Психопат — это ты

      С каждой их странной встречей на деревьях колыхалось всё меньше и меньше выцветших листьев. Темно было уже после обеда, а к концу ноября добавлялся ещё и слой снега под ногами. Лес тоже замёрз и застыл. Птицы не щебетали, грузные кроны не дышали, а Кенма выглядел всё более сонным. Куроо думал, что его обычный болезненный вид сложно переплюнуть, но кожа, как оказалась, может быть ещё бледнее, чем трупная.        — Зачем ты красил волосы? — накручивая длинную прядь на палец, Куроо кусает щёку изнутри. Кенма мычит что-то невнятное и совершенно не шевелится, лёжа на старой кровати спиной к нему. Тонкие кисти бессильно свисают с края, голос едва громче шепота.        Видеть, как он увядает с каждой неделей — тяжко. Больно, неприятно, неуютно.        — А почему кровь из пакетов тебе теперь не подходит?       , судя по звукам, совершает неподъемное усилие, чтобы выдохнуть несколько фраз:       — Потому что она холодная. Я не могу поддерживать тепло тела ей зимой. Нужна… свежая. Понимаешь? — без раздражения он монотонно хрипит в пыльное покрывало.        — Так может ты поживешь у меня? Ну, чтоб не закоченеть тут. — Куроо прикусывает губу, вынуждая Кенму снова и снова отвечать ему.        — Отстань… от меня. Я не закоченею.        Куроо безнадежно вздыхает. Притащить Кенму в дом к отцу он вряд ли смог бы, а просто не приходить он… уже тоже не может. Не получается — и пробовать не хочется. Но не закрывать же глаза на это второй раз умирающее?       Тетсуро вдруг кладёт пальцы на свое плечо, затем ведёт чуть выше, где то переходит в мышцы шеи.        — Тогда выпей моей? — как-то непринужденно произносит он. Кенма чуть оборачивается, хмуря брови. — Ну, если не много, тебе ведь хоть сколько-то это поможет, да? Лучше, чем ничего?       В стеклянных глазах теперь плавает эта нить раздумий. Кенма медленно приподнимается на локте и сомнительно косится на него.        — Лучше, — голодно сглатывает. — Только ты не переживёшь.        Куроо отмахивается и ложится на спину, отворачивая голову в сторону.        — Всё я переживу. Просто литрами не соси, и всё будет… нормально.       Но, вообще-то, Куроо начинает не на шутку нервничать, когда Кенма действительно подбирается к его шее. Дыхания нет, тепла рядом тоже, только острые костяшки упираются над ухом и в плечо, открывая пульсирующую артерию. А потом без предупреждения — острые, по ощущениям ещё и напитанные ядом зубы давят на тонкую кожу и пронзают. Боль стреляет по каждому нервному окончанию, в голову бьёт электричеством, а тело непроизвольно скрючивается. Куроо хватает всего на несколько секунд прежде чем его глаза закатываются, и мир меркнет вместе с сознанием.       Вязкая, горячая кровь обожгла ледяной язык и сухое горло. Глаза Кенмы раскрылись шире, пальцами он вцепился в кожу по бокам от укуса. Теперь от того немного «человеческого» не осталось ничего, кроме облика: Кенма походил на гиену, раздирающую неподвижную добычу. Пустые глаза беспорядочно метались, долгий голод заполнил собой всю память и мысли, превратив разумное сознание в животное. Кенма сжимал набухшие артерии сильнее, выдавливая и без того бьющий поток. Глоток за глотком, жадный за ненасытным — Кенма не мог остановиться и отпрянуть. Словно с каждой секундой голод только рос, а чужое лицо всё бледнело и бледнело.        Краем глаза Кенма увидел его: белое, вытянутое, синие вены очень отчетливо просвечивали. Зажмурился — не помогло. Образ остался перед глазами. Никогда около-трупные образы его не пугали. Кенма ещё раз глянул на пульсирующие сосуды под тонкой кожей шеи.        Собрав в кулак плотное покрывало, он с резким выдохом поднял голову, а кровоточащие раны закрыл тканью. Дотянулся до белой руки и нащупал медленный пульс на запястье.        — Уёбок. Подразниться и забрать ещё хуже, чем просто не дать.        От резкого прилива тепла у Кенмы кружилась голова. Вообще всё его тело стало таким лёгким, будто держалось на поверхности воды. Он даже расхохотался на минуту, пока ждал пробуждения Куроо от его вынужденного обморока. Такое бывало… поистине редко. Куроо бы сравнил состояние Кенмы сейчас с опьянением, и, в целом, был бы прав.        Тяжелые веки еле разлепились. Куроо, всё ещё бледный едва не как сам Кенма, тут же поднялся на локтях, быстро вспоминая все последние события.        — Мне кажется, что я видел… тот свет… — бормочет он, пытаясь отдышаться. — Это просто нереально жутко. А ты… Ох, ёб твою мать… — чуть развернувшись, Куроо видит огромные багровые пятна на кровати. — Это я так вытек?        Судя по такого же цвета подсохшему водопаду на чужой одежде от горла до пояса — ещё и чудом не помер. Только внимание его быстро переключается на самого Кенму: в глаза очень ярко бросается перемена в его состоянии, когда он сначала лежит полумертвый и едва разговаривает, а потом сидит, переминаясь, и будто бы места найти себе не может, а ещё мимика пляшет.        — Ты чего?       Молчание в ответ щекочет, а может это Куроо просто мутит, пока он отходит от быстренького обморока. И голова раскалывается, и перед глазами плывёт, и тело покалывает, и… Хуже, чем после пьянок. А вот подняться на кровати было вообще отвратительной идеей — мир тут же закружился и помутнел. С сокрушительным вздохом он рухнул обратно, перед этим схватив Кенму за руку.        — И нахуя, — недовольно, но смиренно пробурчал тот, отваливаясь чуть в сторону.        — Да потому что захотелось, — Куроо говорит так, будто очевиднее вещей в мире нет. И ещё наваливается своим весом, сгребает, обнимает. Сопротивления почему-то не чувствует. — Тебе же холодно.        — Вообще-то уже… не особо. Блять, Куро.       По телу бежит приятный импульс от собственного имени. Он закрывает глаза — всё равно в темноте почти ни черта не разглядеть. Несколько минут тишины будто стирают какие-то негласные законы между ними. Кенма не отпихивает и не шипит. Дышит в том же ритме. Постукивает пальцами по кровавому покрывалу и всем своим телом как будто мелко-мелко вибрирует. Куроо снова поднимает веки: Кенма пялится. По-жуткому пялится, но теперь не голодно, не так, как будто выслеживает раненного зверя. А так, словно собирается признаться в чем-то постыдном. И всё равно мёртво молчит.        — Ты опять хочешь присосаться?        — Нет. — Резко, на выдохе.        Куроо уже не соображает. Смотрит по-пьяному долго и теряет ощущение времени. Вампирские чары как-то сильно влияют на него.        — Я хочу.        — Что?       — Я… хочу. — Куроо откровенно не волнует напуганное выражение лица напротив, когда он снова касается ледяных губ. Растянуто сминает и вжимается, слушая скрип чужих зубов. Потом берёт за щёки и тянет уже на себя, мажет горячим дыханием по подбородку, шее, где подсыхает его же кровь. Пусть Кенма перестанет зажиматься, иначе Куроо разомнет каждую из его застывших мышц. Пусть перестанет шарить руками и… да, отпустит. Вот прямо как сейчас. А лучше сожмет плечи Куроо, чтоб свитер собрался в складки под крепкими кулаками. — Сожми.        Кенма тут же стиснул пальцы на плечах и подогнул колени, Куроо быстро перевалился между них. Вздохи вместо слов хрипели всё чаще, запахи били в нос сильнее, хотя железный всё равно перебивал.        — Что ты хочешь сделать? — Кенма спрашивает как ребенок.        — Разогнать кровь обратно. Ну, давление поднять, — очередной вздох прерывается на середине, а у Куроо дыхание вообще спирает. — Только не мне.        Руки съезжают ниже и цепляют кровавую толстовку, но Кенма перехватывает её.        — Не снимай.        — Хорошо.        К моменту, когда Куроо добрался до штанов, Кенма едва не трясся от напряжения. Ногтями больно царапал шею и плечи, нервничая и негласно отговаривая Куроо. Даже когда он ведёт тёплым — горячим, раскалённым — языком вдоль плоти, даже когда целует головку и вбирает до горла. Кенма дёргается и задыхается, жмурится, к концу уже совсем несдержанно скулит и выгибается дугой, когда Куроо всё-таки не останавливается. Не останавливается и делает своим ебучим языком слишком приятно. Чересчур приятно — до пятен в глазах и звона в ушах.        — Это отвратительно, — протискивается между шумных выдохов, когда дыхание начинает возвращаться к стабильному.        — Правда чтоли? То есть, как кровь из жил сосать, так это мы сразу, а как…       — Куро, блять, пожалуйста. Хотя бы сейчас закройся, — обреченный стон осаждает Куроо. Он просто молча лыбится, разглядывая, как вздымается и опускается чужая грудь.