Пока тьма не отвергнет нас

Ингибьерг знала, как рычат самые грозные и опасные звери планеты, но была точно уверена в том, что их животные звуки — ничто по сравнению с тем, какое рычание из себя может выдавить Дэд. А выдавливал он его сейчас особенно активно — в последнее время количество репетиций сошло на нет, но сегодня, почувствовав себя лучше, Пер настоял на ней, что не могло не радовать Эйстейна, так отчаянно жаждущего сдвинуться с мертвой точки и записать, наконец, новый трек. Сегодня группа проводила в самодельной студии уже шестой час подряд, а Ингибьерг, переделавшая все дела по дому, не могла найти в нем ни одного уголка, в котором не было бы слышно криков и сырых тяжёлых гитарных рифов. Нет, такая музыка не приносила девушке дискомфорта и не раздражала ее, напротив, Бьерг воспринимала ее по-особенному, ощущая в мрачном звучании уникальную атмосферу, местами тягучую и обречённую, но такую честную и даже лично для себя успокаивающую. Пока надрывались гитара и бас, долбили барабаны и кричал вокалист из души Ингибьерг выходили все раздражение и ярость, ей даже не нужно было тратить на это освобождение силы, ведь музыка всё делала за нее. Более того, Ингибьерг могла даже спать под репетиции Mayhem, совершенно не обращая внимания на трясущиеся стены и металлическое лязганье, вырывающееся из струн. Но сегодня она никак не могла сосредоточиться на своем танце из ставящегося спектакля, раз за разом совершая ошибки там, где это было слишком постыдно из-за легкости и не замороченности движений. Она попробовала репетировать в своей комнате перед зеркалом, затем в коридоре на втором этаже, а после спустилась вниз, в гостиную, ощущая скопившееся внутри раздражение. За дверью комнаты, что являлась студией парней, слышалась ругань Дэда с Евронимусом, которые пытались что-то доказать друг другу с особым рвением. Не желая слушать ещё чье-либо недовольство кроме своего, разгорающегося изнутри, Ингибьерг вышла на улицу и села в плетёное кресло в зоне для барбекю, скучающим взглядом уставившись на лес напротив, который от их дома отделяла узкая полоса просёлочной дороги. Погода сегодня была хорошая, ветра практически не было, а солнце показало свои теплые лучи из-за бледных серых облаков. Девушка лениво вытянула ноги, откинулась на спинку кресла и, сцепив ладони за головой, перевела взгляд с размеренно покачивающихся молодых деревьев у обочины на постепенно светлеющее небо. Где-то справа от Ингибьерг защебетали птицы, которые спустя несколько секунд бросились врассыпную из-за тяжёлого гитарного рифа, раздавшегося из дома. "И тут покоя нет",— подумала девушка, с неохотой вставая с насиженного места, и медленно, словно борясь с собой, поплелась в сторону лесной тропинки. В лесу было хорошо: приятно пахло весной, под ногами зеленела молодая сочная трава, солнечные лучи пробивались сквозь кроны и мягко ласкали всё ещё остававшуюся холодной землю. Было прохладно и Ингибьерг поежилась: лопапейсу под куртку она в спешке не надела. Но чем дальше девушка углублялась в лес, тем неохотнее было возвращаться назад. "Надеюсь, я не замерзну и не заболею,— пронеслось в ее голове,— а ещё не промочу ноги, это будет хуже всего. Не хочу хлюпать всю дорогу до дома". Игнибьерг прошла вперед несколько метров и свернула на знакомую узкую тропинку, ответвляющуюся от широкой основной и уходящую вправо. Переступила через небольшую лужу, обошла ещё несколько по более твердой и сухой земле. Природа уже вовсю просыпалась ото сна, оживала, раздышивалась. Кусты рододендрона пестрили нежно-розовыми цветами, почки на лиственных деревьях, набухая, раскрывались. Пели и щебетали птицы, перескакивая с ветки на ветку и снуя в высокой траве туда-сюда, а на тропинке то и дело попадались чьи-то маленькие следы. Вокруг царили умиротворение, радость от долгожданного потепления и пробуждения жизни. Ингибьерг вдохнула полной грудью, прикрывая от удовольствия глаза. И тут — внезапный щелчок в голове, полностью меняющий отношение к происходящему вокруг. В родной Исландии не было лесов. В Исландии Бьерг выходила из их фамильного жёлтого дома в Мосфедльсбайре и любовалась бескрайними просторами природы и открытым, видимым горизонтом. Наблюдала великолепные оранжево-красные закаты, сидя на веранде с кружкой ароматного травяного чая. Видела вдали огни ночного Рейкьявика, когда выглядывала в окно своей комнаты, располагавшейся на втором этаже. Восхищалась нежно-розовыми рассветами. Боялась улететь в небо с сильнейшими порывами ветра в непогоду, сбивавшими с ног даже крупных мужчин. Ингибьерг горячо, до саднящей боли в груди и невыносимой тоски любила Исландию, свою родину, родину своих предков. Она безумно хотела вернуться назад, туда, где чувствовала себя по-настоящему живой, туда, где было всё, что так дорого ее сердцу: ее дом, друзья, театральная студия, танцевальный класс, могилы ее бабушек и дедушек, родные и такие красивые места. Ингибьерг не признавала Норвегию. Она считала ее поддельной копией своей родной страны, злой насмешкой природы и судьбы над ней самой. Норвегия была похожа на Исландию, но все же отличалась от нее, не столько природой даже, сколько ощущением жизни. В Норвегии Бьерг задыхалась, часто не понимала язык, особенно местные диалекты, отчего прохожие с их повседневной болтовней казались гуманоидами с далёкой чужой планеты. Да, норвежский для Ингибьерг, коренной исландки, был не просто не понятным, а по-настоящему странным, похожим на ее родной язык, но с какими-то необоснованными изменениями. Архаичный исландский, не менявшийся много веков, с его утробным, гортанным и грубым произношением, множеством падежей и другими особенностями был мил сердцу, любим, понятен. Норвежский же, более лёгкий для большинства других людей, исключая жителей Исландии, казался пародией, жалкой копией, над которой совсем не старались, когда придумывали. Бьерг его не любила. В Норвегии Ингибьерг не видела своего будущего. Постоянные отказы на кастингах, часто по очень дурацким причинам, сильно выбивали девушку из колеи, отчего моральное состояние ухудшалось настолько, что Бьерг казалось, что скоро ее самооценка пробьет дно. Идти учиться она не хотела, да и не смогла бы, потому что её знание норвежского языка оставляло желать лучшего. Перед переездом, когда родители за ужином торжественно объявили новым домом их семьи Берген, отец отдал Ингибьерг на курсы норвежского языка, которые девушка успешно прогуливала, а если и попадала на занятия, то слушала вполуха, подперев рукой лицо и скучающе глядя между строк учебника. То, как подло родители объявили о переезде, Бьерг, даже сейчас, по прошествии трёх лет, простить им не могла. Она хорошо запомнила тот день — 16 апреля 1986 года, чудовищную дату, отложившуюся тяжким грузом в душе, когда неожиданно, за обычным семейным будничным ужином отец вдруг встал со своего места и, выждав небольшую паузу, объявил, что его повысили. Сначала Ингибьерг, молодая шестнадцатилетняя девушка, искренне радовалась за него, от души поздравила и пожелала и дальше идти вверх по карьерной лестнице, а затем... Услышав вторую часть знаменательного события, она испытала такой глубокий шок, такой ступор, что не могла произнести ни слова, а вилка, которую она держала в руке, предательски выскользнула из ослабевших пальцев и со звоном упала на пол. Девушка глупо хлопала широко распахнутыми глазами, слегка приоткрыла рот и совершенно не могла поверить в то, что слышит. Поначалу родители приняли это за хороший знак, однако, когда Бьерг все же смогла выдавить из себя хоть что-то, их мнение изменилось: девушка расплакалась и умоляла их остаться здесь, в Мосфедльсбайре. Сначала отец пытался сгладить ситуацию, успокаивал дочь, но Ингибьерг была непреклонна: ее плач перешёл в истерику и она устроила такую сцену, какую не устраивала никогда прежде. Бьерг плакала навзрыд, на все приводимые ей аргументы огрызалась, кричала, хвасталась за волосы и громко выла. В какой-то момент отцу это надоело и он поставил точку в этом разговоре, сказав, что переезд состоится в июле этого же года сразу после того, как девушка окончит среднюю школу, а до этого времени от нее требуется учить новый язык и следить за успеваемостью по всем предметам, чтобы она смогла продолжить обучение в старшей школе Бергена. Отец вышел из гостиной и Ингибьерг слышала, как громко он хлопнул дверью родительской спальни. Мир для Бьерг рухнул. Рухнули все ее мечты, все планы на такую долгожданную взрослую жизнь, которая вот-вот должна была начаться. Ингибьерг и ее близкие подруги представляли, какими красивыми они будут на школьном выпускном, как отпразднуют его настолько грандиозно, будто это их первое и последнее торжество. Затем для них наступит прекрасная и будоражащая сознание пора: старшая школа, выпускной из которой будет ещё более знаменательным событием в их жизнях. Они мечтали, как после окончания обучения вместе найдут подработку в библиотеке или музее Рейкьявика, как поступят в колледж или институт и полностью отдадутся театральной жизни. Как будут развивать свое актерское и танцевальное мастерство, потом откроют собственную студию и будут ставить пьесы, а затем уже и мюзиклы. Как будут счастливы, сорвав первые овации на премьере своего нового спектакля. Как поедут в путешествие по Исландии, посетят самые красивые места их родной страны. Ингибьерг уже не раз ездила с родителями в путешествие по родине, но скучной от этого для нее Исландия не становилась. Наоборот, девушка с каждым разом открывала для себя все больше и больше интересных мест, от красоты которых захватывало дух и прерывало дыхание. Ингибьерг искренне любила свою страну. Бьерг мечтала получить права и купить машину. Тогда она обрела бы свободу и могла сорваться в дорожное приключение в любой момент, который сочла бы подходящим. Мечтала снять квартирку в Рейкьявике, чтобы жить отдельно от родителей, быть независимой от них и позволять себе устраивать ленивый день раз в неделю, чтобы полностью расслабиться и ощутить в полной мере, насколько прекрасной может быть жизнь. Но все это осталось лишь мечтами. Несбыточными, растоптанными, вырванными с корнем мечтами. Умирающими, тлеющими, готовыми вот ещё немного — и стать пеплом. Болезненными, ноющими глубоко внутри, сжирающими внутренности и злостной опухолью разрастающимися в голове. Тянущими на самое дно. Жалкими. Глупыми. Мертвыми. Ингибьерг ненавидела себя за них. Ненавидела родителей, убивших их. Ненавидела Норвегию, что мимикрировала под Исландию, притворяясь ею. Ненавидела свою новую жизнь. Бьерг остановилась и шумно выдохнула. Осмотрелась и поняла, насколько глубоко зашла в лес, забывшись в своих тягучих и липких, словно мед, размышлениях. Девушка одновременно и любила гулять по лесу, находя в этом определенную дозу умиротворения и грамонии, и ненавидела, потому что чем больше и дольше она оставалась в одиночестве, тем более саморазрушающие мысли настойчиво лезли ей в голову, ланцетом вскрывая нутро и вытаскивая наружу все самое больное и сокровенное. Особенно часто это были мысли об утраченной жизни. Особенно при каких-либо неудачах в настоящем. Ингибьерг посмотрела на растущее рядом с собой дерево, на его раскинувшуюся над ее головой, почти идеально горизонтальную, ветвь. Проморгалась, прогоняя слезы и решительно подпрыгнула вверх, уцепившись руками за ветку. Почувствовала, как в нежную кожу пальцев впилась грубая шершая кора. Задержав дыхание, девушка ловко несколько раз подтянулась, зажмурившись от неприятных ощущений из-за поверхности ветви, и с глухим звуком спрыгнула вниз, напряжённо выдыхая. Несомненно, физические упражнения всегда шли Ингибьерг на пользу. В моменты раздражения, грусти, стресса или простой скуки девушка часто прибегала к ним, начиная отжиматься, подтягиваться или приседать, совершенно не стесняясь, если рядом были другие люди. Физические нагрузки отвлекали Бьерг от ее текущего состояния, помогали прийти в себя и поймать внутренний дзен. Ингибьерг всегда со смехом вспоминала лицо Эйстейна, когда однажды, во время их ссоры, она впервые резко начала приседать, продолжая ругаться на него, ничуть не ослабляя своего остервенения. Становилось холодно. Девушка поежилась, обняв себя руками, попытавшись этим жестом не столько согреться, сколько защитить себя от дурных мыслей, и пожалела уже в который раз, что не надела лопапейсу, когда уходила на прогулку. Нужно было возвращаться. Путь назад, по обыкновению, занял куда меньше времени, чем Бьерг шла до той части леса, в которой оказалась. Когда Ингибьерг подошла к дому, Mayhem уже завершили свою многочасовую репетицию и разбрелись, кто куда. На крыльце она заметила Пелле, сидящего с закрытыми глазами в лучах заходящего солнца, отчего его волосы, спускавшиеся на плечи, приобрели золотисто-рыжеватый оттенок, а бледная, почти белая, кожа стала, наконец, не такой фарфорово-мертвецкой. Девушка осторожно подошла к нему, желая пройти мимо, в дом, и Пер, услышав шаги, открыл глаза и с любопытством посмотрел на нее. Обычно они ни о чем не разговаривали, лишь коротко здоровались. Обычно первой это делала Ингибьерг. — Привет,— спокойно сказал Пелле и в его голосе девушка услышала нотки умиротворения. — Привет,— кивнула Ингибьерг, немного поежившись, и остановилась возле него. — Гуляла в лесу?— поинтересовался парень, смешно сощурившись от солнечных лучей и смотря на девушку снизу вверх. — Да, захотелось проветриться. Пер немного помолчал, словно обдумывая, что сказать, а затем спросил: — Мы тебе мешаем? — Нет, просто погода сегодня хорошая,— объяснила она, решив тактично умолчать о собственных проблемах, а затем, колеблясь, добавила,— как ты?.. Пелле на мгновение задумался, а затем решительно ответил: — Гораздо лучше, спасибо. Бьерг одарила его ласковой улыбкой, от которой парню стало почему-то теплее, чем от солнечных лучей на собственном лице. — Я рада. — Тут, конечно, не обошлось без пасхального муста и Daim,— подметил он и рассмеялся, и Ингибьерг показалось, что она в первый раз слышит его смех, отчего девушка почувствовала себя странно.— Скажи, почему именно они? Бьерг неожиданно для себя покраснела и сказала: — Я просто выбрала самые... Стереотипные вкусняшки. Подумала, что они точно поднимут тебе настроение. Пелле лучезарно улыбался и, казалось, был доволен впервые за долгое время. — Что ж, ты угадала. Спасибо, конечно, что ты не выбрала другие стереотипные шведские продукты, как например... — Сюрстремминг?— рассмеялась Ингибьерг, перебив его. Парень скривился и тряхнул головой, отчего несколько длинных прядей упали ему на лицо, но убирать их он не спешил. — Я бы на такое не пошла,— заверила его девушка. — Вот уж спасибо. Ингибьерг кивнула ему и вошла в дом, оставляя Пелле одного. Странное ощущение не отпускало ее, ведь до этого они редко перекидывались и парой фраз, а тут между ними произошел целый разговор, хоть и довольно короткий. И девушке он понравился. Честно говоря, Пер не казался Бьерг каким-то странным парнем, в ее глазах он был просто сильно уставшим и с похожей на ее жизненной ситуацией. Он так же, как и она сама, оторван от дома и родных и по нему хорошо видно, что он скучает. Две потерянные души на чужой территории. Может быть, конечно, Ингибьерг плохо знала Пелле и он действительно был странным. Но ей не хотелось об этом думать, ведь первое впечатление о себе при их знакомстве он произвел хорошее и ещё ни разу за несколько месяцев его не испортил. Когда сумерки сгустились за окном, Бьерг стояла у плиты, монотонно помешивая овощное рагу. Очень часто девушка готовила традиционные исландские блюда, которым ее научила бабушка, но сегодня заморачиваться не было ни сил, ни желания. Из проигрывателя надрывались Kiss, а точнее их альбом "Smashes, Thrashers & Hits" 1988 года, кассету с которым девушке удалось купить на уличной распродаже в Бергене на отложенные карманные деньги, когда они вместе с Маргрет ездили к родителям в гости. Сегодня был четверг — день приготовления ужина Ингибьерг и одновременно ее музыкальный вечер, в который никто из жильцов дома не вправе был возникать по поводу музыки, под которую девушка творила свои кулинарные шедевры. Ян, Йорн и Эйстейн развалились на диване в гостиной, устроив себе акло-вечер и потягивая пиво, то и дело о чем-то переговариваясь и смеясь. Пелле ушел гулять в лес ещё час назад, что было вполне обычно в музыкальные четверга Ингибьерг, и девушка думала о том, что вернётся он не скоро и ему обязательно нужно будет оставить его порцию и проследить за тем, чтобы никто ее не съел. Ещё она размышляла над словами Юлье о новой работе, пытаясь понять, что подруга имела в виду под фразой, что трудиться там придется не официантками. Тогда кем? Смешивать коктейли Ингибьерг не умела, поваром на кухню не пошла бы, да и Юлье сама не рассматривала такие должности. Вариант быть уборщицей тоже отметался, к тому же, им не платят больше официантов. Что же тогда это за таинственная должность, о которой нельзя говорить при других людях, особенно при Эйстейне? Настолько она позорная или же крутая? Эта звенящая интрига одновременно будоражила и утомляла и без того распухший от напряжения разум. Казалось, ещё немного таких тяжёлых дум и мозг девушки вскипит. Бьерг вздохнула. Заиграла "Lick it Up" и Евронимус, дождавшись припева и сильно фальшивя, пропел: — Lick it up, lick it up, o-oh, o-oh, o-o-oh! It's only right now! Йорн зажмурился и шутливо пихнул его в плечо. — Ну ты даёшь!— воскликнул он,— я думал, ты такое не слушаешь. — У каждого свои секреты,— Эйстейн сделал глоток, допивая хмельной напиток, и поставил пустую бутылку на пол возле себя, предусмотрительно отодвинув ее подальше ногой. — Ты их нам больше не открывай так неожиданно, пожалуйста,— расхохотался Ян,— поешь ты отвратно, не у каждого есть силы вынести. — Поддерживаю!— крикнула, соглашаясь с ним, Ингибьерг с кухни. — А кто тебе нравится, дорогая? Кроме этих педиков разукрашенных, конечно,— съязвил Евронимус, притворно обиженно шмыгая носом. — Педик здесь только один: ты,— равнодушно изрекла девушка, качнув головой в такт музыке. — Полагаю, это ещё один твой секрет?— поинтересовался Йорн, на всякий случай отодвигаясь от Ошета. — Да,— утвердительно кивнул головой Евронимус и придвинулся к Йорну ближе, почти закидывая на него ноги,— куда же ты, мой сладенький? Хэй, Бьерг, давай, lick it up, lick it up, o-oh yeah! — Охуел?— возмущенно раздалось у плиты,— я в тебя сейчас половник кину! В подтверждение своих слов девушка подняла перед собой блестящую серым металлом кухонную утварь, демонстрируя парню ее размеры. Евронимус наигранно сексуально закусил нижнюю губу, щурясь и закатывая глаза. — На твоём месте я бы запихнул ему этот половник в жопу,— сострил Ян, сгибаясь пополам от смеха. — Ну ты чего?— вмешался Йорн,— ему это только понравится, ты уже забыл о его секретике? Эйстейн высунул язык и, отвернувшись от басиста, потянулся к щеке Яна. Оттолкнув назойливого гитариста, Ян поднялся со своего места и пошел за добавкой в зону кухни. Он прошел мимо Ингибьерг, оставляя за собой стойкий алкогольный шлейф, и, достав из холодильника ещё несколько бутылок пива, весело изрёк: — Да у нас с вами настоящая семейная идиллия, ребята! Ингибьерг, сжав губы в тонкую линию, строго посмотрела на него. Ян, смеясь, обнял девушку одной рукой, отчего его черные кудрявые волосы упали и ему и ей на лица, и, крепко поцеловав в макушку, протянул ей одну бутылку, спросив: — Хочешь? Бьерг отмахнулась от него и от пива, в шутку пихнув парня в бок. Ещё раз чмокнув девушку, Ян шатающейся походкой направился к дивану, гремя стеклом, к ожидающим его парням, и с шумом плюхнулся на мягкое сидение. — Хэй, Ингибьерг,— окликнул девушку Евронимус, закидывая руку за голову и откидываясь на спинку дивана,— слушай, я завтра не смогу подбросить тебя до Осло. — Хорошо, я поняла тебя,— с нотками раздражения в голосе ответила она,— подставил так подставил... — Я тупанул, извини,— бессовестно пожал плечами Эйстейн.— Думал, что эти дела ждут до следующей недели, но вовремя спохватился. — Очень вовремя, ночью,— пробурчала себе под нос Бьерг, закатывая глаза и одновременно выключая плиту, а затем добавила громче,— ладно, ладно, не оправдывайся. Поеду на электричке. Ужин готов! — Я подброшу тебя до станции,— отозвался хорошо захмелевший Йорн,– дальше не смогу. — Это будет чудесно, спасибо,— поблагодарила его девушка, снимая с конфорки глубокую сковороду с рагу. После ужина все довольно быстро разбрелись по комнатам и тишина невидимым покрывалом окутала дом. Ингибьерг вымыла посуду и поднялась к себе, честно недолго подождав перед этим Пелле, который так и не появился. Однако уснуть сразу не удалось. Бьерг долго ворочалась в своей кровати, не находя удобного для сна и успокоения мыслей положения. Она ложилась то на один бок, то на другой, накрывалась одеялом с головой, то оставляла щиколотки открытыми, то зажимала его скомканное между ног. Сон никак не приходил и девушка уже потеряла надежду выспаться. Она лежала на спине, буравя взглядом темнеющий потолок, и размышляла над тем, как много всего в последнее время на нее навалилось. На маленькую зарплату в баре уже невозможно было закрывать глаза, ровно как и на то, насколько пренебрежительно к ней относятся в театре. Не думать об этом Ингибьерг не могла, постепенно загоняя себя все глубже и глубже в полнейшее депрессивное состояние, выходов из которого было не так уж и много. Радовало лишь то, что завтра должна была решиться одна проблема, пусть и наполовину, — Юлье, наконец-то, расскажет о новой работе поподробнее, и Бьерг уже сейчас была уверена, что, не раздумывая, согласится. Если есть шанс сделать жизнь чуточку слаще, она непременно должна им воспользоваться и плевать, что может стоять по ту сторону, на которой придется платить. В данный момент это Ингибьерг не волновало вообще. То, во что это может вылиться. Ведь ничего ещё не произошло, верно? А раз не произошло, значит, можно об этом и не думать. Успокаиваясь от этих мыслей, девушка почувствовала, что ее, наконец, начало клонить в сон. Сквозь пелену дремоты Бьерг услышала, как на лестнице раздались негромкие шаги, а затем закрылась дверь комнаты напротив. Думая о том, что это вернулся Пелле, Ингибьерг не заметила, как уснула.