Сказание о жабе и гадюке

      В палатах Захарьина пахло печеным хлебом, сушеным укропом и квасом. Трапеза шла своим чередом: мерно стучали ложки, слышалось негромкое прихлебывание, а в раскрытое окно врывался холодный сквозняк, колыхавший пламя свечей.       Агния сидела с самого края, опустив плечи. Она видела, что боярин сегодня сам не свой: обычно он ел степенно, с аппетитом, а сегодня лишь хмуро ковырял ложкой в миске, так и не поднеся ее ко рту. Его густые брови сошлись у переносицы, а взгляд был тяжелым, устремленным куда-то сквозь стол.       Настасья, заметив состояние отца, отложила ложку и тихо, с опаской спросила:       — Батюшка, случилось что? Ты с самого приезда с лица спал. Аль вести дурные?       Захарьин тяжело вздохнул, поднял на дочь глаза, полные какой-то усталой горечи, и голос его прозвучал глухо:       — Вести, Настенька. Гонцы прискакали… Дурное дело вышло. Под Вязьмой отряд опричный на татар наткнулся. Думали, что вылазка пустяковая, а угодили в самую петлю. Всех положили. Ни одной души живой не осталось.       Знахарка, насторожившись, подняла взгляд на хозяина.       — И Басманов-младший там же голову сложил, — добавил Захарьин, качая головой. — Жаль парня. Хоть и лютовал, порой, сверх меры, а молод был, удал и весел. Царь в великом гневе и кручине, любимца потерял. Сказывают, всех в овраге зажали, там и посекли до единого.       Мир вокруг Агнии пошатнулся. Настасья охнула, прижав ладонь к губам, и начала истово креститься, что-то шепча под нос. А знахарка не могла даже вздохнуть. Федор? Тот, кто еще три дня назад до боли сжимал ее в объятиях и клялся, что черти его не возьмут? Мертв? Она не умела просить утешения у икон, не знала молитв, которые шептала Настасья. Ее боги жили в корнях и ветре, но сейчас и они молчали.       «Господи… — вдруг пронеслось в голове, как чужое, украденное из церковного полумрака слово. — Господи, ну почему?..»       Это не было молитвой, скорее — коротким, неосознанным вскриком души, которая в момент высшего горя хватается за любое имя, лишь бы оно имело власть над смертью.       — Пойду я, — вытолкнула она из себя. Голос был лишен жизни. — Амулеты нужно доделать.       Она встала, не чувствуя пола под ногами. Прошла мимо хмурого боярина, мимо встревоженной Настасьи, притихшей Елены. В своей каморке Агния не зажгла свечи. Она рухнула на лавку, уткнувшись лицом в ладони, и ее затрясло.       Это была та самая боль. Знакомая, злая, затаившаяся в груди с той самой ночи, когда убили ее родных. Тогда небо горело, и теперь оно горело тоже, только внутри нее. Когда погибли Веселина и Федот, было страшно и горько, Агния долго видела их лица в тумане снов. Но Федор… Его смерть была похожа на то, как если бы у нее живьем содрали кожу. Эта мысль поразила знахарку. Она ведь искренне верила, что ее сердце надежно заперто. Верила, что Федор — враг, от которого она легко отмахнется, когда придет время. Но сейчас, в этой удушливой темноте каморки, истина ослепила ее: она привязалась к нему. Он пустил корни в ее душу.       Агния не могла плакать открыто. Кто она ему? Знахарка, которую он высмеивал при свете дня и страстно теснил к перине в ночи. Она не могла выйти на крыльцо и завыть, как воют вдовы. Ей оставалось только вгрызаться в край подушки, заглушая стоны, и чувствовать, как в горле закипают жгучие, невыплаканные слезы.       Время для девушки остановилось. Дни тянулись липким, серым киселем, а ночи превратились в пытку. Она больше не слышала щебета Настасьи, не замечала вкуса еды, которая казалась ей сухой землей. Внутри нее, там, где раньше жила колючая гордость и дикая магия, теперь зияла пустота.       Каждую ночь она забивалась в угол своей каморки, кусая кулаки, чтобы не закричать, глухо и надрывно выла в подушку. Она вспоминала лица родных, их угасающие глаза, и теперь к ним добавилось лицо Федора.       Ей мерещился его смех в коридорах. Казалось, что стоит обернуться, и она увидит его синий кафтан, его насмешливый взгляд. Она порывалась броситься к его дому, чтобы своими глазами увидеть горюющих слуг или пустые покои, но страх окончательно убедиться в его смерти сковывал ее. А если это правда? От этой мысли у нее темнело в глазах, и она снова сползала на пол, оглушенная своей болью.       Она почти не спала. Стоило ей забыться тяжелым, душным сном на полчаса, как она видела его лицо — изрубленное, бледное, с забитыми грязью глазами. Она просыпалась в холодном поту, скребя ногтями по груди, там, где под кожей все горело. В ее голову стали закрадываться темные мысли. В лесу за Слободой было озеро, черное и глубокое. Она думала о нем все чаще. Мир для Агнии стал темным и безрадостным, и ее колдовская сила теперь казалась ей тяжким бременем, проклятием, которое только удлиняет ее муки. Зачем ей был дан этот дар? Зачем она годами училась врачевать, если сейчас, когда все ее естество кричало от боли, она не могла исцелить саму себя?       На пятый день, когда Агния уже едва находила сил подняться с лавки, Никита Романович снова пришел с новостями. Вид у него был ошарашенный.       — Чудо, не иначе! — объявил он с порога, обращаясь к домашним. — Федька-то Басманов… жив! Вернулся в Слободу, один из всего отряда. Конь под ним пал, он сам в овраг улетел, телами заваленный, потому и сочли мертвым. Три дня раненый по лесам пробирался, пока на своих не вышел, — боярин всплеснул руками. — Вот уж, и впрямь, неисповедимы пути Господни! Видно долго жить будет, коли раньше времени схоронили.       Сердце Агнии пропустило удар, она едва не лишилась чувств. Кровь хлынула к лицу, обжигая кожу, а в ушах зазвенело. Живой! Ей хотелось сорваться с места, выбежать из дома прямо сейчас, наплевать на приличия и тайны. Но она стояла неподвижно, вцепившись пальцами в край своего кафтана. Пришлось заставить себя кивнуть, изобразив лишь легкое удивление, и медленно, неверными шагами уйти в свою каморку.       Эти часы до темноты стали для нее новой пыткой. Она мерила комнату шагами, считая каждый удар сердца, каждый вздох. Ей казалось, что эта ночь никогда не наступит, что само время решило поглумиться над ней. Наконец, когда дом окончательно погрузился в глухую, тяжелую тишину, Агния бесшумной тенью выскользнула во двор. С первого раза обернувшись птицей, она взмыла в небо. Знахарка летела над Слободой, почти не видя дороги. Она ударилась в слюдяное окно его терема и забилась в него, царапая когтями раму. Когда Федор, бледный и осунувшийся, с повязкой на плече и ссадиной на виске, открыл раму, она ввалилась внутрь, мгновенно принимая человеческий облик.       — Живой… — выдохнула Агния, и этот звук перешел в надрывный, лихорадочный всхлип.       Она, едва не спотыкаясь, бросилась к нему, запрыгивая, обхватывая ногами его талию и намертво вцепилась в его шею. Знахарка начала целовать его везде, куда могла дотянуться: в соленую от пота шею, в щеки, в лоб, в ту самую ссадину на виске. Руки ее дрожали, она ощупывала его плечи, грудь, словно не доверяя глазам.              Федор пошатнулся от ее напора, глухо зашипел от боли в раненом плече, но не оттолкнул. Его здоровая рука железным обручем сомкнулась на ее пояснице, прижимая к себе так сильно, что стало трудно дышать.       Агния внезапно замерла, почувствовав под ладонью липкую влагу и услышав его сдавленный стон. Она тут же сползла с него, виновато и испуганно глядя на бурое пятно, расползающееся по рубахе.       — Ох, Феденька…       Знахарка лихорадочно отцепила от кушака склянку с целебным отваром.       — Пей. Все пей, до капли, — велела она, поднося горлышко к его губам.       Басманов, не сводя с нее темного, лихорадочного взгляда, послушно сделал несколько больших глотков. Почти сразу по его телу разлилось живительное тепло. Боль, терзавшая его эти дни, отступила. Он шумно выдохнул, и на его бледных щеках проступил здоровый румянец.       — Ведьмина бурда… — криво усмехнулся он. Голос стал крепче, в нем проснулась знакомая насмешливость. Он перехватил руку Агнии, притягивая к себе. — Знаешь, когда я там, в овраге, под мертвыми лежал… когда смерть уже в затылок дышала… я только об одном мечтал.       Он опустил к ней лицо, и голос его стал тише:       — Думал о том, как хочется перед смертью еще хоть разок увидеть твои глаза. Голос твой мерещился. Надеялся, что, хоть на миг, слезинку по мне пустишь.       Агния замерла, пораженная этой нечаянной, пугающей искренностью. В груди все болезненно сжалось. Она ведь не просто слезы лила, она едва не последовала за ним в ту тьму.       — Пустила, Федя… — едва слышно прошептала она, утыкаясь лбом в его плечо. — Всю душу выплакала.       Агния прильнула к его губам в долгом, исступленном поцелуе, вкладывая в него весь ужас и пустоту пережитых дней. Федор отвечал ей с той же яростной жадностью, его рука, уже не слабая и не дрожащая, властно зарылась в ее волосы, притягивая еще ближе.       Внезапно пальцы знахарки наткнулись на холодные жемчужины у него на шее — те самые бусы, которые она когда-то наделила страшной, губительной силой. В этот миг они показались ей омерзительными. Она вцепилась в жемчужную нить, дернув ее на себя, желая разорвать их, рассыпать это проклятие, уничтожить связь, которая в любой момент могла стать для него роковой.       — Не надо… — хрипло выдохнул Федор, перехватывая ее запястья. Его пальцы мягко, но уверенно разжали ее ватку.       — Пусти, — прошептала она, глядя на него полными слез глазами. — Зачем они теперь? Я не хочу…       — Оставь, Агния, — он притянул ее руки к своей груди, заставляя почувствовать ровный, мощный стук сердца. — Пусть висят. Так ты точно будешь во мне уверена. Будешь знать, что я никогда, ни словом, ни делом, не обижу тебя. Пока они на мне — ты в безопасности, даже от меня самого.       Он снова накрыл ее губы своими, заглушая возражения. Этот поцелуй был сладким, тягучим, обещающим. Федор целовал ее так, словно сам пытался убедиться, что она не морок, рожденный в бреду по пути из-под Вязьмы. Его губы скользнули к ее уху, к шее, вызывая у знахарки судорожный вздох.       Агния сама потянула его к постели и опричник подчинился. Она повалила его на перину, сама нависая сверху. В ней клокотала жажда обладания, желание сорвать все, что отделяло их от соприкосновения кожей к коже. Ее пальцы, тонкие и цепкие, лихорадочно принялись за собственный кушак. Она потянула ткань, отбрасывая ту на пол, следом полетел кафтан. Федор лишь тяжело дышал, наблюдая за ней из-под полуприкрытых век, пораженный этим яростным напором. Когда она потянулась к завязкам его рубахи, он приподнялся, помогая сбросить ее с плеч. Затем знахарка рывком, стянула через голову свою нижнюю рубаху и, не дожидаясь, когда Басманов коснется ее, первая приникла к его телу, обжигая поцелуями ключицы и шею. Ее ладони скользили по его животу и ниже, уверенно расправляясь с его штанами, пока преграда между ними не исчезла окончательно.       Знахарка упивалась своей властью в этот миг. Ее ладони с жадным любопытством изучали рельеф его тела, оглаживая крепкие плечи и твердые мышцы груди. Она приникла губами к его коже, прямо туда, где бешено колотилось сердце, целовала жадно, почти исступленно. Девичья рука скользнула вниз по его животу, уверенно и смело сжимая окрепшую плоть. Она начала двигать ладонью, сначала медленно, заставляя Федора судорожно выдохнуть, а затем все быстрее и настойчивее. Свободной рукой Агния коснулась себя, лаская между бедер в такт своим движениям. Басманов, ошеломленный этим зрелищем, не сводил с нее горящего взгляда, его дыхание стало рваным и тяжелым. Она выгибалась навстречу собственным пальцам, чувствуя, как внутри все плавится.       Заметив его жадный взгляд, девушка перехватила его ладонь и сама направила ее к себе между ног. Федор мгновенно подхватил этот ритм, лаская ее с той же исступленной страстью, проникая глубже. Это двойное удовольствие доводило ее до безумия. Агния наблюдала за тем, как Басманов тоже теряет контроль, как он подается навстречу ее руке, не в силах больше терпеть эту сладкую пытку. Он глухо застонал, запрокинув голову и впиваясь пальцами в пуховую перину. Когда напряжение стало почти невыносимым, Агния на мгновение замерла, обрывая ласку и заставляя его прерывисто вздохнуть в мучительном ожидании.       Она спешно оседлала его бедра, и ее разметавшиеся волосы окутали их обоих золотистым покрывалом. Глубокий, надрывный стон вырвался из ее груди, когда она приняла его в себя до самого предела. Агния не желала нежности, ей нужна была эта спасительная, исступленная грубость, которая выжгла бы из памяти холод и боль прошедших дней. Она начала двигаться — быстро, порывисто, отчаянно, задавая рваный и жесткий ритм. Знахарка выгибала спину, впиваясь ногтями в его плечи, и не давала ему ни секунды передышки. Федор, окрепший после отвара, отвечал ей с той же неистовой силой. Его ладони железной хваткой впились в ее бедра, он резко подавался навстречу, заставляя кровать скрипеть, а жемчужные бусы бешено биться о его ключицы.       В этой спешке не было места ласковым словам — только хриплое дыхание, стук сердец и влажные звуки соприкасающихся тел. Агния наклонялась ниже, кусая его за плечо, заглушая собственные вскрики, пока перед глазами не поплыли темные круги. Когда он, сорвавшись, рванулся вверх в последнем, сокрушительном толчке, Агния содрогнулась от мощной волны. Наслаждение было таким острым и болезненным, что на мгновение ей показалось, будто она умирает, чтобы через секунду воскреснуть.       …А потом пришла тьма. Тяжелая, пахнущая гарью и запекшейся кровью.       Агния шла по Москве, объятой багровым маревом. Небо над городом сделалось цвета запекшейся крови, и вместо снега с него падал серый пепел. Вокруг догорали посады, трещали охваченные огнем терема. Знахарка шла, спотыкаясь об их обломки, сердце ее колотилось о ребра, как пойманная птица.       — Федор! — кричала она, но голос тонул в гуле пожара.       И вот она увидела его. Он лежал посреди дороги, раскинув руки. Его богатый кафтан был изорван, жемчужные бусы порвались, и крупные жемчужины валялись в грязи, окропленные алой кровью из глубокого пореза на шее.       Агния рухнула перед ним на колени. Его прекрасные синие глаза, всегда такие лучистые и полные издевки, теперь потускнели, подернулись мутной пленкой и смотрели в никуда.       — Нет, нет, нет… — шептала она, лихорадочно дергая склянку на кушаке. — Сейчас, я сейчас… у меня есть зелье…       Она пыталась зажать рану на его шее ладонью, коснулась его щеки, надеясь почувствовать хоть каплю тепла и ее пронзила ледяная судорога.       Он был мертв.       Агния запрокинула голову и истошно закричала. Это было так страшно и громко, что, казалось, само небо должно было расколоться.       Она подскочила на постели, захлебываясь воздухом, не понимая, где находится, и все еще видя перед собой те потухшие синие глаза. Лицо ее было мокрым от слез, а пальцы судорожно сжимали одеяло. Рядом послышалось сонное, недовольное ворчание. Агния замерла, боясь пошевелиться.       Федор лежал рядом на боку. Его грудь мерно вздымалась. Она потянулась к нему, дрожащими пальцами коснулась его шеи — кожа была горячей, а под ней уверенно и сильно билась жилка. Живой! Не в силах сдержать всхлип облегчения, знахарка склонилась к нему. Она стала покрывать его лицо, плечи и грудь быстрыми, жадными поцелуями, кусала его кожу, убеждаясь, что это не сон.       Басманов окончательно проснулся, сонно моргая в темноте.       — Да что с тобой такое, ведьма? — пробормотал он, перехватывая ее лицо ладонями. — Ты мне поспать дашь или решила заездить до утра?       Он почувствовал на своих пальцах ее слезы и на мгновение замер.       — Сон дурной? — голос его сразу утратил сонную ворчливость, став низким и серьезным.       Он приподнялся на локтях, нависая над ней, окутывая Агнию своим теплом. Когда он наклонился ниже, знахарка почувствовала, как холодные жемчужины коснулись ее обнаженной груди. Это прикосновение отозвалось внутри резкой тошнотой. В полумраке жемчуг напомнил ей те самые капли застывшей крови из кошмара. Она не хотела больше никакой магии, никаких цепей между ними. Ей нужен был только он сам, живой и свободный.       Агния резко вскинула руки и, прежде чем Федор успел что-то понять, вцепилась в жемчужную нить у него на шее. Одним рывком, вложив в него всю силу своего отчаяния, она рванула бусы. Крепкая нить не выдержала и лопнула. Крупные жемчужины дождем посыпались на постель и пол, с глухим стуком раскатываясь по доскам.       Басманов замер, пораженный. Он смотрел на ее дрожащие руки, затем в ее глаза, понимая: она только что добровольно лишила себя безоговорочной власти над ним.       — Агния… — прошептал он, и этот шепот был наполнен бесконечной нежностью.       Он медленно опустил голову, утыкаясь лбом в ее лоб, и тяжело выдохнул. Его губы нашли ее теперь уже в спокойном, ласковом поцелуе. В этот раз в их близости не было спешки или жадного надрыва, только бесконечная, умиротворяющая нежность. Федор ласкал ее бережно, почти благоговейно, стирая остатки ночного ужаса каждым движением, каждым касанием рук. Они растворялись друг в друге, пока последние тени кошмара не истаяли совсем.       Когда все закончилось, Агния лежала, прижавшись щекой к его груди. За окном начал заниматься робкий рассвет, окрашивая стены терема в мягкий синеватый свет. Федор лениво перебирал ее золотистые волосы, и в этой тишине было слышно только их ровное, глубокое дыхание. На полу, в полосе наступающего дня, слабо мерцали рассыпанные жемчужины, но они больше не имели значения.       Мир вокруг мог гореть и рушиться, но они были живы и счастливы. И этого было более чем достаточно.