Сказание о жабе и гадюке

      Дождь начался внезапно.       Сначала тихо, будто кто-то высыпал горсть зерна на землю. Потом громче, гулко. Капли хлестали по ставням, гром гремел где-то над крышами, а по углам опочивальни потянуло сыростью.       Федор лежал на спине, не шевелясь. Дыхание уже выровнялось, но тело еще гудело, будто внутри него догорал костер. Простыня сбилась к ногам, одеяло валялось где-то сбоку. Кожа влажная, горячая хранила тепло ведьминых прикосновений. Глаза его были прикрыты, потому он не видел ее, но чувствовал.       Агния устроилась на боку, лицом нему, почти вплотную. Совершенно нагая, ничем не прикрытая, но ее это, казалось, совсем не заботило. Нога ее была закинута поверх его ноги, рука покоилась под щекой, а второй она бездумно выводила узоры на его груди.       Они молчали. На диво, никому из них не хотелось препираться и ерничать. Ни поддевок, ни кривых усмешек. Только тишина и дождь.       Басманов наслаждался такой редкой для них обоих тишиной. Он чувствовал ее прикосновения, ее тепло, знал, как бы она могла уколоть его сейчас, но не делала этого. И ему самому не хотелось грубости.       Мужчина почти задремал, когда почувствовал движение рядом. Агния осторожно, почти виновато, отстранилась. Ее бедро скользнуло по его ноге, тело приподнялось, медленно, как будто через силу. Она села, прикрыв грудь рукой, провела пальцами по волосам, откинула прядь с лица. Потом, помедлив, спустила ноги с постели и наклонилась, нащупывая свою рубаху, валяющуюся где-то у изножья.       Федор чуть приоткрыл глаза, но заговорил не сразу, просто смотрел, как она поднимается, как ее спина выгибается в движении, как свет от свечи скользит по ее плечам и тонкой линии позвоночника. Затем он приподнялся на локте и глянул в сторону окна. Дождь только усиливался, ставни дрожали под напором ветра.       — Ты и впрямь в такую непогодь в небо собралась? — спросил он негромко, даже лениво, как будто вопрос задался сам собой.       Агния замерла с рубахой в руках. Повернула голову. В глазах ее не было ни обычного раздражения, ни упрека. Взгляд был полон странной, глубокой усталости, как после долгой дороги.       — Я должна, — только и сказала она. — Уже поздно.       Он усмехнулся, откидываясь обратно на подушки.       — Ты слышишь, что делается? Льёт, как из ведра. Тебя ж, воробка, дождем к земле прибьет или ветром о стену стукнет.       Агния не ответила. Только отвела взгляд, будто смотрела сквозь ставни в неприветливую ночь, в ливень, в темноту, где ее никто не ждал.       Басманов вздохнул, затем чуть подвинулся, хлопнул ладонью по постели рядом с собой — не сильно, но так, чтобы она услышала и поняла.       — Иди сюда, — позвал спокойно, почти устало. — Просто полежим, пока ливень не утихнет.       Он помолчал, потом добавил, чуть тише:       — Не трону. Разве что если сама захочешь.       Знахарка помедлила в нерешительности, вздохнула и уголок девичьих губ дрогнул в еле заметной улыбке. Через секунду рубаха соскользнула с ее пальцев на пол. Она шагнула к постели и медленно, немного неуклюже забралась обратно, вновь повернувшись на бок. Федор откинул ей часть покрывала, чтобы прикрыться, а сам заложил руки за голову и уставился в темный полог постели. Несколько минут он лежал так, слушая, как дождь хлещет по крыше, как ветер рвет ставни. Время стало вязким. Ни сна, ни мысли, только теплая тяжесть в груди и едва уловимый запах ее кожи, еще свежий после близости.       Прошло какое-то время, прежде чем он повернул голову и взглянул на нее. Агния уже спала. Дыхание тихое и ровное, покрывало зажато между ног, волосы рассыпались по подушке… Он всмотрелся в ее лицо. Носик смешной, чуть вздернутый, губы припухшие от поцелуев, приоткрыты, будто шепчут что-то неслышное, тени от ресниц упали на порозовевшие щеки. Не верилось, что это та самая ведьма, что обычно только и делает, что спорит, фыркает, сыплет угрозами и насмешками. Сейчас она казалась такой юной... Почти невинной, беззащитной.       Басманов потянулся к ней, хотел было просто накрыть, но рука остановилась. Взгляд скользнул по плечу, по боку, к бедрам. Он знал ее. Каждую черту. Каждую ямочку, отметинку, изгиб. Это тело не принадлежало ему, но он бы узнал его с закрытыми глазами. Пальцы коснулись бедра, нашли ту самую родинку. Отчего-то она нравилась ему больше всего и он не упускал возможности прикоснуться к ней губами. Каждый раз. И сегодня тоже…       Он вспомнил, как все было этой ночью. Не так, как раньше.       Федор не ждал ее. Не было знака, ни намека, ни мимолетного взгляда. Он уже почти задремал, когда что-то зашуршало у окна. Поначалу решил, что это ветер, но нет. В следующую секунду воробей со взъерошенными перьями плюхнулся на пол, тряхнул крылышками, обернулся — и вот уже на месте птицы стояла она, с растрепавшимися волосами и порозовевшими от ветра щеками. Против обыкновения, ведьма не принялась сразу ерничать, не цокала языком, только сняла с себя накидку, встряхнула волосы и… Посмотрела на него. Глаза были темные, как вода перед грозой, и в них не было привычного огня, только усталость и что-то невыносимо тихое       — Не спишь… — то ли вопрос, то ли утверждение, но в голосе ее не было колкости.       Он только мотнул головой, сел, все еще ожидая обычной стычки, но та не последовала. Девушка подошла ближе, опустилась рядом, коснулась плечом. Не говорила. Не подначивала. И тогда он, сам не зная зачем, легонько погладил ее по спине, как бы невзначай, готовый к тому, что она сейчас дернется, зашипит, снова обзовет… Но она только вздохнула и прижалась щекой к его плечу.       Так все и началось. Не с искры, не с напора, не с жадного поцелуя, а с медленного, почти осторожного касания.       Она скользнула ладонью по его груди, замерла, будто прислушиваясь к биению сердца, потом посмотрела ему в глаза и сказала:       — Не спеши. Ладно?       Эти слова почему-то ударили глубже, чем самые резкие ее насмешки. Он кивнул, и больше не было нужды говорить.       Она сама сняла с себя одежду, без лишних движений, не дразня, не играя. Затем легла на постель и потянула его за собой. Федор устроился рядом. Он не пытался навалиться на нее, не прижимал, только касался, как будто боялся сделать больно. Его ладони легко скользили по ее бокам, по бедрам, по животу. Она принимала эту ласку с тихой благодарностью, подавалась навстречу его рукам. И, когда он наклонился, чтобы поцеловать ее, она подняла ладонь и провела по его щеке, так ласково, как не делала никогда.       Все было другим.       Он не помнил, когда в последний раз целовал ее так медленно. Не брал, не срывался, а пробовал. Она тянулась к нему, выгибалась навстречу, ее тело подрагивало, а пальцы зарывались в темные кудри, но не тянули, а осторожно гладили. Басманов прошелся губами по ее ключицам, по груди, задержался на животе, затем опустился ниже. Она заерзала, словно в нетерпении, но не умоляла ускориться, наоборот, будто хотела растянуть каждую секунду. И, когда он вошел в нее, она не вскрикнула, как обычно, не выдохнула дерзость, а только обняла крепко и прошептала ему в ухо:       — Так хорошо, Федор..       Он не был уверен, звала ли она его по имени в подобные моменты раньше. По правде говоря, с ее уст он обычно слышал только "нелюдь" или "гаденыш", а потому ее обращение сейчас вызвало странное тепло внутри.       Федор двигался в ней медленно, почти мучительно, будто хотел растянуть этот миг до бесконечности. Агния крепко держалась за него, гладила, целовала в висок, в щеки. Иногда она закрывала глаза, иногда, наоборот, смотрела прямо на него, и в ее взгляде было что-то новое, что-то, от чего у Басманова перехватывало дыхание сильнее, чем от любого ее колдовства.       Они достигли пика вместе. Почти без крика, только с глухим стоном, с дрожью в теле. И, после всего, не отстранились друг от друга, остались прижатыми, ожидая, пока дыхание выровняется. Федор провел рукой по ее волосам, сам не осознавая, зачем.       — Ты сегодня… — начал он, но она приложила палец к его губам.       И он замолчал, перекатился на спину, а она повернулась на бок и закинула свою ногу на его. Их не одолевало привычное послевкусие, то, что обычно следовало за близостью: не было ни чувства победы, ни раздражения, ни усталой злости. Только теплая, необъяснимая полнота.       Сейчас же она спала, а Федор лежал, не шевелясь, и думал.       Любит ли он ее? Да нет. Конечно, нет. Он бы сам себя высмеял за такую глупость. Любовь — это для балалаечников и юных дураков, которые от первых поцелуев теряют голову. Только… Все же, в эту ночь что-то переменилось.       Была б она дочерью боярина какого… Женился бы?       Федор хмыкнул почти беззвучно. Жениться на ведьме? Ну и дурость! Но в глубине души не было смеха.       Если подумать… Ведьма — ну и что? Это ж не уродство. Ну, скажем, только ведь по матери ведьма. Мало ли у кого бабка с травами шептала. Вон у некоторых из думных отцов вообще бабы из ведуний шли и ничего, сидят на заседаниях, кресты носят. Ведьмовство — не такое уж и пятно, если на ней будет шелк и приданое.       И вдруг — новая мысль, такая, что смутила самого Басманова.       А какие бы у них были дети?       Взгляд его метнулся к ее животу. Он представил как она бы выглядела. Маленькая, хрупкая, тяжко бы ей пришлось. Вечно бы злилась, что не может летать, ворчала бы. Он бы слушал, кивал, а потом гладил по спине, по животу... Ему хотелось бы мальчиков. Двух. А лучше трех. Чтобы крепкие, как он, чтобы руки под саблю заточены были. И еще девчушку. Одну. С глазами цвета гречишного меда. Отраду для глаз и души. Да только чтоб не ведьма, просто… Его…       Федор резко выдохнул.       — Не хватало еще с ведьмой детей прижить, — пробормотал себе под нос. — Совсем сдурел.              И, все же, от нее не отодвинулся. Наоборот, поправил покрывало, откинул с лица волосы и осторожно потянул ее к себе, устраивая на груди. Она шевельнулась, пробормотала что-то неразборчивое. Пальцы ее дернулись, на мгновение напряглись. Федор прикрыл глаза и солгал — спокойно, тихо, так, будто говорил с ней в полусне:       — Спи, — прошептал он. — Дождь еще не закончился.       Хотя знал, конечно, что закончился. Слышал, как тишина осела за окнами, как ставни перестали дрожать, как по крыше больше не шуршат капли.       Он знал и другое — утром она будет ворчать, язвить, может, даже цапнуть, как заведено. Объявит, что он заманил ее хитростью, что воспользовался. Но это его не пугало. Даже забавляло. Потому что он уже чуял: шипит она теперь не со зла. Просто не умеет по-другому.       Он усмехнулся. И, нежно, как не делал ни разу, прижал ее крепче к себе. Так они и уснули. Без слов. Без обид. Без будущего, которое, может, никогда не наступит. Но в покое, которого им обоим так не хватало.