Не повторять — опасно

      Ло садится в раннюю, ещё совсем сонную электричку. Её не целуют лучи солнца, только плотной пластиковой крышкой накрывает ночь.       Он едет куда-нибудь, где нету никого.       На сейчас вся его компания — наушники и утренний лес, своеобразная терапия.       Потому что после расставания слишком тяжело отпускать.       Слишком тяжело отпускать того, с кем был знаком почти три года, того, кто неожиданно перестал чувствовать к тебе что-то, того, кто пишет о расставании в четыре часа утра четырнадцатого февраля.       У Лололошки есть опыт борьбы с грустью шрамами, но он дал обещание, что больше не коснëтся их ничем, кроме собственных рук, ничему не даст рассечь свою кожу, обнажая рубиновое нутро.       «Любой способ», — говорили они, имея ввиду рисование или написание чего-нибудь душевного, а не сход на одной из остановок пригородной электрички ранним утром.       Но Лололошка бесстрашно шагает, заходит в лес и встречает поблëскивание пропадающих с неба звëзд, непроизвольное светление ночного неба и трель самых ранних пташек.       Под ногами сырая, чуть подмëрзшая трава, под раскидистыми деревьями с мощными лапистыми кронами ещё лежат кучки снега.       Где-то рядом частные дома, мост, под которым течëт мелкая река.       За спиной фырчит электричка, с грохотом уезжая в даль.       На удивление, тëплый Февраль ласково, утешающе обнимает, поглаживая по голове дуновениями ветра.

***

      Ло шмыгает носом, приветствуя зарождающийся рассвет.       Что-то в груди тихо продолжает завывать, биться в клетке змеёй, но уши будто заткнуты, а от того ничего не слышно.       Теперь под боком Люциус, он не возмущается, а тихо вздыхает, выпуская изо рта облачко пара, которое мгновенно рассеивается.       Солнце сейчас кажется погрустневшим, несмотря на всю свою около зимнюю, почти весеннюю яркость.       Сегодня четырнадцатое февраля, не больше семи утра.       Люциус приехал так быстро, как только смог — застал Ло, глядящим в простилающееся над собственной макушкой небо, аккуратно прервал, отвёл на остановку. Лололошка держался до последнего, но стоило ему сесть на скамью, взять в руки стакан с неизвестным ему горячим ягодным чаем, осознать, что ради него кто-то готов оторваться от всех дел и приехать куда угодно, как слëзы идут сами собой.       Ло выдаёт про всё, что может и не может мучать, а слушают его все: тишина, деревья рядом, серая остановка, гудящие от приближения электрички шпалы и, конечно же, Люциус.       Он молчит, всë остальное сочувственно поддакивает, кто как можете.       Вдвоём они ютятся на скамье, на остановке, где иногда с визгом и свистом проносятся не их электрички, имея дом и тех, кто ждёт обоих. Но хочется только сидеть и молчать, прижавшись к друг другу, закутавшись посильнее.       Лошка сжимает в руках край клетчатого пледа, который Люциус в спешке, но достаточно предусмотрительно взял с собой, положив в рюкзак вместе с термосом и пачкой бинтов, вызвавшей у Лошки тихий, неразборчивый сквозь слëзы смех.       Ло хватает сил, чтобы шмыгнуть носом.       Лицо ощущается не своим, как и всё вокруг. Кажется, что деревья, небо и трава — хромакей, они с Люциусом актëры-любители, согласившиеся сниматься в чьëм-то, а высохшие мокрые дорожки на щеках — неумелый грим.       Но всё настоящее, тронь — почуствуешь холодное дерево скамьи, влажный неровный асфальт, ещё не нагретый, в этом году, тёплым февральским воздухом.       Люциусу явно хочется сказать, что бросивший Ло в день Святого Валентина еблан, которого Ло почему-то запретил так называть, не достоин не единой слезы, ни единого всхлипа и ни единого шмыга. — Ло, ну... Ты, это, не расстраивайся из-за него сильно..       У Люциуса слова, как соль на рану, как припарка мëртвому и как домашнее задание за начальную школу девятикласснику.       Но Ло только слабо приулыбается, устраивая голову на чужом плече поудобнее.       Люциус по-другому не умеет — это забавно. Глупо и смешно, должно вызывать волну слëз и истерический припадок, но Лололошка только вытирает лицо рукавом. — А знаешь, у настоящий любви нет смерти, клянусь, правда! Будет у тебя ещё всё и все, только не думай, что на одном долбоë—, кхм, придурке у тебя вся жизнь закончится. Погрустить можно, а вот убиваться—       Люциус аккуратно поглядывает на Ло, прикусив язык, боясь, что сболтнул что-то лишнее, но получает тихое, самое искреннее и уместное на свете слово: — Спасибо..

***

      Где-то там, далеко, в самом центре бурного, никогда не спящего до конца города дом Ло, медленно тающий в едва заметном тумане.       Где-то здесь, совсем близко, на тихой, вечно доброй и улыбчивой окраине, сам Ло, запрыгивающий на ступеньку электрички и держащий Люциуса за руку; теперь уже улыбающийся, с ещё чуть сбитым дыханием и навсегда отпечатанным в памяти утром четырнадцатого февраля две тысячи двадцать пятого года, которое он провёл не на свидании со своим парнем, а на улице, куда сбежал сам, но, как оказалось, не один — с Люциусом.       С Люциусом, уже тихо сопящим на его плече.