Сказание о жабе и гадюке

      В палате царского терема было душно. Золото свечей, многоголосый гул, шелест парчовых одеяний и приторный аромат ладана — все это вместе давило, отзывалось тяжестью в висках. Агния стояла чуть позади своего боярина, пыталась делать вид, что не скучает и то и дело ловила себя на том, что глаза ищут не царский лик, не почтенных гостей, а его.       Федор Басманов, казалось, держался как обычно. Спина прямая, широкие плечи, губы кривятся в ту самую усмешку, которая сводит ее с ума.Только глаза… Агния сразу насторожилась. Не злобные, не насмешливые, а… усталые. Бледен, как полотно и иногда чуть склоняет голову, словно его тянет вниз, но тут же выпрямляется снова, как подобает воину, закаленному в боях и пьянках.       Агния смотрела на него и будто что-то царапало под ребрами.       Глупости. Это не ее дело.       Девушка нахмурилась, быстро отвела глаза, но потом снова взглянула. Его рука едва заметно дрогнула, вцепилась в пояс, как будто тот мог удержать на ногах. Она стиснула пальцы на ткани своего кафтана.       — Не смей, — шепнула она себе. — Не смей жалеть его.       Позже, в коридоре царского терема, когда суета приема уже стихла, Агния снова увидела его. Он шел ей навстречу, все такой же высокий и статный… Вот только голова чуть опущена и шаг, хоть и твердый, но какой-то замедленный, словно ноги к земле приросли.       — Ты не захворал часом, Федор Алексеевич? — спросила знахарка, остановившись у стены.       Он замер, как будто не сразу понял, к кому обращаются. Потом обернулся и попытался улыбнуться, как обычно, насмешливо и колко, но губы дрогнули и усмешка вышла какой-то кривой.       — Что, уже надеешься, что не жилец? — ответил он хрипло. — Не дождешься, ведьма.       — Не хорохорься. — она скрестила руки. — Ты себя видел? Навьи молодцы живее выглядят.       Губа его дернулась от раздражения. Он шагнул ближе и прислонился плечом к стене.       — Мне ль к тебе за настойкой бежать? Или сама в опочивальню примчишься с добрым словом?       — Да больно надо! — выпалила она. — Подохнешь от упрямства своего — и слезинки не пророню!       Федор хмыкнул, но взгляд у него стал мутным. Он ничего не сказал на прощание, просто пошел дальше и исчез в полумраке коридора, оставив в душе у знахарки какое-то противное ноющее чувство, которое она совсем не желала испытывать.       Позже вечером Агния сидела дома, перебирала травы и пыталась убедить себя, что это ее не касается. Она не жена ему. Не сестра. Не друг. Что ж ей к каждому лихорадочному бегать? Но мысль о его лице, перекошенном от боли, о том, как он пытался пошутить, еле держась на ногах, съедала изнутри. В конце концов, она не выдержала, засуетилась, схватила суму, стала скидывать в нее корешки да травы, прихватила еще пару склянок с отварами, чистые тряпицы и, накинув плащ прямо на нижнюю рубаху, покинула свой дом.       В опочивальне Басманова стояли тишина и полумрак, лишь одинокая свеча тихо потрескивала на сундуке. Федор лежал поверх постели, даже не раздевшись: сапоги на ногах, кафтан перекошен, пояс едва держится. Лицо белее простыни, губы пересохшие. Услышав шаги, он приподнял веки и, увидев незваную, но, в глубине души, желанную гостью, попытался усмехнуться.       — И впрямь явилась… — прохрипел он. — Неужто жалеешь?       — Жалею? — Агния стянула суму с плеча и решительно поставила на стол. — Да я скорее пса шелудивого пожалею, чем тебя.       Федор дернулся, будто хотел подняться, но сил хватило лишь на то, чтобы вздохнуть. Виноватый взгляд скользнул по ней, и вдруг в нем мелькнуло что-то странное, словно сам себе не мог простить, что она видит его таким слабым.       — Ну тогда зря пришла, — попытался съязвить опричник. — Немного не до утех мне нынче, видишь ли.       Он выдохнул, отвел глаза и тихо, почти по-детски, добавил:       — Прости…       Агния прищурилась.       — Ты что, совсем дурак? — она наклонилась ближе и приложила ладонь к его лицу. — Сам огнем горишь, а все про утехи думаешь.       Он ничего не ответил, а девушка отстранилась и потянулась к его сапогам. Те сидели плотно, пришлось приложить силу, чтобы стащить. Федор неловко хмыкнул, будто стыдился, что она возится с ним, как с больным мальцом, но ничего не сказал. Потом она расстегнула его пояс, сняла кафтан, а за ним и рубаху. Смочив тряпицу настойкой, Агния осторожно провела по его лицу, по шее, по ключицам. Кожа под пальцами была горячей и влажной.       От настоя повеяло мятой и зверобоем. Федор закрыл глаза, дыхание его стало глубже. Он тихо простонал от облегчения и сам смутился этого звука, отвернул голову, чтобы не видеть ее взгляда.       — Чтоб я еще… Так перед тобой валялся… — пробормотал он.       — Замолчи, — отрезала Агния, не останавливаясь. — Вот, лучше выпей.       Она подала ему другой отвар и он даже не спросил, что там, послушно поднял руку, но дрожь предательски выдала его слабость. Тогда знахарка сама поднесла склянку к его губам. Он хотел было отшутиться, но только кивнул и сделал несколько глотков.       — Послушный нынче, — усмехнулась она. — Всегда бы так.       Он приоткрыл глаза, в которых плескалась досада и вместе с тем странная, робкая благодарность.       — Сил нет на твои споры, вот и молчу…       Агния убрала пустую склянку, снова смочила тряпицу и обтерла ему лоб, виски, шею. От горячего тела шел жар, словно от печи, и все же он дрожал мелкой дрожью. Федор то сжимал кулаки, то бессильно их разжимал.       — Потерпи, — пробормотала она, больше себе, чем ему.       Он снова застонал, но уже тише. Словно противился не столько болезни, сколько тому, что позволил ей ухаживать за собой.       Знахарка стянула с него остатки одежды, поправила подушки, помогла ему лечь удобнее и укрыла покрывалом. Потом опустилась рядом и коснулась его лица ладонью.       — Не смотри так… — прошептал он хрипло.       — Спи, — коротко велела она. — Глядишь, доживешь до утра.       Он хотел еще что-то сказать, но язык словно не слушался. Агния же сидела, раздумывая, как ей поступить. Наконец решив, она поднялась, сбросила тяжелый плащ, оставаясь в одной тонкой рубахе и, поколебавшись, забралась в постель, легла и осторожно уложила его голову себе на грудь. Пальцы ее зарылись в его волосы, скользнули по вискам, лбу и на их кончиках заструился едва заметный холодок, призываемый магией.       — Ведьма… — пробормотал Федор уже в полузабытии. — Не прогоняй…       Через несколько мгновений его тело тяжело расслабилось, дыхание стало ровным, а она еще долго не засыпала, ожидая, пока у него спадет жар, и только потом прикрыла глаза, позволив себе тоже провалиться в сон.

***

      Федор открыл глаза не сразу. Сначала лежал, прислушиваясь. К себе, к дыханию рядом, к мерному биению сердца под щекой. Тело его уже не бросало в жар, дыхание стало легким, боль отступила. Казалось, что тяжелая ночь и заботливые руки ведьмы лишь привидились ему в горячке. Но нет. Голова его все еще покоилась на мягкой груди, а тонкие девичьи пальцы уже как-то привычно зарывались в его волосы.       Он приоткрыл глаза. Сквозь полог пробивался утренний свет, а Агния спала, уткнувшись щекой в подушку и приоткрыв губы. Ресницы ее дрожали во сне, тонкая рубаха сползла, обнажив плечо и линию шеи. В этот миг она выглядела непривычно мирной и нежной. Басманов чуть приподнялся, повернул голову и коснулся губами неприкрытой кожи. Она пахла дымом и луговыми травами.       Агния шевельнулась, сонно нахмурилась и пробормотала:       — Полегчало, вижу… — голос ее был хрипловат. — Поспать дай, окаянный.       Он только усмехнулся и губами скользнул ниже по ключице, к груди. Ладонь осторожно легла на ее бедро, приподняла ткань рубахи. Знахарка лениво отстранила его руку, даже не открывая глаз:       — Федор… — протянула она сонно. — Уймись.       Но он не слушал. Его губы уже нашли ее сосок, проступивший сквозь тонкую ткань и она дрогнула, выгнулась, не смогла сдержать тихого вздоха. Федор скользнул ладонями по ее бокам, прижал ближе, целуя все ниже, и, когда оказался меж ее бедер, Агния все-таки открыла глаза.       — Ах ты… — выдохнула она, но договорить не смогла: его язык коснулся ее так медленно, что дыхание перехватило. Она запрокинула голову, вцепилась пальцами в простыню, сдавленно застонала.       Он ласкал ее терпеливо, тягуче. Каждый его вздох отзывался в ней дрожью. Она прижимала его голову, но в то же время пыталась удержаться, не поддаться слишком быстро. Однако, когда волна нахлынула, сопротивляться было невозможно: Агния задрожала, резко стиснула бедрами его плечи и вскрикнула.       Федор поднялся выше, прильнул к ее губам. Она охотно ответила, двинулась навстречу. Он навалился на нее, прижимая к постели, хотел уже войти, но девушка уперлась ладонями ему в грудь, слегка оттолкнула и, едва отдышавшись, усмехнулась:       — Ты ж только оклемался. Не хватало еще, чтоб верхом на мне помер.       Басманов нахмурился, тяжело дыша, но послушно отстранился, лег на спину. В его взгляде мелькнула досада.       — Вот ведь… — пробурчал он недовольно.       Агния приподнялась, улыбнулась краешком губ и, подобрав подол своей рубахи, перекинула ногу через его тело. Федор затаил дыхание, наблюдая, как она устраивается верхом. Знахарка опустилась на него, и он почувствовал ее тепло и влагу, от этого с губ его сорвался глухой стон. Сердце билось так, будто он только что вышел из схватки, но никогда еще он не ощущал такой сладкой беспомощности.       Агния откинулась назад, опираясь руками на его бедра. Длинные волосы соскользнули за спину, тонкая рубаха сползла еще ниже, открывая нежную кожу и темный сосок. Она задвигалась плавно, медленно, будто испытывая его терпение.       Басманов не мог отвести глаз. Каждый ее плавный изгиб, мягко покачивающиеся бедра, дрожащие ресницы — все это будоражило сильнее любого вина. Он глядел на нее снизу и думал, что никогда еще женщина не была так прекрасна. В этой рубахе, полусонная, с приоткрытыми губами, с обнаженной грудью… Она казалась ему запретной и самой желанной из всех. Ладони покалывало от нетерпения, от желания схватить ее и подчинить своему ритму. Он попытался удержаться, но не смог: скользнул руками под ткань, сжал ее ягодицы, толкнулся навстречу.       Девушка всхлипнула, ее глаза зажмурились, голова запрокинулась. Она чувствовала его полностью — горячего и сильного. Каждое его движение отзывалось в ней жаром и сладкой ломотой, разливалось по всему телу волнами.       Вскоре Басманову показалось мало. Он приподнялся, оперся одной рукой о постель, другой обнял ее за талию, прижал к себе и резко насадил глубже. Агния вскрикнула, уткнулась лбом в его плечо, а пальцы сжали его волосы так крепко, что он застонал от боли и удовольствия. Дыхание его стало тяжелым, прерывистым, он жадно ловил губами ее шею, грудь, лицо, шептал что-то неразборчивое.       Они стали двигаться быстрее, резче. Знахарка дрожала, сжималась вокруг него и напряжение стало почти невыносимым. Волна поднималась, сводя мышцы, и когда он толкнулся особенно мощно, Агния закричала, почти в отчаянии:       — Федя!..       Имя вырвалось из ее горла вместе со стоном, и она сорвалась, выгнулась, прильнула к нему всем телом.       Он будто обезумел от этого. Сжал ее еще крепче, рванулся выше, глубже, и сам захлебнулся в крике, прижимая ее к себе так, словно хотел раствориться в ней окончательно.       Они рухнули на постель, еще держась друг за друга, переводя дыхание. Федор обессиленно прикрыл глаза, обнял ее, горячий, липкий от пота, и только теперь понял, как дрожат у него руки. Агния уткнулась носом в его плечо, пару раз глубоко вдохнула, а потом чуть приподняла голову и, щурясь, посмотрела на него. Губы ее дрогнули в усмешке:        — Ты там жив, Басманов? А то, кажись, еще миг, и точно бы помер.       — Уж лучше так, чем от хвори, — выдохнул он, не открывая глаз.       Она фыркнула, ткнула его пальцем в грудь:       — Дурень, смеяться смеешь? Смотри, я и сама тебя в могилу сведу.       Федор нехотя открыл один глаз, глянул на нее и ухмыльнулся:       — Ну, если в твою, то ладно.       Агния возмущенно толкнула его локтем, но потом прижалась ближе и уже не спорила.       Где-то там гудел просыпающийся утренний терем, а здесь, в опочивальне, будто застыла своя тишина, которую хотелось сохранить еще хоть на мгновение.