Психопат — это ты

      Куроо думал над этим всем неделю в одиночестве и, когда шёл по промёрзшей тропинке, оправдывал себя вот чем: любопытство свойственно всем, а, когда у тебя чуть ли не во дворе живёт настоящий вампир, тягаться с этим любопытством — идти против природы. Тетсуро пока идёт только против ветра.        Нужно быть одного с Куроо уровня интеллекта чтобы не вычитать ровно ничего о настоящих вампирах перед тем, как тащиться к ним в лапы.        Стук в расшатанную дверь плодов не принёс, поэтому Куроо обошел дом и попытался вглядеться в темноту комнаты: очертания кровати, кресла, даже коврик увидел, но ничего движущегося не заметил, так что влез, отогнув гниющие доски. Вторая нога едва касается пола, как желудок съеживается от волны страха — в самом углу, за креслом, за ним снова наблюдают два неживых глаза.        — Твою мать! — громко ругается Куроо и глубоко вздыхает, держа свободную руку на сердце. — Как же это, блять, стрёмно. Я думал, что тебя тут нет. Ты не открыл.        — Откуда я знал, что это ты, — безразлично бросает Кенма и выползает из темноты, перебираясь на кресло. — Зачем ты припёрся?       — Я похож на того, кто бы не припёрся? Но, вообще, я не с пустыми руками. В этой лачуге наверняка даже мухам жить тошно, тебя не угнетает эта пустота? Угнетает, сто процентов. Вон какой ты угнетённый. — Куроо скидывает рюкзак с плеча и ставит на ручку кресла, а потом по очереди достаёт всё то, что тащил: маленькие свечи, свою старую новогоднюю гирлянду на батарейках, игровую приставку… — Ты же целыми днями втыкаешь в потолок, когда не ешь, да? Из леса выходить ты не можешь, раз живешь здесь, так любой сгниёт вместе со стенами в этом домике. Ну, не понравится — отдашь мне обратно, не смотри так удрученно. О! — С этим «о!» Куроо вытаскивает со дна рюкзака тонкий… букет, перевязанный посередине. Хотя тут больше подойдет слово веник. Тетсуро сразу же подносит его к носу Кенмы, но по факту просто случайно тычет им ему в лицо, а затем уши режет звонкий, громкий и болезненный рёв.        Кенма почти сваливается с кресла вбок, шарахается как от огня и, держась за нижнюю половину лица, забивается в противоположный от Куроо угол комнаты. В пальцах снова сжимает тот же кинжал, угрожающе наставленный на остолбеневшего Тетсуро. И виснет молчание. Тяжёлое, густое. Кенма дышит загнанным зверем и не отводит враждебного взгляда, а Куроо не решается сделать шаг ему навстречу.        — Что? Не нравятся цветы — так бы и сказал. Я не глу…       — Это полынь, — вдруг хрипло отрезает Кенма.        — А, да? Я не особо разбираюсь, на прилавке просто увидел. И что? Такая уж страшная?       — Это полынь, Куроо.       Кенма осторожно отнял руку от лица и посмотрел себе в ладонь: с носа, губ и подбородка бежала тёмная кровь, и тогда до Куроо начало потихоньку доходить.       — Уёбывай из моего дома, — по спине Куроо пробежал холодок от твердого голоса.        — Я не знал, что тебе…       — Уёбывай отсюда, Куроо.       Тетсуро нахмурился, зубы оцарапали нижнюю губу. Вместо того, чтобы собраться и выйти, он наоборот сделал несколько шагов навстречу Кенме, будто на него и не был наставлен нож.        — Не уйду. Ты думаешь, что я сделал это специально, но я правда не знал! Откуда мне вообще, блин, могло быть известно? — ещё шаг. — И зачем мне вредить тебе?        Кенма только тяжело дышал и не мигающе таращился на Куроо. Загнанный в угол, он всё сильнее раздражался от того, что к нему подходят ближе и ближе, не оставляя путей отступления.        — В моих интересах тебе угождать. — Доска скрипнула совсем рядом. Десять сантиметров, и лезвие упрётся Куроо в живот. — У тебя же преимущество. А у меня с собой ничего опаснее ароматических свечек нет.        Кенма теряет бдительность на долю секунды — этого хватает, чтобы Куроо вытащил нож из его руки и перехватил оба запястья, удерживая в том же положении. Мгновенное сопротивление делает только хуже, потому что Куроо приходится навалиться на него телом и зажать между собой и стеной, чтобы Кенма не смог его пнуть.        — Я не собираюсь. Тебе. Вредить, — с паузами цедит Куроо сквозь зубы, а сам думает совсем о другом. Кенма холодный, с головы до пяток. Одна ладонь дрожит и капает кровью на пол, шея и воротник растянутого свитера тоже багровеют, глаза — дикие. Точь-в-точь как у животного: свирепые и горящие, двигаются резко и хаотично. Куроо действительно не собирался причинять ему вред. Даже если бы понадобилось, он не хотел. — Как ещё тебе объяснить?        Он сжал руки сильнее, вновь отметив про себя отсутствие пульсации, даже самой слабой. Отсутствие человеческого в зрачках, живого в груди, к которой так жался Куроо, горячего под кожей. Кенма даже не животное — он нечто, застрявшее между мирами. Слишком тягостное для восприятия человеческим мозгом, слишком неизведанное и интересное. Враждебное и страшное. Куроо хочется копаться в липком страхе руками. Хочется разодрать холодную оболочку и добраться до ядра, мёртвого или живого. Хочется так, чтобы язык покалывало от мороза и руки тряслись от узких клыков под кожей. Чтобы чужое тело дёрнулось, как дёрнулось сейчас, когда их губы — тёплые и окровавленные — больно столкнулись. Всего на пару кратчайших секунд, прежде чем Кенма упёрся в грудь и сильно толкнул, но даже одного касания хватило, чтобы губы Куроо тоже заалели чернеющей кровью. Ледяной. Липкой и густой. Тяжелыми пятнами она спустилась к ткани одежды, зато вражда и гнев на чужом лице сменились чем-то, что хуже чем страх — потерянным и сбитым.