Око

Вадик поднял глаза из компьютера и взглянул на телефон. Никаких уведомлений, никаких сообщений. Пустота. Раньше его телефон разрывало от ночных звонков Дианы. Они могли часами болтать, забыв про сон, а затем приходить в школу, еле держать глаза открытыми, но продолжать разговор. На примерно одиннадцать, а у Троицкого сна нет ни в одном глазу. Вадим решил, что лучшим вариантом будет перекусить, а потом лечь в тёплую кровать и спокойно подождать, пока захочется спать. За столом на кухне сидел отец и тоскливо глядел в стену. Когда вошёл Троицкий, папа даже не посмотрел в его сторону, а лишь тяжело вздохнул и грубо произнёс: – Ты почему не спишь? – Не хочу. – пожал плечами Вадим, открывая холодильник. – Ты не оборзел ли по ночам шастать? – вдруг рявкнул папа, стукнув кулаком по столу. Троицкий младший сначала оторопел, а затем смирил его грозным взглядом. Отец никогда не был так суров и зол, как сейчас, но Вадим уже привык к такому состоянию папы: в последнее время с ним было невозможно находиться в одной квартире. – Да что с тобой?! – рявкнул Вадик, почувствовав в себе силы противостоять отцу. – Думаешь мне не тяжело из-за того, что мама болеет? Я же не выплескиваю гнев на тебя! – Да умерла твоя мама! – заорал отец и резко осёкся. Вадик почувствовал как его сердце, точно по спирали, скатилось вниз к пяткам. Нет. Нет, этого не может быть. Этого просто не могло случиться. Мама. Мамочка. Родная. Самая красивая, самая добрая, самая хорошая, самая нежная. Её просто не может не быть. Она была всегда: когда ходила на его утренники в детском саду, когда собирала в первый класс, когда успокаивала и поддерживала. Во рту пересохло, а голова начала кружиться. Вадима снова затошнило, но он, сдержавшись, медленно произнес сквозь зубы: – Когда? – В начале января. – Почему ты мне не сказал? – Я говорил! Ты мне ответил что-то про тётю Свету, а потом грохнулся в обморок! Что я мог поделать?! Вадим дёрнулся с места и помчался в свою комнату. Он схватил рюкзак, быстро набрал Ходакова и вылетел из квартиры. Троицкий ехал по пустому метро. В вагоне он был совершенно один, если не считать одинокую бабку, покачивающуюся вместе с поездом. Вадим отчаянно старался сдерживать слёзы, но вдруг горе взяло над ним верх. Он закрыл голову руками и протяжно завыл. Этого не может быть, просто не может. Доехав до тверской, Вадик выбежал из вагона и помчался по мокрому снегу к дому друга. Он не знал, куда бежит, не знал, зачем, просто надеялся, что всё это было лишь ужасным кошмаром и прямо сейчас он проснётся. Его аккуратно потреплет по голове мама, и скажет, что он опаздывает, Вадим схватит свой рюкзак, возьмёт в зубы бутерброд и побежит в школу, где за партой его будет ждать Ходаков. Впереди будет сидеть Диана и рассказывать Лиле, как её готовит к экзаменам какой-то Вова, Эдельвейс будет хохотать, а Максим с задней парты поддакивать. За окном будет май, а в классе пахнуть сиренью. Ходаков начнет чихать и чесать нос, беспрерывно жалуясь, а Вадим будет радоваться своей беззаботной жизни в 9 классе и ждать, когда же наступит лето. Но он бежал. Бежал, загребая в полузастёгнутые ботинки рыхлый грязный снег, холодный ветер дул в лицо, а глаза не видели ничего из-за слёз. Мамы больше нет, Диана бездушная, везде ему мерещатся Второй или его купленные люди, головы друзей забиты лишь теорией об Око и больше нечего ждать. Не к чему стремиться. Никакого лета не будет, лишь бесконечная зима, морозящая пока ещё теплое сердце Троицкого. Вадим поднялся на нужный этаж и постучал в дверь. Ему открыла тучная женщина с бигуди на голове. Она обвела мальчика взглядом, затянула пояс на халате потуже и позволила войти, ничего не сказав. Из-за спины матери высунулся обеспокоенный Ходаков. Арсений метался из стороны в сторону, что-то бубнив себе под нос, но Вадик ничего не слышал. Он впервые за долгое время абсолютно не мог распознать ни один звук, в голове его был лишь белый шум, прерывающийся мыслями о маме. – Сейчас, я разложу диван, подожди меня на кухне. – заботливо произнес Сеня и убежал, оставив Вадика в коридоре. Троицкий покорно поплелся на кухню. Он сел за стол и уставился в стену, пытаясь сконцентрироваться на происходящем вокруг. В кухню вошёл высокий худой мужчина, о отчитывающий кого-то по телефону. – Серёг, я сказал, покупай, тебе что непонятно? Мы пролетим из-за тебя сейчас! Я тебе говорю: покупай! И позвони им, скажи, я одобрил, подпишу завтра! Всё, не бузи, на проводе, давай! – прорычал Ходаков старший и уселся напротив Вадима. – Давно тебя не видел. – улыбнулся он. – Чего кислый такой? Троицкий промолчал. – Понимаю. – кивнул мужчина. – Не понимаете. – пробурчал Вадим, отчаянно стараясь сдержать слёзы. – Ещё как понимаю. – Ходаков наклонился к нему и прошептал. – Ты же из-за мамы, да? Троицкий снова промолчал, продолжая избегать зрительного контакта с папой Сени. – Я тоже потерял её, когда мне было лет 14. Так плакал, не представляешь. А отец мой пил. Жили мы знаешь где? Да ты такого города не знаешь наверное. Отец пил, бил, пил, бил, а я мелкий был, только плакал и плакал. Потом взял, знаешь... в кулак... В руки себя взял, знаешь, решил, что не может так больше продолжаться. Знаешь? Вадим наконец поднял глаза на мужчину и стал внимательно его разглядывать. Отец Ходакова был необычайно красивым мужчиной, с первого взгляда ему трудно было дать и тридцати. Он был мало чем похож на Сеню, разве что ярко карими глазами и широкой белой улыбкой. Мужчина сочувственно улыбался и как-то по-особенному нежно глядел на Вадика. – Отучился в техникуме, потом поступил в Москву, прям в МГУ представляешь?! Работал, работал, работал. С другом бизнес открыли, ну как бизнес... Шиномонтажку в Ясенево. Мотался туда с универа. Потом в гору дело пошло, туда-сюда... И вот, где я теперь! Вадим кивнул, продолжая рассматривать мужчину. – Я понимаю, как тебе сейчас тяжело, у тебя может никого не быть, но главное, что есть ты сам. Ты талантливый парень, помнишь, как читал нам свои рассказы в детстве? Ой, как мы с Сенькой смеялись! Столько у тебя возможностей, столько потенциала! Нет, конечно, погрустить надо, но не так же долго, Вадик. – Я только сегодня узнал. – пробурчал Троицкий. – Аа... Тогда понимаю. – вздохнул Ходаков старший. – В таком случае, даю тебе на страдания месяц, а потом ты ка-а-ак возьмешь себя в руки и всем покажешь, кто ты и чего стоишь, понял? Вадим через силу улыбнулся и снова кивнул, но уже более бодро. – А мама моя такая была... – начал было мужчина, но неожиданно из комнаты Сени вдруг послышался женский крик. – Мать твою... Сукин ты сын! Я тебе сколько раз говорила не дёргай ты этот диван! – верещала мать Ходакова. – Я нормально всё сделал, ты путаешься под ногами! – прорычал в ответ Арсений. – Не всем короче повезло с матерью, сынок, так что радуйся, что она у тебя была такая замечательная. Она наверняка научила тебя не сдаваться, так что не огорчай её и борись. И вот что, никогда-никогда не теряй своей воли. В этой жизни главное... Свобода. Будь нищим, будь одиноким, но свободным. Ходаков старший закончил неожиданную для Вадика речь и удалился, снова позвонив кому-то. – Серёг, я сказал я подпишу завтра! – снова заорал мужчина в трубку. На кухню вошёл Сеня и пригласил Вадика в свою комнату. Троицкий улёгся на диван и посмотрел на Ходакова. – А как ты думаешь, твой отец продавал душу? – спросил мальчик. – Не-а, никогда, я уверен. В нём столько... Желания. Столько свободы. – пожал плечами Ходаков, выключая свет. – То есть, душа – это воля. – протянул Вадик, зевая. – Получается, что так.