       Фыркнув, стоматолог открыл вторую банку. Голова начинала кружиться, ЧонУ немного плыл, но тот даже и не думал отводить взгляд. Зачарованный писатель даже не открыл пиво, хоть и держал банку в руках. Он пил его практически каждый день, а небо вживую, не через окно, видел впервые за столько времени. Наверное, он бы отдал многое, чтобы встретить тут рассвет. Неважно, что нужно сделать для этого. Главное, хотя бы последний раз в жизни увидеть, как расцветает небо. – Так смотришь, будто впервые.       Глаза ЧонУ вмиг погасли, когда он вспомнил, что находится тут с ним. Недовольно он взглянул на него, открывая банку. МунЧжо отпил. Темнота вместо глаз блестела, в ней ЧонУ вдруг увидел себя. Он был пылинкой, совсем крошечный и беззащитный силуэт отражался в черноте. Писатель покачал головой. Не стоит портить себе настроение сейчас тем, кто портит его ежедневно. На сегодня есть только он, свежий воздух и звёзды на небе. Взгляд вновь устремился в бесконечность. – Ощущение, что смотрю впервые. Я никогда раньше не замечал, насколько красиво небо. Хочу смотреть на него вечность. – Со мной?       ЧонУ нервно усмехнулся, не посчитав нужным отвечать. – Как в старые добрые, да? – МунЧжо, будучи нетрезвым, приобретал розовый румянец на лице и безобидный искристый блеск в глазах и совсем терял свой пугающий вид. Но ЧонУ знал его как свои пять пальцев. – Да, точно, – с усмешкой фыркнул писатель, взглянув на пустую улицу. Стоматолог продолжил смотреть на него.       Здесь было прохладно. По крайней мере, просидев в старом плесневелом общежитии, в котором нос забивал запах сырости, старости и крови, любой чистый воздух для него воспринимался как приятная прохлада. Без этого отвратительно теплого воздуха, от которого ему уже хотелось перестать дышать, лишь бы не вдыхать пары сгнивших досок, сгнивших людей и сгнивших тел.       МунЧжо всё смотрел. Кажется, он вообще не моргал, полностью посвятив себя разглядыванию в миллионный раз ЧонУ. – Вот знаешь, о чем я думаю? – почувствовав, что МунЧжо вышел из транса и собирался ответить, он продолжил, – молчи. Я думаю о том, что это всё слишком глупо. Сейчас я вижу свою свободу, а днём, когда ты уходишь на работу, у меня есть вполне хорошая возможность подсыпать вам что-нибудь в еду. Ты же съешь всё, что я тебе предложу. А остальные слишком тупы, чтоб заподозрить что-то неладное. Даже если бы я предложил тебе выпить яд – ты бы это сделал. Но знаешь, что смешно? Имея над тобой власть, которую ты и сам признаёшь где-то внутри себя, но никогда не скажешь это вслух, я всё равно остаюсь перед тобой бессильным. Почему?.. Молчи, не отвечай.       И МунЧжо молчал. Покорно кивнул, отпивая пиво. Глазам тяжело фокусироваться на чем-то, кроме ЧонУ. Он тяжело вздохнул. Темнота и прохлада вызывали в нём чувство хоть какой-то радости, и он вдруг выпалил: – Может, сходим погулять? – на секунду сердце остановилось. Но после, поняв, что это вполне можно использовать для своей выгоды, он продолжил, – можешь считать за свидание, – ЧонУ хмыкнул. – Идём.