Обреченные строчки

Громогласное звучание рояля заполняло зал, его звучание захватывало дыхание. Ференц Лист не играл — он властвовал. Пальцы, подобно буре, проносились по клавишам, заставляя слушателей замереть в восхищении. Публика была зачарованна его гением, и вот-вот взорвётся овациями. Фредерик Шопен наблюдал чуть поодаль от толпы, у колонны было куда комфортнее, чем в окружении людей. Лист же наоборот, чувствовал себя фантастически, окруженный вниманием, купаясь в восхищении. Грациозный, самоуверенный. На его лице читалось, как пианисту нравилось быть в центре внимания. -Выпендрежник,-мысленно фыркнул Шопен, склонив голову набок.-Но, чёрт, гениальный. Шопен не одобрял отношение Листа к музыке. Он излишне превращал её в зрелище, делая напоказ сложнее, чем требовалось, упиваясь громкостью и эффектностью. Музыка не ради искусства, а ради внимания. Фредерик не признавал такой подход, для него музыка была чем-то интимным и личным. Он не раз говорил Ференцу, что настоящая глубина не нуждается в лишнем блеске, но тот только смеялся в ответ. Шопен ушел в свои мысли потягивая вино, и услышал сбоку знакомый голос: -О чем задумались, Фредерик? -Ничего важного.-Шопен повернул голову в сторону Ференца.-Концерт прошел блистательно. Я бы даже сказал, слишком, блистательно. Лист слегка усмехнулся. -Разве музыка не должна захватывать дух? -Должна трогать душу.-спокойно поправил его Фредерик. -Одно другому не мешает.-улыбался собеседник в ответ. Шопен не ответил сразу. Он сделал медленный глоток вина, внимательно изучая Ференца поверх бокала. -Возможно,-наконец произнёс он,- но иногда мне кажется, что вас больше волнует не то, что чувствует слушатель, а то, как сильно он вами восхищается. Лист изобразил на лице преувеличенное удивление. -Фредерик, вы меня разоблачили!-он театрально прижал руку к груди.-Что ж, остаётся только признаться: да, я люблю, когда мной восхищаются. Разве это преступление? Шопен только качнул головой, глядя куда-то в сторону. -Не знаю. Может, и нет. Ференц чуть склонился к нему, с любопытством наблюдая за его лицом. -А вы? Разве вам не приятно, когда вами восхищаются? Шопен отвёл взгляд. -Я просто хочу, чтобы моя музыка говорила за меня. -Вот как?-Лист задумчиво провёл пальцами по ножке бокала.-Значит, вы хотите остаться в тени, позволить, чтобы любили только вашу музыку?-он сделал паузу, чуть склонил голову и, улыбнувшись, добавил:-а не вас? -Я не нуждаюсь в излишнем внимании к своей персоне. Мне безразлично их одобрение. -Как-то Вы неуважительно относитесь к моей помощи. Я зря вывел вашу музыку в свет? -Я благодарен вам за то, что вы сделали, Ференц. -Считаете любовь публики неважной? Разве не ради неё живет музыкант? -Если всю свою жизнь класть на алтарь любви публики, это может плохо кончиться. -Я получаю любовь, а вы искусство. Думаю, все честно. Остаток вечера Ференц активно вёл светские беседы, пил дорогой алкоголь и наслаждался лучами славы. И ему это шло. На следующий день, Фредерику пришлось разбирать почту, что он очень не любил, однако Аврора настояла. А как отказать человеку, который спасает тебя от «позора» в свете? Он лениво пролистывал письма, пока его взгляд не зацепился за знакомый витиеватый почерк на конверте. Лист. Он вскрыл его и начал читать. «Я получил ноты ваших новых ноктюрнов, и я признаться, впечатлен. Они полны нежности, той, что заставляет сердце биться тише, вслушиваясь в шёпот. Это музыка, которую не смеешь прерывать. Как поцелуй, от которого кружится голова.» Фредерик почувствовал, как письмо в его руке чуть дрогнуло. Это была похвала, но Лист хвалил не просто музыку. Он хвалил его. «Я завидую тем, кто слышит её впервые. И тем, кто может услышать её рядом с вами.» Шопен нервно сглотнул. Он закрыл письмо, но не мог заставить себя отложить его в сторону. -От кого это?-спросила Аврора, выбирая рубашку перед зеркалом. -Лист написал. Хвалит мои новые ноктюрны. Правда как-то, необычно. Куда ты собираешься? -Шарлотта пригласила меня домой на чаепитие. Как думаешь, какая рубашка лучше? Шопен в умилении усмехнулся. -Они буквально одинаковые. -У второй рукава шире! -Ты для неё в любой рубашке красивая, я уверен. Аврора тепло улыбнулась. -Она мне тоже самое говорит. -Будь аккуратнее, прошу тебя. Не разбрасывайтесь излишними любезностями на людях. -Никто ничего не узнает, обещаю. -Как у вас с ней дела? -Я не могу перестать восхищаться ею, она вдохновляет меня писать! Я неделями ни строчки не писала, а стоит с ней поговорить, у меня прямо порыв фантазии. Я думаю отразить её в одном из своих персонажей. Хочу увековечить её образ там. -Думаю, ей было бы приятно это слышать. -А вчера она сказала, что хочет, чтобы я бросила курить. Переживает за моё здоровье. -И она ведь права. -Возможно… Знаешь, я рада, что у меня есть ты. И прикрывать друг друга перед людьми можем, и обсудить все честно. Повезло мне, с таким другом, как ты. -Да, и я рад, что мы познакомились. Всю неделю до следующего званого вечера Шопен не мог перестать думать о том письме. Казалось бы, обычное письмо, выражающее восхищение его музыке, он таких не одну сотню получал. Но в письме Листа было что-то необъяснимо личное. За все дни, Фредерик так и не придумал, что ответить. Будто простая благодарность была бы слишком сухой и неправильной. На следующем вечере Ференц вновь первый завел разговор с Шопеном. Они болтали о какой-то отвлеченной ерунде, а затем Лист все же спросил: -Вы получили моё письмо? -Получил. Благодарю, за теплые слова. -Благодарю и, все?-Лист смотрел будто с вызовом. -Вы хотели услышать нечто иное?-Шопен сам чувствовал, какую игру стал вести Ференц, но упорно делал вид, что ничего не происходило. Лист усмехнулся, пригубил вино и, глядя на Шопена с искоркой в глазах, произнёс: -Мне казалось, вы внимательнее вчитываетесь в письма. Или же я просто не умею подбирать слова? -Вы подбираете их прекрасно, иногда даже слишком. -Значит, я всё же был понят? -Возможно,-Шопен сделал вид, что увлёкся своим бокалом, но ощущал взгляд Листа на себе. -Тогда я буду надеяться, что однажды услышу от вас ответ не только в музыке.-с лёгкой улыбкой добавил Ференц, чуть подавшись вперёд. Лист вновь направился к роялю. Он не упускал возможности покрасоваться перед гостями. Музыкант сел за рояль, пальцы пробежались по клавишам, словно пробуждая инструмент. В зале воцарилась тишина. Все знали, что сейчас начнётся представление. Он выдержал паузу, улыбнулся чему-то своему и наконец заиграл. Его коронный соль минорный этюд на тему Паганини. Лист виртуознейшим образом выигрывал каждый пассаж, что сменял предыдущий. А аккорды брал громко, но не грубо, а глубоко и проникновенно. В этом исполнении не было места ни скромности, ни сдержанности. Каждое движение его рук было смелым, захватывающим, требовательным. Линии мелодии взмывали и падали, как лихорадочный вдох и выдох, насыщая воздух жарким напряжением. Шопен чувствовал, как его охватывает лихорадка. Как будто его вытолкнули в этот вихрь, заставили чувствовать, хотеть, подчиняться этой рваной, неудержимой музыке. Ференц не просто играл-он брал музыкой, подчёркивая каждое резкое ускорение, каждый акцент, каждым смелым скачком в верхний регистр. А затем, внезапное замедление, едва заметный намёк на мягкость. Как будто после безжалостного натиска он дал ему перевести дух, но лишь для того, чтобы вновь наброситься с удвоенной силой. Фредерик едва заметил, как Ференц время от времени бросает на него короткие взгляды. Будто проверяет, не отвёл ли он глаз, слушает ли, реагирует ли. Это не было пристальным изучающим взглядом, скорее лёгкой, но настойчивой игрой. Один, другой, третий, и так каждый раз Лист возвращался к клавишам с чуть более довольным выражением лица, как будто получал от этого молчаливого наблюдения особое удовольствие. Шопен, конечно, не мог отвернуться. Музыка лилась плавно, завораживающе, и в этом звуке было что-то тягучее, почти обволакивающее. Каждый пассаж, каждая чуть задержанная нота будто создавали невидимую нить, натянутую между композиторами. Фредерик чувствовал это напряжение. Невидимое, но ощутимое. Ференц играл для всех, но в какие-то моменты казалось, что только для него. Эти мимолётные взгляды, почти неуловимые, но всё же наполненные чем-то большим, чем просто артистическая бравада. Шопен считал это игрой воображения, или по-крайней мере, на это надеялся. Но чувствовал, что Лист ждёт чего-то. Отклика, движения, признания. Напряжение между ними нарастало, словно неразрешенная доминанта. Шопен сжал руку в кулак. Господи, зачем Лист так играет? Зачем смотрит? Почему это чувствуется так, будто он сам стал частью этой музыки, безжалостно покорённый и растерзанный? На каждом выходе в свет, их струна все сильнее натягивалась. Взгляды становились все откровеннее, а молчание уже звучало громче любых слов. Шопен получал многочисленные письма с неоднозначными намеками. А последнее и вовсе выбило его из колеи. «Дорогой Фредерик, Твое последнее выступление поразило меня до глубины души. Твоя музыка восхищает. Ты умеешь говорить звуками лучше, чем кто-либо. Я слушал их и ловил себя на мысли, что это диалог. Но с кем? С публикой? С музой? Или, быть может, с тем, кто слушает слишком внимательно? Ты ведь знаешь, я люблю музыку во всех её проявлениях. Но порой мне кажется, что среди всех мелодий, которыми я живу, есть одна особенная, одна, что звучит лишь в тишине между нот твоих произведений. Я давно хочу спросить: ты слышишь её так же ясно, как я? Ференц.» Шопен дочитывал строчки уже с трясущимися руками. Ответ не заставил себя ждать долго. «Ференц, а не слишком ли вы откровенны в своих мыслях? За подобное можно и за решетку сесть.» Шопен замер, смотря на написанные слова. Вычеркнуть их? Сделать тон мягче? Но ведь Лист сам виноват. Он играет с ним, дразнит, как будто не понимает, чем всё это может закончиться. Перо снова коснулось бумаги. «Хотя, вероятно, вас это только забавляет. Вы всегда выходите сухим из воды, не так ли? Пока другие тонут, вы стоите на берегу, и смеётесь.» Он сжал пальцы. Чёртов Ференц. Со своими письмами, взглядами, намёками. С этой способностью вскрывать чужие чувства так, будто он имел на это право. «Я должен был не отвечать. Мне следовало сжечь это письмо и сделать вид, что его не было. Но почему-то рука сама тянется к перу. Почему-то я не могу заставить себя остановиться. Скажите, Ференц… вы действительно не понимаете, насколько это опасно?» Он выдохнул и отложил перо. Потом, не удержавшись, дописал: «Или понимаете, но вам просто всё равно?» В один из дней, на приёме, где их снова свела судьба, Ференц решил, что хватит с него игр. Он не привык к неопределённости, не привык к тому, чтобы желать и не получать. Когда вечер подошёл к концу, а гости начали расходиться, Лист не дал Шопену ускользнуть. Он вытащил его на тесную террасу и решил спросить напрямую: -Сколько ещё вы собираетесь от меня бегать? Шопен замер. Внутри всё сжалось, но он сохранил ледяное спокойствие на лице. -О чём вы, Ференц? -Вы прекрасно знаете. Я устал разгадывать ваши намёки и сам говорить полутонами. Скажите прямо, вам это нужно так же, как и мне? Или я гонюсь за призраком? Шопен отвёл взгляд, но Лист поймал его подбородок пальцами, вынуждая вновь встретиться взглядами. -Фредерик,-его голос стал ниже,-я устал ждать. Шопен не знал что ответить. Он не отвергал его, но и не принимал. Лишь молча смотрел. -Ну и ладно.-раздраженно бросил Ференц и вышел, оставив Шопена одного на террасе. Ференц исчез из его жизни так же внезапно, как и ворвался в неё. Он больше не писал. Не искал взгляда среди толпы. Не подходил первым, чтобы бросить очередной вызов. Шопен замечал его на балах, но Лист держался на расстоянии, словно их никогда и не связывали долгие письма, украдкой брошенные взгляды и напряжённые разговоры, за которыми всегда стояло что-то большее. И Шопену стало… одиноко. Не то чтобы он скучал. Конечно, нет. Это было бы нелепо. Просто музыка звучала глуше. Просто воздух казался тяжелее. Просто в какой-то момент он поймал себя на том, что перечитывает последнее письмо Ференца, а потом раздражённо швыряет его в стол. Шопен, набравшись храбрости, появляется на концерте Ференца в филармонии. Зал переполнен, и Лист на сцене, как всегда, блистает. Он играет с такой страстью, что даже стены, кажется, начинают вибрировать от звука. Шопен не может отвести взгляд, несмотря на всю свою сдержанность. Мудрёная техника, бесконечное внимание к каждой детали, игра на публику. Он ждал, пока концерт закончится, и, пройдя через знакомых, прорывается в гримерку к солисту. -Ваше исполнение по-прежнему безупречно,-голос Шопена звучал ровно, почти отстранённо, но за этой сдержанностью угадывалось нечто большее.-Вы умудряетесь сиять ярче всех. Он сделал едва заметную паузу, взгляд его скользнул по фигуре Ференца, задержался на его руках. -Я понимаю, что заставило вас прекратить писать но…-Шопен осекся. Он просто не знал как продолжить фразу, оставаясь на расстоянии. Ференц медленно приблизился, ухмылка скользнула по его губам. Легкая, но предвещающая что-то недоброе. -Но?-тихо повторил он, наклоняясь ближе, будто хотел разобрать несказанное.-О чём вы умалчиваете, дорогой Фредерик? Ответа не последовало. Шопен упрямо смотрел в сторону, но Ференц видел, как побелели костяшки его пальцев, сжимающих край собственной рубашки. -Вас так тревожит моё молчание?-Лист чуть склонил голову, будто изучая его.-Я не думал, что вы из тех, кто тоскует по письмам. Шопен резко взглянул на него, губы его плотно сжались, но в глазах мелькнуло раздражение. Значит, попал в точку. Фредерик чуть отстранился, стараясь сохранить остатки самообладания. -Тоскую? Вы себе льстите. Ференц усмехнулся и позволил себе ещё шаг ближе, вынуждая Фредерика прижаться спиной к двери. -Ах вот как?-Лист наклонился, и его голос стал почти шелковым.-Тогда почему же вы здесь? -Я уже сказал,-резко ответил Шопен, но не двинулся. -Нет, вы так и не сказали.-Ференц медленно поднял руку, будто намереваясь коснуться его лица, но остановился в последний момент.-Или вы сами не знаете? Шопен злился на Листа, на себя, на это чёртово напряжение между ними. -Вы всегда были слишком самоуверенны. -А вы, слишком упрямы.-Ференц ухмыльнулся, скользнув взглядом по его телу.-Но это же вам не мешает стоять здесь и дрожать от… чего? От гнева? Или чего-то другого?-Ференц был все ближе. -Чего вы… добиваетесь?,-выдохнул Фредерик, но Лист только приблизился почти вплотную. -Скажите мне, и я остановлюсь. Скажите, что вам всё равно. Фредерик раскрыл было рот, но слова застряли в горле. Сам не понимая, что творит, он схватил Ференца за галстук и резким движением убрал какое-либо расстояние между ними. И ментально, и физически. Их губы слились в поцелуе, который будто перечеркнул все находящееся поблизости. Все стало неважным. Лишь они, и их чувства имели значение в этот момент. Ференц не собирался уступать, он ответил на поцелуй с тем пылом, на который Шопен и не рассчитывал. Его пальцы скользнули по спине Фредерика, крепче прижимая его к себе, будто опасаясь, что тот вновь попытается отстраниться. Но Шопен и не думал отстраняться. Он сам не верил, что позволил этому случиться, но сейчас, когда губы Листа настойчиво взывали к чему-то запретному, он не мог заставить себя остановиться. Внутри всё горело — от злости, от желания, от осознания того, что слишком долго бегал от очевидного. Ференц усмехнулся прямо в поцелуе, будто знал, какие мысли сейчас бушуют в голове Фредерика. Его рука скользнула по линии подбородка, заставляя того чуть запрокинуть голову и посмотреть прямо в глаза. -Ну вот,-хрипло выдохнул он, касаясь большим пальцем уголка его рта.-А вы утверждали, что не тосковали. -Прикуси язык.-едва слышно прошептал Фредерик. Ференц рассмеялся. Тихо, но с той самой дерзостью, которая доводила Шопена до исступления. -Поздно, Фредерик. Вы сами меня впустили. Фредерик едва успел осознать, что происходит, как вдруг оказался в воздухе. Ференц бесцеремонно подхватил его, словно тот весил не больше нотного листа, и с лёгкостью усадил на стол. -Ференц!-возмущённо выдохнул Шопен, но голос предательски дрогнул. Лист лишь довольно усмехнулся, уперевшись ладонями в столешницу по обе стороны от него, полностью загоняя в ловушку. -Вы ведь сами этого хотели,-тихо, но уверенно произнёс он, глядя прямо в раскрасневшееся лицо Фредерика.-Просто боялись признаться. Хотелось возразить, сказать что-то колкое, но язык не повиновался. Шопен не знал куда деть взгляд, и он бегал глазами по стене, полу, потолку. Лишь бы не смотреть в эти испепеляющие глаза Ференца. Лист заметил его смятение и только сильнее раззадорился. Он скользнул ладонью по бедру Фредерика, подбираясь всё выше, жадно изучая его тело, пока другой рукой сжимал его талию, не давая отстраниться. -Ну же, маэстро,-его горячее дыхание обожгло чувствительную кожу под ухом Шопена.-Так и будете убегать от своих чувств? Фредерик вздрогнул, но так и не поднял взгляда, продолжая сжимать в кулаках ткань пиджака Листа, будто это могло его спасти. -Как же вы прекрасны, когда так смущены,-выдохнул Ференц, проводя губами по его шее.-Но мне бы хотелось увидеть вас и в другом свете… Он скользнул пальцами по тонкой ткани рубашки Фредерика, очерчивая линию позвоночника, а затем легко коснулся губами его ключицы. -Скажи мне нет.-издевательски произнес Лист, голос его звучал тихо, подобно удаву, гипнотизирующего жертву.-Скажи, что не хочешь этого, и я больше никогда к тебе не прикоснусь. Или можешь попросить продолжить, и тогда наконец получить то, что так сильно желаешь. Выбирай. -Ты что, шантажируешь меня? -Вовсе нет, я даю тебе выбор. Можешь уйти сейчас навсегда, или переступить черту. -Мы уже её переступили. -Тогда, тебе будет не сложно сказать? -О чем сказать… -Хватит комедию ломать. Или ты сейчас говоришь четко, что хочешь, или я больше тебя не беспокою. Сделав громкий выдох, звучавший словно поднятый белый флаг, Шопен наконец произнес глядя в глаза. -Я хочу. Я хочу тебя. Больше, не могу держать это в себе. Ференц победно ухмыльнулся. -Умница.-произносит он с самодовольным тоном и начинает покрывать шею Фредерика багровыми следами. Ференц крайне опытен, и заставить Шопена извиваться на столе и хвататься за его плечи ему не составляло никакого труда. Фредерик едва мог осознать, как быстро и стремительно всё произошло. Тёплые губы Ференца оставляли огненные следы на его коже, а сильные руки сжимали его бёдра, не давая шанса отступить. -Расслабься, мой гений,-шепчет Лист прямо у его уха, а затем прикусывает мочку, вызывая дрожь по всему телу. Всё внутри Фредерика спорило, сопротивлялось, но тело уже давно сдалось. И он покорно подставлял шею, а затем и ключицы в милость Ференца. Лист тянул, не прикасаясь к самым чувствительным местам. Он просто играл с Фредериком, наслаждаясь его реакцией. Провел губами по линии ключицы, оставляя лёгкие, едва ощутимые прикосновения, и лишь потом прикусил кожу, заставляя Фредерика судорожно втянуть воздух. -Ференц…-голос его дрожал, и он сам не понимал, был ли это протест или мольба о продолжении. Лист лишь улыбнулся, обхватывая его тонкую талию. Сладкая пытка продолжалась, пока у самого Ференца не сгорело терпение. Он содрал с композитора одежду и стал бесстыдно касаться его обнаженного тела. Когда крепкая большая ладонь наконец обхватила давно требующий внимания чувствительный орган, Шопен запрокинул голову назад и из него вырвался первый звучный стон. Ференц довольно усмехнулся, наблюдая, как Фредерик тает в его руках. Он двигался медленно, мучительно дразняще, наслаждаясь каждым содроганием под пальцами, каждым сбившимся вдохом. -Ты даже не представляешь, как давно я ждал, пока ты сдашься. Фредерик в ответ лишь зажмурился, прикусывая тыльную сторону ладони, пытаясь сдержать новые звуки, но Ференц этого не допустил. Он отдернул руку, оставляя Фредерика без защиты, вынуждая того продолжить скулить и стонать. Движения стали увереннее, настойчивее. В какой-то момент, Шопен не выдерживает: -Прекрати… играть с моим телом. Я хочу большего. Ференц сразу же понял, на что намекает композитор. -Досадно говорить, но… Для «большего» нужна подготовка. Выдавить следующие слова из себя было невыносимо тяжело, но у Шопена просто не было выбора. -Я… подготовлен. -Что?-на лице Листа появилось заинтересованное удивление. -Что слышал.-сквозь зубы процедил Шопен прикрыв веки. Без тени стыда, Ференц схватил Фредерика под колени и раздвинул его ноги. Абсолютно позабыв про любые рамки приличия, он положил руку Шопену между них и с нажимом коснулся большим пальцем интимной сжимающейся части и ещё более самодовольно улыбнулся. -Так ты, изначально рассчитывал на это? Ты изначально пришел меня соблазнять? Шопен почувствовал, как жар мгновенно ударил в лицо, окрашивая его щеки в предательский румянец. Он отвел взгляд, не в силах смотреть музыканту в глаза. Слова Ференца, наполненные нескрываемым триумфом, вонзились в его сознание, вызывая ещё больший стыд. Он хотел возразить, придумать какое-нибудь достойное оправдание, но язык словно прирос к нёбу. Любая попытка заговорить грозила тем, что голос предаст его. Фредерик чувствовал себя разоблаченным, словно его потаенные мысли, едва оформленные желания были безжалостно вытащены на свет и рассмотрены со всех сторон. Этот момент слишком интимный, слишком откровенный, и именно поэтому он вызывал такую волну стыда. Не потому что Лист ошибался, а потому что был, черт его дери, прав. -Отвечай.-настаивал Лист. -Да.-резко ответил Шопен. Он старался спрятать смущение в агрессивном тоне. -Ты просто прекрасен, Фредерик. Смочив пальцы, Ференц вставил сразу два, наблюдая как Шопен изгибается в спине. Он судорожно вцепился в край стола, стараясь сохранять самообладание, но это было невозможно. Всё внутри него бурлило — от смущения, от волнения, от оглушающего осознания происходящего. Он чувствовал, как теряет контроль, как растворяется в ощущениях, которые Ференц безжалостно ему дарил. Стыд пульсировал в груди вместе с сердцем, но было уже поздно сопротивляться. Он сам это выбрал. Сам пришёл. Сам допустил, чтобы между ними не осталось ни одной границы. И теперь — горел. От прикосновений, от шепота, от пронзительного взгляда, от собственного желания, которое было сильнее разума. Когда Ференц решил закончить прелюдии и перейти к главному, он приставил головку ко входу и стал издевательски тереться снаружи. -Говоришь, хочешь большего?…-Лист склонил голову к уху Шопена и почти приказал.-Умоляй. Лист знал, что Шопен у него в ловушке. Он сейчас сделает все, лишь бы ощутить этот жар. А больше всего Листу хотелось лишний раз услышать, как холодный и отстраненный Фредерик признает свое поражение, как он предстает перед ним уязвимым и покорным. Только перед ним. Глядя замыленными от крышесносного удовольствия глазами, Шопен все же подчиняется. -Возьми меня. -А волшебное слово?-продолжает тянуть Ференц. А затем и вовсе предательски отстраняется и начинает говорить бред, лишь бы вывести Шопена на эмоции.-Или могу оставить тебя так, и снять напряжение с какой-нибудь дамой из зала. Если хочешь, можешь даже посмотреть. Со злостью, но абсолютно обессиленный, Шопен пытается стукнуть Ференца в грудь, но получается крайне слабо. На это, Лист лишь томно рассмеялся. -Попроси как следует. И Шопен сдается. -Пожалуйста… Пожалуйста, войди в меня. Я хочу чувствовать тебя внутри. Хочу, чтобы ты разорвал моё тело. В глазах Ференца разгорается огонь с новой силой. Он наконец сжалился и вошел сразу до самого упора. Шопен почувствовал, как плоть Листа заполнила его полностью, заставляя забыть обо всём остальном. Движения постепенно становились напористее. Фредерик протяжно стонет под ним, царапает его спину, закатывает глаза от невообразимого удовольствия. Размер позволяет с каждым толчком касаться самой чувствительной точки внутри, вырывая из композитора жалобный скулеж. Он полностью отдался в руки партнёра, позабыв и про гордость, и про смущение. Он просто бесстыдно стонал его имя, умолял входить жестче, раздвигал ноги ещё шире, демонстрируя свою покорность. Все это дико возбуждало Ференца. Он драл Фредерика с остервенелой силой, сжимая его изящную талию. Шопен не помнил сколько прошло времени, но он успел излиться уже второй раз. Ференц выходит и доводит себя рукой. Фредерик чувствует себя опустошенным, из него выжали все соки. Голос охрип, мышцы болели от перенагрузки. Домой его довез сам Ференц, боясь, что Шопен просто свалится где-то по дороге. За весь путь они не проронили ни слова. В голове Фредерика перестали беспорядочно роиться мысли, он принял ситуацию. Они окончательно переступили грань, и Шопену это, нравилось. На следующий же день, приходит письмо. Шопен развернул его с привычным нетерпением, и чем дальше читал, тем сильнее сжимались пальцы, а кровь приливала к щекам. «Прошлый вечер был… весьма приятным. Возможно, стоит повторить? Завтра вечером я буду у себя, ты знаешь, где меня найти.” Ференц даже не удосужился прикрыть письмо красивыми фразами. Больше никаких нежных намёков, никаких долгих признаний. Просто лёгкая небрежность, почти насмешка. Как будто между ними не произошло ничего значимого. Шопен стиснул зубы. Значит, вот как Лист это видел? Приятное развлечение, ничего более? Вчера ночью казалось совсем иначе… Но, возможно, он просто был слишком глуп, чтобы думать, будто это что-то значит. Однако, конечно он приехал. Фредерик не мог не приехать. За массивной дверью, его ждал Ференц. Сердце гулко билось, ладони вспотели, но он решительно постучал. Через мгновение дверь распахнулась, и Лист, одетый в расстёгнутую рубашку, с ленивой улыбкой оперся о косяк. -Всё-таки пришёл,-усмехнулся он, оглядывая Шопена с головы до ног. Фредерик ничего не ответил и, не дожидаясь приглашения, шагнул внутрь. Тепло от камина и слабый запах табака смешивались с едва уловимым ароматом вина. В комнате царил полумрак, и в слабом свете свечей было видно — Лист ждал его. Шопен сглотнул, ощущая, как горячий взгляд Ференца скользит по его лицу, и вдруг осознал, что попался в расставленные сети. И что-то подсказывало ему — назад дороги уже нет. Пока Фредерик мыл руки в позолоченной раковине, Ференц ему сообщил, что за стеной есть вторая часть его ванной. Шопен заинтересовано посмотрел за перегородочную стену и потерял дар речи. Там он увидел огромную ванну, в воде которой плавали лепестки роз. Рядом с ней уже стояли бокалы дорогого вина. Выемки вдоль стен были заставлены свечами, создающими особенную атмосферу, даже, романтическую? -Ты это устроил, для меня? -Нет, сейчас подойдет Паганини и я ублажу его здесь у тебя на глазах, разумеется для тебя. Шопен не стал возражать, он уже смирился с тем, что сдался перед Ференцем. Он молча разделся под голодным взглядом Листа и лёг в воду. -Так и будешь там стоять?-спросил Шопен. Ференц перестал медлить, и сняв собственную одежду, лёг к Фредерику. Шопен сразу же расположился прямо на нём, положив голову на плечо… партнера? Любовника? Кого?… Они целовались и ласкали друг друга в теплой воде. Ференц потянулся к алкоголю и предложил бокал Шопену, который никогда бы не отказался от хорошего вина. У Ференца был вкус, вино просто потрясающее. -Нравится? Из Испании привез. -Изысканный вкус, ты умеешь выбирать вино. Ференц подцепил кончик мокрого локона Шопена и стал накручивать его на палец, приговаривая: -Люблю,-он перевел взгляд на Фредерика.-изысканные вещи. По его глазам казалось, что Шопен и есть для него «изысканная вещь». Не более, чем игрушка, очередное развлечение. Сколько таких было и сколько будет. Он не выдерживает и спрашивает. -Ференц, кто мы друг для друга? И после секундного раздумья приходит ответ: -Мы — вдохновение друг для друга. В груди что-то неприятно сжалось. «Вдохновение» — слишком удобное слово. Красивое, изящное, но в то же время, абсолютно пустое. Ференц протянул руку и нежно провёл по ключице Фредерика, затем наклонился, оставляя лёгкий поцелуй на его шее. -Не думай слишком много,-прошептал он, касаясь губами его уха. Но разве он мог не думать? Разве мог позволить себе просто плыть по течению, не задавая вопросов? Ференц жил страстями, его влекло мгновение. А Шопен… Шопен боялся, что для Листа он лишь одно из таких мимолётных мгновений. Он глубоко вдохнул, отставляя бокал. -А когда твоё вдохновение иссякнет, что тогда?-тихо спросил он. Ференц чуть отстранился и взглянул на него с лёгкой усмешкой, будто не ожидая такой серьёзности. -Не знаю.-честно ответил он. Во взгляде Листа появилось что-то ещё. Так не смотрят с похотью, было в этих глазах нечто более глубокое. Нечто, чего Фредерик боялся и жаждал больше всего. Ему не пришло ничего в голову кроме как ответить очередной колкостью: -Смотри, не влюбись в меня. Ференц слегка усмехнулся, но веселья в этом не слышалось. -Мы ведь оба знаем, что я не люблю никого, кроме музыки. Лист стал целовать его шею и нагло лапать между ног. Физически было приятно, Шопен пытался сосредоточиться на этих ощущениях, но не мог. «Мы — вдохновение друг для друга» «…не люблю никого, кроме музыки» повторялось назойливым гулом в голове Фредерика. И вдруг руки на теле перестали возбуждать, а начали приносить отвращение. Он резко взял Ференца за запястье, отстраняя от себя, и не поднимая взгляда, пробормотал: -Я… мне нужно идти. Лист приподнял бровь, откидываясь назад. -Уже? В такую позднюю пору? Фредерик торопливо выбрался из ванны, хватая полотенце и избегая смотреть в его сторону. -Да. Совсем забыл, у меня… урок завтра утром. -Урок?-Ференц усмехнулся, опершись локтями на бортик.-Фредерик, мы оба знаем, что ты уже не преподаёшь. Шопен сжал зубы, натягивая одежду на ещё влажное тело. -Я пообещал помочь знакомой,-сказал он слишком поспешно. -Ах вот как,-Лист внимательно посмотрел на него, в глазах мелькнуло что-то похожее на понимание. Он не пытался остановить. Только лениво провёл пальцами по краю бокала, из которого пил Шопен.-Беги, если хочешь. Но зачем лгать? Фредерик замер, сжимая свой рукав. -Это не ложь. Ференц лишь улыбнулся, поднося вино к губам. -Разумеется. Шопен ещё мгновение стоял, словно разрываясь между чем-то, но затем всё же шагнул к двери. Оставил позади тепло воды, поцелуев, прикосновений. И ушёл в холод ночи, едва дыша. Утром от напряжения болела голова. Он нехотя открыл новое письмо от Листа и стал читать: «Фредерик, Ты исчез так поспешно, что мне остаётся только гадать — то ли тебе не терпелось уйти, то ли ты сбежал. Я склоняюсь ко второму. Я ошибся в чём-то? Сделал что-то не так? Или ты просто снова испугался своих собственных желаний? Ты ведь хотел этого, не так ли? Или мне всё это показалось? Ты знаешь, я не привык строить догадки, предпочитаю слышать ответы. Но если ты не хочешь говорить, я подожду. Ты же всегда так долго решаешься… Твой Ференц. Черт, «твой» Ференц. Как он смеет писать так, после того как по сути отверг его этими словами про дурацкое «вдохновение»? А предлагал ли Шопен, чтобы его отвергли? Мысли запутались, Фредерик не знал как реагировать. Что вообще с ним происходит, до чего начала доходить эта глупая интрижка? Шопен злостно смял письмо и швырнул в стену. -Ты в порядке?-спросила с куском пирога в рту Аврора, случайно заставшая эту сцену. -Лист, этот… Этот самодовольный эгоист! Нарцисс! Он думает, что может делать, что ему вздумается! А на чувства людей ему плевать! -Что он там, очередную девочку бросил? -Хуже! -… Беременную что ли?… -Аврора! Ты не понимаешь… -Ну так объясни.-она заботливо дала ему в руки другой кусок пирога.-На поешь, совсем нервный стал. -Я позволил Листу, сблизиться физически...-быстро оттарабанивает Шопен. -Ты, что?! -Он никак не мог отстать! Он, он был так назойлив. Писал, донимал меня на балах, а потом… В общем, я пришел к нему после концерта. -Ага, ты сам пришел к Листу, который назойливый эгоист, нарцисс, как ты его ещё называл? А, самодовольный. -Я… Я не знаю зачем тогда пришел. Он перестал писать и подходить на вечерах, и я хотел узнать почему. -Соскучился что ли? -Ни в коем случае! -Так зачем пошёл? -Я же говорю, я не знаю! Аврора добро рассмеялась, а затем добавила: -А я знаю.-улыбка на её лице выражала веселье и даже какую-то насмешку. -В общем… Я пришел и, и он, был как хищник. Голодный и гипнотизирующий! -Заманил бедного тебя в капкан.-Аврора не могла перестать смеяться. -Так и есть! -Он что, против воли тебя взял? -Нет. -Ну так значит в этом и твоя инициатива была, не надо тут увиливать и жертву из себя корчить. Шопен тяжело выдохнул. -Ладно, ты права. И вчера он позвал снова и… Я спросил, кто мы друг для друга. -А он что? -А он выдал: «мы — вдохновение друг для друга»!-в голосе появилось ещё больше раздражения.-Потом ещё и добавил, что не любит никого, кроме музыки! -И почему ты такой злой? Влюбился? В Листа? Ну, мне тебя жаль. Лист не задерживался ни с одним человеком. -Я не влюбился! -А почему злишься? -Потому что… Ну, предположим на моем месте другой человек, который бы влюбился. -Ага, мне для друга, да? -Подожди, выслушай до конца. И он ведет себя вот так, зная, к чему это может привести. Он просто… наслаждается моментом и все! Ему плевать на остальных! Аврора четко слышала личную обиду в этих словах, так не говорят, когда негодуют о несправедливости. Так говорят с разбитым сердцем. -Уверен? Он не был уверен. Только в тот момент Шопен осознал, какой бред нёс, не желая принять очевидное. Это было не просто физическое влечение. -Уже нет.-он склонил голову к столу и накрыл её руками. -Ешь давай, и успокаивайся. Все проходит, и это пройдёт. Губы не успели коснуться еды, как вдруг Фредерик стал кашлять. Возможно, простудился пока шел домой с мокрой головой. К вечеру Шопен все же решается ответить: «Дорогой Ференц, Признаюсь, что сам не до конца понимаю, что произошло и что со мной творится. Твои последние строки заставили меня задуматься больше, чем мне хотелось бы. Письма… Они не передают того, что действительно важно. Не передают взглядов, пауз, несказанных слов. А их между нами оказалось слишком много. Мне кажется, что одна только встреча сможет расставить всё по своим местам. Я хотел бы поговорить с тобой. Лично. Фредерик.» Почти сразу после отправки письма, Фредерик слышит из соседней комнаты матерное восклицание от Авроры. -Что случилось, все в порядке?-уточнил он. -Фредерик!-она вбегает к нему в комнату.-Лист женится! -Что?! Третий день Шопен не получал ответа от Ференца. Мысли о его скорой женитьбе не выходили из головы. Кто эта женщина? Почему Ференц вдруг решил жениться? Наконец, ответит приходит. «Дорогой Фредерик, Твои слова звучат столь же туманно, как и твои ноктюрны. Я мог бы попытаться угадать смысл между строк, но, как ты справедливо заметил, письма не передают того, что действительно важно. Если ты хочешь поговорить — приходи. Ты знаешь, где меня найти. Твой Ференц.» И снова это «твой» бьет ещё больнее. Но разумеется, Шопен собирается и идет. Он не может игнорировать Листа, однако злость в нём закипала все сильнее. Ференц встретил его у дверей с легкой улыбкой, но без привычной искорки в глазах. Шопен шагнул внутрь, чуть поеживаясь от тепла после прохладного осеннего воздуха, и молча прошел в гостиную. Он опустился в кресло, ловко подтянув ноги, и стал крутить в руках кисточку от шторы. Лист присел напротив, сцепив пальцы. -Ну?-спокойно спросил он. Фредерик прикусил губу и отвел взгляд. Он явно хотел что-то сказать, но слова застряли в горле. Он открывал рот, но вместо фразы выходил лишь тихий, нервный вздох. -Ты же сам захотел прийти,-мягко напомнил Лист, внимательно изучая его лицо. Шопен кивнул. Он действительно сам хотел. Но вот говорить оказалось куда сложнее, чем он думал. Лист вздохнул, подался вперед, опершись локтями на колени, и заговорил первым: -Фредерик, ты ведь не просто так сюда пришел. Я тебя знаю, если бы нечто не столь важное не давало тебе покоя, ты бы предпочел написать письмо. Но ты здесь. Значит, есть что-то, что ты хочешь сказать лично. Шопен нервно сжал кисточку от шторы. -Я…-он снова отвел взгляд. Лист терпеливо ждал. -Я не знаю, с чего начать,-наконец признался Фредерик, опуская плечи. -Начни с главного,-предложил Лист, всматриваясь в него.-Почему ты тогда ушел? Шопен сжал губы. Вопрос, которого он боялся, но ждал. -Это было… неправильно.-наконец сказал он, но его голос звучал неуверенно. Лист прищурился. -Неправильно?-переспросил он. Шопен сглотнул. -Мы… Ты…-он замялся, затем покачал головой.-Ты говорил, что не любишь никого, кроме музыки. Ференц выдохнул, и в его глазах мелькнуло понимание. -Так вот в чем дело,-он провел рукой по волосам и усмехнулся.-Ты подумал, что для меня это просто… забава? Фредерик молчал, но по его выражению лица Ференц понял, что попал в точку. -Тогда, что это все значит?!-Шопен соскочил с дивана и резко перешел на крик.-Ты сначала всегда рядом, затем пропадаешь, затем снова рядом. При этом говоришь, что мы просто «вдохновение».-последнее слово он выговорил с особой яростью.-Скажи, скажи мне! -Фредерик, успокойся. -Ты влюбил меня в себя! А затем отверг! -Отверг, а ты предлагал?-тот вопрос, который Фредерик задавал сам себе. -Ты просто используешь людей! -Я действительно не собирался развивать наши отношения глубже! Я хотел лишь физической связи, но ты все усложняешь! Наши чувства здесь лишние! Шопена словно холодной водой облило. -Наши?… Шопен сглотнул. -Ох, черт… Фредерик, прекрати на меня кричать и спокойно выслушай. В полном шоке, Шопен спокойно сел обратно. -Что значит, наши? Что значит я все усложняю? -Если скажу, что люблю тебя, ты захочешь быть со мной, но публика, Фредерик… -Публика,-горько повторил Шопен.-Ты всегда ставишь её выше всего. -А разве ты не так же жил всю свою жизнь? Разве не положил всю свою жизнь на алтарь музыки? Шопен отвёл взгляд. -Музыка и публика — не одно и то же,-тихо произнёс он. -Но публика-её кровь, её дыхание. Без неё наша музыка будет заперта в пустоте. Шопен медленно покачал головой. -Ты не договорил. Ференц нахмурился. -Что? -Ты сказал «если скажу, что люблю тебя». Это значит, что ты уже сказал это — себе. После тяжелой паузы, Ференц с трудом проговорил: -И что теперь? -Я не знаю,-Шопен нервно сжал подлокотники кресла.-Ты хочешь, чтобы я просто… забыл? Ференц провёл ладонью по лицу, будто пытаясь собраться с мыслями, и заговорил медленно, с какой-то вымученной осторожностью: -Фредерик… Ты же знаешь, что публика нас сожрёт. Ты ведь хочешь, чтобы твоя музыка жила в веках. И ты знаешь, как жесток этот мир. Нам с тобой многое простят — долги, капризы, интрижки. Но любовь? Любовь нам не простят. Шопен затаил дыхание. -Любовь — это нечто иное,-продолжал Лист, пристально вглядываясь в него.-Это не тайная страсть, не украденные поцелуи в полутёмных гримёрных. Её нельзя спрятать. Она дышит, растёт, требует, чтобы её видели. А если её увидят… Ференц не закончил. Не было смысла говорить вслух то, что и так очевидно. -Тебе страшно.-наконец сказал Шопен. -Тебе нет?-в голосе Ференца скользнула горечь. Шопен опустил голову. Конечно, ему страшно. Страшно потерять музыку, страшно потерять свою прежнюю жизнь и самого себя. -И что ты предлагаешь?-его голос звучал глухо. Ференц чуть подался вперёд, взгляд его был твёрдым. -Я предлагаю жить так, как мы можем. Пока мы не разорвали друг друга в попытках удержать невозможное. Шопен сжал подлокотники кресла, чувствуя, как дрожат пальцы. -Я не позволю тебе пожертвовать всем.-продолжал Ференц.-Твою музыку должны играть, ты должен остаться в истории. Ты гениален, Фредерик Шопен, и сам это знаешь. Шопен поднял на него глаза. В них метался настоящий шторм. И они сидели так, молча, смотря друг на друга, зная, что выхода нет. На глазах Фредерика проступили слёзы. Его терзало отчаяние, которое буквально причиняло физическую боль. С горечью в сердце, Ференц продолжил: -Я обручен. Не хотел говорить тебе вот так, но… Думаю придётся. -Я знаю.-тихо проговорил Шопен, глядя как на паркет падают его слёзы. -Прости меня, но я сделал свой выбор. Я живу ради аплодисментов, ради восхищения. Я не переживу, если меня впишут в черный список. И уж тем более не переживу, если впишут тебя. Ты излечишься от этих чувств, просто нужно время. -Ты говоришь о любви, как о болезни. -Обреченная любовь — и есть болезнь. Неожиданно, Шопен почувствовал боль в груди и стал кашлять. Кашель был сухой и насадный, он не прекращался половину минуты. Ференц в панике не понимал чем помочь и просто взял Фредерика за свободную руку, пока другую он прижимал к больной грудной клетке. -Что случилось?-испуганно спросил Лист. -Наверное, простудился. -Нет, это не похоже на простуду. Ты был у доктора? -Стоит сходить. Ференц все не отнимал руку. Он знал, отпустит сейчас — не прикоснется больше никогда. И Шопен также не спешил разъединять ладони. -Я люблю тебя. И поэтому, хочу для тебя лучшего. Твой талант не должен подвергнуться забвению. Твоё имя должно звучать из уст конферансье, а не в сплетнях света. -Значит, это конец?…-голос Фредерика дрожал. -Я запомню тебя таким. Он поднес его руку к губам и нежно поцеловал. Лист положил его ладонь на изящный резной стол, мысленно провожая Шопена из своей жизни навсегда. -Прощай, Фредерик Шопен. Тебя ждёт блестящее будущее в Париже. Следующие несколько дней композитор провёл в истериках и слезах. Аврора утешала друга как могла, но все было тщетно. Он почти не ел, но что было ещё страшнее, его кашель становился все интенсивнее. Диагноз врача был неутешительный — туберкулез. Все попытки вылечить его были бесполезны, Фредерику становилось все хуже. Когда об этом узнал Ференц, он наплевал на то, что уже мысленно простился с Шопеном. Он отпустил его из своей жизни, а не в иной мир. Лист примчался к ним домой но встретившая его на пороге Аврора не хотела пускать композитора. -Пришел ещё раз его рыдать заставить? -Я должен его увидеть! Что с его здоровьем? -Ференц?-тихо проговорил Шопен с конца комнаты, где стояла его постель.-Пусти его, пожалуйста. Аврора нервно отошла и оставила их наедине. Смотреть на Шопена было страшно. Кожа побледнела, все тело истощало. -Ради всего святого, Фредерик! Он подбежал и сел на колени рядом с кроватью. -Здравствуй.-голос звучал тихо и истощено. -Ты не должен был закончить так. Не должно было так быть!-в голосе Листа были горечь и отчаяние. Он бы все отдал, чтобы Шопен вновь сиял своим высокомерием на балах, критиковал его самовлюбленность, только бы здоровый и полный сил. -Однако, все так.-Шопен перевел дыхание, говорить ему было в тягость.-Я умираю, Ференц. Не тешь себя надеждами. -Не говори так.-он не мог это принять. -Соберись, и слушай меня внимательно. Когда я умру, отвезите моё сердце в Польшу. Я так и не смог вернуться на родину, пусть хоть моё сердце упокоится там. -Фредерик, я… -Обещай мне.-перебил его Шопен. Ференц нежно взял его ладони в свои и ответил сквозь подступающие слёзы: -Обещаю. Твое сердце будет на родине. Каждый день, Лист приходил его навещать. Домой к Шопену приехала сестра Людвика и они с Авророй и Ференцем делали все, чтобы облегчить последние дни жизни Фредерика. В одиночестве Лист только и делал что писал свои редакции к произведениям Шопена. Соприкасаясь с его музыкой напрямую, он ощущал присутствие Фредерика, словно таким образом цепляясь за его душу, будто это бы помогло сохранить её в мире живых. В один день он решил сыграть ему его же ноктюрн — до диез минор. Из под пальцев пианиста вырывались ноты полные боли. Через музыку он выражал все то, что было у него в сердце. Конец великого Фредерика Шопена должен был быть иным. В трелях звучало отчаяние, в аккордах страх, а в мелодии — любовь. Любовь, которой не суждено было обрести счастливый финал. Когда Лист сыграл последние ноты, он услышал за спиной тихие хлопки. -Вот теперь, ты чувствуешь, Ференц. Не играешь на публику, а чувствуешь. Неужели мне нужно было неизлечимо заболеть, чтоб… Фредерик не смог закончить, его прервал очередной приступ. Ференц с ужасом смотрел, как Шопен в очередной раз в муках кашляет кровью. Он поспешил подать ему кружку с теплым питьем придерживая голову. -Спасибо.-наконец перестав кашлять сказал Фредерик и отпил глоток. 17 октября, 1849 года, Лист получил конверт из дома Шопена. Каждое предыдущее письмо оттуда доставляло ему радость, но прочитав три единственные строчки из этого, он почувствовал, как его душа лишилась своей части. Нечто глубокое и важное безвозвратно покинуло её. «Фредерик умер сегодня ночью. Доктор сказал, что он ушел не мучаясь. Спасибо за помощь.» Ференц долго смотрел на слова, написанные на бумаге, и просто отказывался их принимать. Это не могло быть правдой, это ложь, Фредерик ещё жив. Даже после похорон, на которых Лист дирижировал прощальный Реквием Моцарта, он так и не простился с ним полностью. Людвика отвезла сердце брата домой, с чем ей помог Лист и друзья покойного композитора. Ференц бросил все дела и поехал в Польшу ближайшим поездом. Оказавшись в Варшаве, композитор с трудом нашел Костёл Святого Креста и наконец вошел в храм. Он не понимал верхнюю надпись на польском, смог перевести лишь нижнюю с английского: «Здесь покоится сердце Фредерика Шопена». И только увидев упокоенное сердце любимого, он смог осознать, что его с ним больше нет. Ни с кем, и нигде больше нет. Фредерик умер, даже не попрощавшись с ним. Лист стал мысленно проклинать себя, что не был с ним рядом в момент смерти, хотя возможно, он бы этого не выдержал. Лист продолжил играть, дирижировать, преподавать, но сам больше не написал ни строчки. Его композиторский дар умер вместе с Шопеном. Сердце Фредерика тихо покоилось на его любимой родине, а сердце Листа, осталось раненым до конца его жизни. Иногда, в редкие ночи, когда сон был особенно глубоким, Ференцу казалось, что он слышит знакомые шаги. В темноте, за гранью реальности, звучала тихая, почти невесомая мелодия. Она манила, обволакивала, и, казалось, стоило лишь сделать шаг навстречу — и он увидит его. Но каждый раз, когда Ференц тянулся к этому миру, рассвет безжалостно возвращал его обратно. Тогда он снова садился за рояль. Не чтобы сочинять, а чтобы слушать. Слушать, как его пальцы, будто без его участия, выводят знакомые ноты. Музыка Шопена, живая, полная тоски и красоты, звучала в пустой комнате, и в эти мгновения Ференц чувствовал, что он не один. Каждый ноктюрн, каждый этюд, каждое его произведение, отзывались эхом в его сердце, словно Фредерик продолжал говорить с ним сквозь искусство. И Лист играл, снова и снова, закрывая глаза, пока реальность не растворялась, оставляя только их двоих, в другом, лучшем мире. Мире, где больше не было ни публики, ни осуждения, ни смерти.