Зорькина роща

— Ты знал, что сегодня родительский день? Или, если говорить другими словами, утро Жени началось не с гимна СССР. Нет, его утро в принципе никогда с этого и не начиналось, ведь поэтому он и был собой, но всё-таки... — Чего?! — Женька вытаращился на Хуа Чэна так, будто тот сказал какую-то полную чушь, типа «СССР завтра развалится». — А вот раньше ты сообщить мне не мог, да? Не сказать, что Женя не любил своих опекунов. Нет, он был им всё-таки очень благодарен за то, что они его приютили и терпели все его странные выходки, начиная от драк и заканчивая походы по врачам, но только он начал привыкать к этому лагерю и к тому, что здесь от навязчивых взрослых только Павловна, так вот те раз. — Ну да... — Хуа Чэн уставился на него так же косо. — Погоди, ты правда не знал или просто шутишь? — Да откуда мне знать, придурок, я первый раз в лагере. Женя оттолкнулся ногами от земли, и качели с протяжным скрипом взмыли в воздух. Что-то такой расклад событий его совсем не устраивал. Вот и как он сразу не понял, что в лагере наметился какой-то праздник? Все же бегают, что-то делают, работают, короче. Зато Валя родителей, наверное, ждёт. Ещё Женьку смущало, что приезд дяди с тётей обозначал то, что пошла вторая неделя смены, а это значит, что им с Хуа Чэном совсем скоро придётся разъехаться... — Да ладно, просто поздороваешься с ними и гуляй. Хуа сидел на соседней качели и, в отличие от Женьки, раскачиваться не спешил. Просто упёрся локтём в колено и уложил на ладонь голову, глядя на него своим обычным хитрым взглядом. — Гулять, как же... Ульян меня хрен отпустит теперь, странный он какой-то. — Женька еле сдержался, чтоб не сплюнуть себе под ноги. — К нам однажды в школу приходил тип с какой-то партии, он нам рассказывал... как он там говорил... О, вспомнил. Может, у этого Ульяна мания контроля какая-то. — Чего? В этот раз непонимающе на Женю уставился уже Хуа Чэн, и Женька не смог сдержать самодовольной улыбки. — Ну, контролировать всё любит. — А. Так у нас этим многие страдают, Жень. Взять только Людмилу Павловну... — У неё там явно что-то покруче. А вообще у Хуа Чэна сейчас смена, и он должен приглядывать за детьми, просто ему вдруг стало скучно, и он сплавил их на Наташу, а сам нашёл Женю. И вот, пока все разбежались по кружкам и другим важным делам, они сидели тут, на опустевшей площадке. Хуа Чэн в самом начале смены был таким хорошим, а теперь понабрался гадостей у Женьки и нормально не работает, а Жене что? Жене только в радость, правильно. — В общем, не хочу я сегодня с ними здороваться... — Женя затормозил ногами о землю, и песок полетел в разные стороны. — Во сколько они приезжают? — В часа четыре и уезжают где-то в полшестого. — Просто заебись. Полтора часа вместе с ними — это как с чертями. Сначала дядя устроит допрос ему, потом Вале, потом вожатому и не дай бог выйдет на Хуа Чэна, как на одного из друзей Жени, тогда это будет грандиозно... про Лилю с Юлей вообще молчать надо. — Я тебе серьёзно говорю, всё нормально будет. Женька смерил Хуа Чэна взглядом великого мученика. Много тот знает, поглядите просто на него. Он ведь тоже в лагере впервые, только в роли вожатого. — Ага. — Опять у тебя мина кислая. Ну, если ты так не хочешь с ними быть, давай просто оформим официальный побег. Женька нахмурился. Официальный побег? Звучит бредово. Их щас как обычно Павловна загрузит до приезда, а потом отпускать не будет, пока не уедут. Тут и так хрен отдохнёшь, только на дискотеке, которую Женька не любил, а потому не ходил. — Скажу Павловне, что мне нужна твоя помощь в чём-то. Пока не знаю в чём, ещё не придумал, но... — Хуа Чэн снова хитро прищурился. Женя себе никогда не признается, но ему это даже нравилось. — Короче, утащу тебя в лес и всё. — А, ну ладно, хорошо. — Женька был рад даже такому. — Только не щурься больше, а то ощущение, что ты спишь. — Кажется, мы сегодня никуда не идём. — Да пошутил я, господи. Упоминать господа в стенах советского лагеря, конечно, строго запрещалось, хотя в последние годы с этим стало немного легче, но Женька всё равно оглянулся по сторонам, а затем снова принялся раскачиваться на качели. — Так, а куда мы пойдём вообще? — Как куда? — Хуа Чэн удивлённо уставился на него, и Женька отвернулся. — На наше место, конечно. На речку. Кстати, вечером тоже туда сходим. Ну, вместо дискотеки. — Каким ты добрым стал. — Женя хмыкнул. — И надо поговорить с батей этого Саши. — Надо. Они снова посмотрели друг на друга, и в этот раз Женя отвернулся первым. И всё-таки, как же ему хотелось сбежать отсюда. Валя прямо светился от радости, видимо, перерос свой подростковый период, когда с родителями видеться не хочется вообще. А Женя вот не перерос, у него ведь и родителей... — Женька, чего грустный? А вот, собственно, и сам Валя, пришёл помогать устанавливать колья для забега. Женя обернулся и смерил его злым взглядом, который на брата никогда не действовал. Руки опять зачесались, и Женя принялся нервно почёсывать запястья. — Сегодня родительский день. — А, так ты из-за этого. Валя улыбнулся и похлопал Женю по плечу, будто это правда могло ему чем-то помочь. Конечно, он ничего не понимал. Его, по ощущениям, никто никогда не понимал, и это иногда раздражало, а иногда радовало, но сегодня Женька вообще не знал, что он такого испытывает. — Я думаю свалить из лагеря хотя бы на пару часов, ну, пока они не уедут. Женя прекрасно знал, что последует за реакция после этих слов, и всё же малая часть внутри него надеялась, что Валя поймёт, врать ведь ему, на удивление, не хотелось. Как и ожидалось, Валя не понял и нахмурился, а потом тяжело вздохнул. Вот всегда он так: тяжело вздыхает и хмурится, когда хочет что-то сказать, причём не самое доброе, но в итоге молчит. Терпила. Или так только с Женей? — Даже не думай. — Вот ты как всегда. — Ну, ты просто сам рассуди... — Валя почесал затылок, а потом снова взглянул на Женю. Уже не по-злому, скорее печально как-то. — Ты уйдёшь, а мой отец запомнит. Мама, может, и простит, а вот он потом с тебя за это спросит. И опять скандал будет. Разве оно тебе надо, Жень? — Конечно не надо, но лучше они спросят с меня позже, чем сейчас. Да, у Жени были опекуны. Да, в каком-то смысле они были хорошими, даже замечательными людьми, но это не мешало Жене чувствовать себя лишним в этой прекрасной и идеальной семье. Проблема заключалась как раз-таки в том, что их семья была идеальной, и чтобы эту идиллию не нарушить, они следили за Женей. Слишком следили. Почти душили. — Опять будут про сигареты спрашивать. — Женя не сомневался в том, что они нашли его заначку. — И пластинки тоже... — Потому что надо лучше прятать. Да и какая разница, ты уже не маленький, так им и скажи... Женя бы мог спорить дольше, если бы Валю не утащили его друзья куда-то помогать. В итоге он остался один на один с Людмилой Павловной, которая в этот раз потащила его помогать делать площадку для интерактивной игры. Даже Юли с Лилей не было, они помогали подготавливать столовую, как и все девчонки. — Значит так... — голос Людмилы Павловны был как никогда строгим. — Женя, принеси из комнаты вожатых второго отряда декорации. Они там в шкафу должны где-то лежать... — А чё вы самих вожатых не попросите? — привилегия рыться в чужой одежде и вещах в поисках какой-то там мишуры, которой уже лет двадцать, точно Женю совсем не радовала. Тем более, там вещи Хуа Чэна, он вряд ли бы обрадовался. — Им, может, тоже очень интересно поучаствовать в подготовке. — Не хами мне. Они все заняты с детьми, те вон как волнуются перед встречей с родителями. — женщина театрально взмахнула рукой в воздухе. — Тебе не понять, ты вон, взрослый лоб уже... На этом спор был закончен, точнее, это Павловна считала его законченным, ведь уже мчалась к другим раздавать указания. Женьке оставалось только сжать зубы и идти. Не обладая особым чувством такта, он просто распахнул дверь в комнату. Пусто. И слава богу, потому что объяснить наличие сигарет дяде было легче, чем то, что он ворвался сюда средь бела дня. И даже если Женьке было сказано просто найти и принести, он не мог отказать соблазну осмотреться. Ясное дело, что вожатые были «лицом» отряда и поэтому у них всё всегда чисто, но всё-таки... нет, всё реально чисто. Кровати застелены, личных вещей нет и никакого мусора тоже. Прямо как в святилище зашёл, не иначе. В шкафу тоже не было ничего сверхъестественного. Белые рубашки на смену, сумки с личными вещами и всё. Хуа Чэн, вроде как, с Ульяном в одной комнате жил? Если так, Женька был не против найти личные вещи уже своего вожатого и сжечь их, а потом смотреть на огонь через солнцезащитные очки. К сожалению, рыться в чужих сумках неприлично, и хоть Женю это никогда не ебло, он не хотел потом получить ещё один нагоняй от Павловны. Коробка с мишурой и другими бумажными украшениями была поставлена в самый низ шкафа. Женя расчихался от пыли, ругался, как в последний раз, проклиная Людмилу Павловну и её тупые мероприятия, а потом выдохнул. Сколько это коробка там вообще стояла? И почему это примерные вожатые не убираются в шкафу? Жене бы взять коробку и уйти, но только он поднялся на ноги, как в глаза бросилось... что-то. Женька прищурился, но так и не понял, чё это вообще было. Пришлось заново садиться на корточки. В руках у него была маленькая фотография, может, чуть больше паспортной. Выцветшая, почти чёрная. Она и так была чёрно-белой, а тут вообще почернела. Женьке пришлось здорово присмотреться, прежде чем он разглядел на ней знакомое лицо. О, так это был Хуа Чэн, только немного младше. Жесть, это все узкоглазые так молодо выглядят или Женя в свои шестнадцать слишком старый? Да, на фото действительно был Хуа Чэн и ещё двое людей рядом с ним. Родители, наверное. В СССР тоже часто фотографировались с семьёй на память, ничего удивительного. Удивительное было на обратной стороне фото. Там, на пожелтевшей от времени бумаги, было... ну, что-то было, просто Женя не особо понимал, что это вообще такое. Какие-то палки, ещё и кривые. Женя только выдохнул, а потом хотел положить фото на стол или назад в шкаф, но дверь резко распахнулась, и Женя вздрогнул. Но, к его счастью, на пороге стоял не его вожатый. — О. — Женя и Хуа Чэн сказали это в унисон, и Жене почему-то стало смешно. Но вот вожатый выглядел каким-то... подавленным. Жене даже стало неловко за свою улыбку, и она в момент исчезла. — А меня к вам Людмила Павловна послала за мишурой. — Женя снова встал на ноги, и колени громко хрустнули. — Ощущение, будто не родительский день, а утренник в детском саду номер пять. Хуа Чэн на шутку никак не отреагировал, только вдруг уставился на Женю, как-то пристально. Жене аж не по себе стало. — Ты чего? — Я? Нет, всё нормально. — Хуа Чэн будто только что пришёл в себя и тяжело вздохнул. — Тебе помощь нужна? Его взгляд скользнул по коробке, но Женя лишь отрицательно замотал головой. Потом вдруг вспомнил про фотографию, которую машинально спрятал за спину. — Вот. Она выпала случайно, когда я коробку доставал. — Женя протянул фото Хуа Чэну. — Блять, чё у вас в шкафу так пыли дохуя? Я чуть не сдох. Хуа Чэн не сразу отреагировал на его слова. Взял фотографию в руки, повертел, перевернул и задержался взглядом на надписи. Ага, значит, это были слова. Только что за язык такой? Какой-то шифр, выдуманный солдатами во время Отечественной? Но спрашивать Женька не стал. Он чувствовал, будто это было что-то личное. — Фух, на самом деле хорошо, что ты пришёл. Мне Валя затирал про важность этого дня злоебучего, выбесило аж. Хорошо, что мы свалим сегодня. Хуа Чэн поднял взгляд на Женю, оторвавшись от фотографии. Прищурил глаза, а потом спрятал фото в карман шорт. Его лицо было каким-то серьёзным, даже Женька испугался. — Понимаешь ли... мне кажется, я не смогу пойти. Точнее, смогу, но не сразу. Там случилось кое-что. Жене бы разозлиться, как и всегда, начать ругаться, орать и всё такое, только вот Хуа Чэн выглядел таким виноватым, что даже и не хотелось как-то. Хотелось только узнать, почему тот пришёл такой поникший и что вообще случилось? Но это снова было не его дело. Хуа Чэн вообще редко делился чем-то личным, предпочитал только слушать. Женьке тоже хотелось ему помогать, хотя бы иногда, но тот только отмахивался. — Да ладно, чего рожу такую строишь, как у собаки побитой? — Женька фыркнул и подхватил коробку с мишурой. — Бывает. — И ты не обижаешься? — А что, думаешь, я только злиться могу? — Женька фыркнул. — Ты плохого мнения обо мне, знаешь ли. — Нет, просто... — Хуа Чэн запнулся, а потом выдохнул. — Ладно, просто... спасибо, что не убил меня на месте. — О, не стоит благодарности, товарищ. Просто давай встретимся позже. Мне в любом случае надо будет от дядьки с тёткой сбежать. Хуа Чэн только кивнул в знак согласия, а потом снова посмотрел на коробку в его руках. — Точно помощь не нужна? — Ты ёбнулся? Я, по твоему, эту коробку не дотащу? Там одна бумага с картоном. Иди лучше за мелкими посмотри, пока они всю площадку не разгромили. — Ладно, товарищ. — передразнил его Хуа Чэн, поднимая руки в знак примирения. — Как скажете. Женя на прощание только кисло улыбнулся и вышел за дверь. У него ещё свидание с Людмилой Петровной намечалось, некогда было болтать. С подругами пересечься нормально так и не удалось, хотя в столовой они и успели перекинуться парой слов с утра. День — полное говно, думал про себя Женька. Сегодня он чувствовал себя как никогда одиноким, особенно в своей собственной беде. Время медленно близилось к четырём часам, и Женя начал собираться в свой персональный поход. Он не знал, что будет делать там один, в лесу, но что-нибудь да придумает. Не первый же раз туда ходит. Женя выглянул из окна корпуса. Все крутились в середине лагеря, и Женя выдохнул. Значит, никого рядом не будет, и никто остановить его не успеет. Аккуратно, почти бесшумно он вышел из комнаты и также из корпуса, но стоило ему сделать шаг к воротам... — Куда идёшь? Женя до боли прикусил губу и обернулся. О, блять, явился. Ульян собственной персоной, черти б его драли. Вот всегда он так, в самое ненужное время и в самом ненужном месте. У него что там, радар где-нибудь спрятан или что? — Да вот... прогуляться решил. Жаль, что в лагере нельзя ругаться, Женя бы так наорал на вожатого, что тот бы точно оглох. Кто знает, может, он нечисть какая и его только руганью и отгонишь? Бабушка когда-то рассказывала что-то такое, Женя уже и забыл. — Это хорошо, но взрослые уже скоро будут тут. И твои родители тоже, кстати. — Ульян дежурно улыбнулся и прищурился. У Жени от слов «твои родители» заскрипели зубы. — Пойдём. Женя хотел отвертеться, сказать, что живот болит или голова, и вообще он не в состоянии что-то думать и делать, а Ульян тут ни к чёрту, но тот нагло схватил его за шиворот и поволок ко всем. Мало того, что Женька чувствовал себя униженным, так сзади ещё и подкрадывалось чувство полной обречённости. И почему Ульян так внимательно за ним следит, что за херня? — Вот твой брат. Иди к нему, встретите их вместе, а потом и всё остальное. Женя вырвался из хватки вожатого, нехотя подошёл к Вале, всё ещё чувствуя пристальный взгляд в спину. Валя только улыбнулся ему, подбадривая и снова отвернулся. Женя глазами нашёл Юлю и Лилю, они стояли вместе. Вроде, они как-то рассказывали, что их семьи дружат... Женя забыл. Но больше всего его заинтересовал Хуа Чэн. Вожатый второго отряда стоял как в воду опущенный, сжимая и разжимая что-то в руках. Он так волнуется, что дети родителям нажалуются или что? Было непохоже, ему ж обычно всё до фени. — Жень, — Валя толкнул его в плечо. — Родители приехали. Пойдём. Заметить их машину было несложно. Нет, на фоне других она не выглядела лучше или хуже, просто Женя её за версту научился отличать. Как бы вожатые не старались, радостные дети всё равно слились в одну толпу, и так вышло, что Женя с Валей в ней тоже оказались. Их протащили аж через весь лагерь к воротам, и Женя кое-как смог вынырнуть из этого месива и отойти в сторону. Ему было скорее тошно видеть, как все бегут к родителям и радуются вместе с ними, но смотреть приходилось, потому что он никак не мог найти Валю глазами... Только когда все успокоились, и все друг друга нашли, Женя наконец выловил в толпе знакомое лицо. Точнее, аж три знакомых лица, и его скрутило злой судорогой. Неприятно, да. Вот бы они все тут провалились. Но пришлось взять себя в руки и идти. Женя сжал зубы крепче. Он сегодня только и делает, что зубы сжимает и терпит, это уже невозможно. Точно надо что-то менять, Женя же никогда не терпел. Валя выглядел... радостным. Да, конечно он был рад. Тётя с дядей окружили его и расспрашивали о чём-то своём, не замечая Женьку, который подошёл сбоку. Так и почему они должны были заметить его пропажу? Почему все об этом так говорили, будто его побег — великое преступление? Женя так не хотел в лагерь и только сейчас понял, как был рад тому, что этих людей в своей жизни он не видел целые две недели. — Ой, Женька, привет! В отличие от своего мужа, тётя хотя бы пыталась изобразить радость: улыбалась, притянула Женю к себе для неловких объятий и потрепала по волосам. Жене эта попытка не нужна была, но он пометил это у себя в голове. Дядя же, как всегда, оставался хмурым. Точно заначку нашёл, сомнений в этом вообще нет. Блять, Жене сейчас просто пиздец, но он продолжал криво улыбаться взрослым. — У нас запланировано кое-что к родительскому дню, так что сначала в столовую. — Валя положил руку на плечо Жени. — Сейчас все успокоятся и пойдём. Вот он как чувствовал, что его отец точно скажет что-то не очень приятное, хотя почему чувствовал, если это было и так понятно? Женя был ему так благодарен, чуть не расплакался. Столовая едва смогла всех вместить, но по расписанию они должны будут просто послушать, что скажет Людмила Петровна и разбежаться кто куда. Ещё днём, когда Женя развешивал всякие бумажные украшения, она говорила, что для десяти минут убирать и украшать актовый зал — пустая трата времени. Может, она была права. Женя решил выйти подышать свежим воздухом, как пару других ребят. Сейчас он в своей семейной идиллии явно не первый, так что нужно было хватать шанс. Как рассказывал Валя, сначала у них будут какие-то спортивные соревнования, а потом все просто будут гулять по территории лагеря и обсуждать что-нибудь своё. Вот бы не попасть на этот самый семейный диалог и успеть свалить до него. Пионеры с родителями совсем скоро начали выходить из столовой. Теперь организация эдакого семейного праздника лежала на плечах физрука и детях, а Павловна выступала чисто в роли надзирателя. Валя снова поймал Женю и потащил на площадку. Кажется, родители собирались играть против пионеров, но Женя отказался участвовать. Он и так еле ноги переставлял, от нервов почёсывая уже зажившее колено, а тут ещё играть надо, ага. Лучше уж посидеть на траве и просто посмотреть. Тётя тоже не пошла играть, приземляясь рядом с ним на траву, перед этим подстелив куртку, чтобы не испачкать светлое платье. — Ну что, Жень, как тебе тут? Женя непонимающе уставился на неё, а потом понял, что от него хотели и просто кивнул. Но пара глаз продолжала внимательно смотреть, и он тяжело вздохнул. — Нормально. Скучно иногда, но терпимо. — А мне кажется, что тебе тут нравится. Всё время на улице, да? — она улыбнулась, и Женя снова поспешно отвернулся. Улыбка прямо как у матери. — Загорел вон весь. Вот что значит отдых на свежем воздухе, не то, что дома. — Ага. — И выглядишь лучше, чем раньше. — Само собой. — Понравился уже кто? — Конечно. Так. Женя глупо заморгал, а потом осуждающе посмотрел на тётю. Та в ответ только хитро улыбнулась (пожалуй, эта черта Вале досталась именно от неё) и отвернулась. Подтянулись и другие пионеры, и игра уже началась, но Женя за ней не следил. Конечно, посмотреть, как Валя в пух и прах разъёбывает своего батю в пионербол было интересно, но не сегодня. Он потом спросит у Вали, ну, или у других свидетелей, а сейчас его глаза скользили по полю. Женя прищурился и вскоре нашёл то, что искал. Точнее не «то», а «того». Хуа Чэн стоял почти в самом конце поля под тенью одного из деревьев и кому-то что-то доказывал. Или говорил. За общим шумом Женя не понял ни черта, да и с такого расстояния всё равно бы не услышал. Слегка наклонившись вбок, Женя смог разглядеть женщину, которая была рядом с вожатым. Она была на голову ниже, зато лицо один в один как у Хуа Чэна. Его мать, что ли? А родителям вожатых разве можно приезжать? Женя даже хотел подняться с травы и подойти, может, подслушать, но тётя схватила его за руку и усадила назад. Как оказалось, начался финальный раунд. Женя только нервно оглянулся: вожатого с женщиной уже не было. Дети выиграли со счётом три-один. В принципе, ничего другого Женя и не ожидал, но радостью его лицо точно озарено не было, как и лицо дяди, когда он подошёл. Теперь оставалась самая сложная часть: родителям разрешили немного погулять с детьми перед рядом других таких же «интересных» игр. Женя гордо выдержал чужой взгляд и поднялся с травы, отряхивая шорты. Сейчас что-то должно было произойти. — Думаю, теперь мы можем поговорить без лишних ушей. Конечно, его дядя всегда был слишком серьёзным. В Бога не верил и отрицал всё такое, порицал всех, кто отходил от принципов и порядков партии, был примерным гражданином и, Женя был уверен, до скрипа зубов ненавидел ту часть семьи, что шла по линии его жены. То есть Женьку и его «отбросов»-родителей.  «Какие родители, такие и дети» — эту фразу Женя слышал чаще, чем слово «привет» от него. — Ну-у, слушайте, давайте я вам ещё что-то покажу... Валя выглядел растерянным и слегка погрустневшим. Женя его понимал: каково это, когда твой родной отец приехал вроде к тебе, а в итоге отчитывает твоего брата за всякую хрень? Женя только отрицательно кивнул головой, и Валя замолчал. — Нет, Валентин, ты с матерью... погулять с ней сходите, в общем. — мужчина как-то неопределённо махнул в их сторону рукой. — У нас с ним будет важный разговор. Женя тяжело вздохнул и сжал кулаки в карманах шорт. Надо было успокоиться, но как тут успокоишься? Все гуляют со своими родителями, а он что? Нотации выслушивает? Позор какой-то. На глаза попался Саша, который куда-то спешил. Женя мотнул головой. Не сейчас. Пусть его дядя и любил вываливать Жене дерьмо на голову, но всё-таки делал это в более приватной обстановке. Обычно дома, но сейчас им хватило той самой тени от дерева, где пару минут назад стоял Хуа Чэн с его то ли матерью, то ли сестрой, кто знает. Только вот вожатый выглядел тревожным, а Женя выглядел так, будто будет получать по лицу. И, в принципе, был прав. — Знаешь, Жень... — дядя спрятал руки за спиной. — Когда я тебя сюда отправлял, я думал, что ты хотя бы немного исправишься. — В каком это смысле? Он непонимающе уставился на мужчину, тот только помотал головой и пробормотал явно что-то осуждающее себе под нос. Жене это не нравилось, ой как не нравилось. — Ну, может, одумаешься. Патлы эти свои уберёшь. — А. — коротко выдавил из себя Женя. — Нет, не уберу. Они мне нравятся и пока никого не убили, вроде. На него зыркнули таким взглядом, что Жене, как в детстве, хотелось сжаться в один огромный клубок и исчезнуть. Но у него никогда не получалось и сейчас тоже не получилось. Пришлось терпеть. — Это я ещё пока этого вашего воспитателя не спросил. Она, вроде, тётка серьёзная, точно мне всё расскажет. — Она не воспитатель, а замдиректора... — Да какая разница. Ты мне вот лучше скажи... Женька напрягся и сжал кулаки сильнее. Терпеть он не любил, но это просто надо было пережить. — Ты за шестнадцать лет так и не научился сигареты прятать? — дядя улыбнулся, но Женя знал, что в этом не было ничего хорошего. — И твои эти пластинки... Терпеть. Надо было просто перетерпеть, и всё пройдёт. — Вот именно, что мне уже шестнадцать лет, а ты по моим карманам шаришь. — Да некоторые в твои шестнадцать, как ты выразился, поумнее тебя будут. И насчёт пластинок: я их выкинул. Как любой образцовый советский гражданин... Просто перетерпеть. Женька уже пытался спорить, и ничего хорошего из этого не вышло. — Какого хера ты их вообще трогал? — Выражения подбирай. — улыбка с лица дяди моментально слетела. — Лучше бы на своего брата посмотрел. Он никогда не курил и деньгу на всякую чушь не тратил. А ты только и делаешь, что нас позоришь. Ну, ладно, какие родители, такие и дети, как говорится... Нет, бля, ну что-то он совсем уже борщит. — Валя точно не в тебя пошёл. — Что? — Говорю, не в тебя мой брат пошёл! Женя не заметил, как сорвался на крик и тут же заозирался: в общем шуме этого никто не заметил, и Женя облегчённо выдохнул. А вот дядя нет. — И вот это твоя благодарность? — теперь он был похож на быка, который реагирует на движение тряпки. — Ты ведёшь себя, как любой алкаш, живущий в гостинке! Женя тяжело вздохнул, сжимая кулаки крепче. Дядя и это заметил. Конечно, он любой недостаток в Жене замечал, чтобы потом тяжело вздохнуть и задать риторический вопрос «а зачем мы тебя вообще взяли?». Будто Женя какая-то бездомная псина. — Ну давай, позлись ещё, — он криво улыбнулся. — Повзрослеешь и поймёшь, что всё это ради твоего же блага. Нам тебя на ноги ставить как-то, учитывая, что в комсомол тебе путь всё равно закрыт. Хотя ты всё равно не поймёшь, а я говорил твоей тёте, что надо тебя строже воспитывать... И, наконец, любимая тема для обсуждения — Женя, как несостоявшийся комсомолец. Ему на эту характеристику всё равно насрать было, как говорится, в техникум на тракториста берут всех, но вот для его семьи это было целой трагедией. Ах, как же так, не вашего ребёнка попёрли из комсомола. — Слышь, дядя, — тихо выдохнул Женя. — А сам-то ты много чего добился, чтобы этим хвастаться? — Конечно. — почти возмущённо воскликнул мужчина. — Я семью содержу и примерно работаю. Хотя тебе не понять, ты ещё ребёнок совсем. — Ну да, я ещё ребёнок, куда мне... зато я буду лучшим батей, чем ты. После этих слов Женя понял, что зашёл немного дальше, чем хотелось бы. Дядя аж покраснел весь, и лицо у него стало такое, будто если бы рядом не было людей, он бы Женю на части порвал. Означало ли это, что Женя жалеет о своих словах? Да хуй там плавал, он бы сказал это ещё раз, если бы была возможность. Ну, вот сейчас, наверное, первая и последняя. — Да если бы мы тебя не взяли!.. Если бы мы тебя не взяли, ты бы так и сдох в каком-нибудь сиротском доме и спился в конце! — Да, может, это было бы для меня даже лучше. Тут дядя, видимо, не выдержал и схватил Женю за воротник футболки. Хорошо, что Женя хотя бы ростом с ним поравнялся, иначе бы повис в воздухе, как какой-то котёнок. Люди начали озираться, и Жене стало неловко. Вот чё он просто язык за зубами не держал и не промолчал? Сейчас бы просто отделался от этого мудака старого и ушёл с Хуа Чэном гулять, кстати, а где он? — Значит, надо, чтоб мы тебя назад сдали? — Женя не обратил внимания на эти слова и продолжил озираться, и дядя его тряхнул, не сильно, но ощутимо. — Отвечай. — Да отстань ты уже. — Вот же... — Женю наконец отпустили, и он отшатнулся. — Весь в отца своего. Ты спасибо своей тёте сказать должен! Если бы она виноватой себя не чувствовала, так бы и остался один. Поступок твоего отца — твой самый главный урок, слышишь? Жене не хотелось слушать его дальше. Хотелось заткнуть руками уши и просто начать орать, или убежать, ну, или заплакать, потому что другого не дано, и если он ударит дядю на глазах у всех, то его просто заберут домой для очень серьёзной воспитательной беседы. И не только беседы. И дядя был не прав, вообще-то. Женя прожил в детском доме почти два года, пока оформлялись документы. Зато это место научило его только одному — взрослым доверять нельзя. Они все такие. — Да пошёл ты. — пробубнил Женька себе под самый нос, снова сжимая кулаки в карманах. — Чего? — Я сказал... — Женька набрался смелости, — нахуй пошёл. Женя снова почувствовал, как его схватили за шиворот. В этот раз уже сильнее, крепче. Вот так всегда: сначала он наговорит хуйни, а потом получает по голове. Но сейчас Женя почему-то не жалел. Внутри оказалось как-то по странному пусто, будто он сказал всё, что хотел и больше не осталось ничего. В принципе, так и было, просто к тёте и Вале он претензий не имел, а вот тут имелась парочка. — Ты стал слишком много себе позволять. Совсем от рук отбился. «Лучше бы он меня оскорбил», – подумал про себя Женя. Ему в принципе было сложно, когда его не оскорбляли: так хотя бы было понятно, что ему грозит. А тут дядя говорил ровным тоном и тащил его куда-то за шкирку. — Ну и что ты мне сделаешь, а? — Женя фыркнул. — Ударишь, что ли? — Даже собака учится, если её бить, а ты хуже псины — не учишься вообще. Этого было достаточно. Его в этой семье в принципе никогда не били, что было ещё хуже. Боль от побоев хотя бы пройдёт, а от слов... ну, тут уже сложнее. — Думаю, нет смысла откладывать с тобой диалог на потом. Женя нахмурился, напрягся и не позволил тащить себя дальше. Нет, публичный позор он переживёт, тем более, что вокруг были только младшие отряды, а вот это что? Он вырвался из чужой хватки. — Я и сам идти могу. — Женя выпрямился. — Что ты удумал? — Сегодня домой поедешь. Проведу с тобой воспитательную беседу, чтобы ты не забывал, кто тебя кормит и кому ты должен быть благодарен. Женя замер. Нет, очень-важный-и-неотложный-разговор он пережить ещё мог, это легко, а вот уехать? Когда он впервые человеком себя почувствовал, а не диким животным, которое людей боится? Да у него из друзей до этого был только его брат, и то сомнительно. — А не стыдно будет ребёнка забирать посреди смены? Лишних вопросов не боишься? — Начнём с того, что ты больше не ребёнок и, как ты сам выразился, тебе уже шестнадцать лет... — дядя скрестил руки на груди. Кажется, его эта ситуация и сама достала. — И закончим тем, что нет, я не боюсь. Давно пора взяться за твоё поведение. Это твоя тётя заладила со своим «ну он же ребёнок»... вижу, что уже не ребёнок. Бля, вот это плохо. Он говорил серьёзно. — Но... — Никаких «но». Марш за мной. Дядя развернулся и направился к зданию администрации. Дело — хуйня, он точно его заберёт, а Женя даже не успеет ничего своим сказать, потому что они все где-то заняты... и что ему делать? Его ведь никто не отмажет — Валя не умеет спорить с отцом, а Людмила Петровна воспринимает Женю как «проблемного». Решение пришло спонтанно. Женя просто вспомнил свою любимую поговорку, и, когда остался вне зоны досягаемости, где его ещё можно было схватить, побежал. Ага, вот так просто, без хитрых планов и переговоров. Правильно говорят, что иногда лучшее решение — это бегство. Так быстро он никогда не бегал. Чуть не сбил пару детей и их родителей, рванул за столовую и споткнулся о какой-то камень. Хорошо, что хоть нос себе не сломал и быстро поднялся. Зря только шорты надел — поверх старого шрама легли новые ссадины, но как-то насрать было, если честно. Женя никогда не любил, когда у него что-то отнимали. Даже игрушки в детском доме, которые, по сути, были общими. Ненавидел, когда у него отбирали сигареты и пластинки — он ведь сам их себе купил! И всякое такое. А теперь у него хотят забрать ещё и это. Нет, не поездку в лагерь, скорее чувство, что он наконец-то стал частью общества, а не остался отбросом. Взрослым точно нельзя доверять. Им всем легко говорить и делать, своё-то они прожили. Женя не знал, может, он правда вёл себя, как полный засранец, но неужели никто никогда не хотел его просто понять? Ворота лязгнули за спиной и заскрипели, и Женька наконец выскочил на танцплощадку. Лёгкие горели, всё-таки, правду говорят, что курение убивает. Но Жене сейчас до этого дела не было: он опёрся ладонями о колени и тяжело задышал. Вот сейчас в себя придёт и побежит дальше. Вряд ли его станут искать — это сразу рапорт о плохом поведении и удар по репутации. Скорее, его словят позже, но раньше, чем вечером Женя возвращаться не собирался. Сзади никого не было. Это он понял, когда пошёл к лесу, а никто даже не кричал и не звал его. Значит, бежать не было смысла. Не дай бог он ещё в обморок упадёт посреди дороги, и его найдут. Солнце пекло, но Женя предпочитал это игнорировать. Не было сил даже руками прикрываться. Как и за любой злостью, к Жене пришло кое-что другое — слёзы. Он всегда плакал после того, как срывался или сильно злился и ненавидел себя за эту хуйню. Ну вот почему даже маленькие дети находят в себе силы сдерживаться, а он — нет? В чём-то партия реально была права — сильные не плачут. Они ебашат дальше, а не сидят и ревут. А Женька сейчас шёл, как придурок полный, кусал щёку и чесал содранные колени, чтобы плакать хотелось меньше. Зато любимое место встретило его лучше, чем родная семья. Здесь хотя бы было тихо. И прохладно. В общем, лучше, чем в том аду, от которого Женя сейчас так яростно убегал. Но даже здесь он не смог дать себе заплакать и просто сел у ближайшего дерева, больно стукнувшись затылком о кору. Надо было подумать. Только о ком? О чём? Блять, точно. Хуа Чэн. Он же вообще не в курсе, что за месиво сейчас было и ему никто не скажет, что Женя уже ушёл. Ну, по сути, он может сам догадаться, вроде не тупой... — Бля, а если не догадается... — Женя до боли прикусил палец. — Сука, что за день... Всё, он окончательно башкой поехал, аж сам с собой разговаривает. Женя снова откинул голову на дерево и принялся раздирать и так пострадавшие колени. До конца родительского дня оставалось не так уж немного. По крайней мере, когда Женя пробегал мимо столовой, то подглядел время через окно. Около пяти вечера уже было. Значит, они там ещё полчаса просидят точно... и Женя очень надеялся, что искать его они не будут. А если вожатый всё-таки не придёт? Его заставят с малышнёй сидеть, или он просто не захочет, или... блять, ну это уже переливание из пустого в порожнее, Женя же не девчонка какая-нибудь, чтобы на лепестках ромашки гадать. Придёт значит придёт, а нет — так и хуй с ним. Женя просто вернётся назад и, если его будут ждать, примет своё наказание. Но Юля с Лилей расстроятся, конечно... надо было хотя бы ради них молчать. Всё равно спорить было бесполезно, ещё и говна за шиворот получил. Он пошлялся по лесу ещё около часа. Нашёл ту яблоню, с которой они тогда притащили яблоки и поделили среди тех детей, кто успел ухватить кусок. На вкус яблоки оказались не такими сладкими, как Женя ожидал, и он просто выбросил огрызок в траву, даже толком и не поев. Женя уже собирался уходить, когда вдалеке прозвучал горн. Вот уже и родители уезжали, а это значит, что ему следовало бы сесть и ждать. Собственно говоря, так он и поступил. Ждать Женя не любил, но тут пришлось отложить все свои принципы на потом, иначе Валя схватит его за футболку и потащит отчитывать, а Женя боялся, что тогда точно что-нибудь ему сломает. Через час рядом с ним послышался хруст веток. Женя, до этого лежавший на бревне рядом с рекой, лениво приподнял голову. Запыхавшийся от бега Хуа Чэн смотрел на него с широко распахнутыми глазами, и это выглядело смешно. На секунду Женя даже забыл, что вожатый, вообще-то, узкоглазый. Не успел он принять сидячее положение, как Хуа Чэн вдруг обнял его. Поза была неудобной, и Женя кое-как удержался, чтобы не покатиться вместе с ним по земле в реку. И вообще, что это было, блять? Женя неловко уложил руки на чужую спину. Он раньше никогда нормально не обнимался, именно долго. Знал, конечно, как это делается, не тупой же, но всё равно делалось неловко. И странно. Женя относился к вожатому иначе, чем к другим знакомым или друзьям, это понятно, но он никогда не думал о таком близком контакте. — И чё происходит? Женя отодвинулся первым. Ладно, это мягко сказано, он просто выскользнул из чужих рук и прокатился по траве, а потом встал на ноги. — Прости, я... — Хуа Чэн тоже поднялся на ноги и почесал затылок. — Я просто виноват. — В чём? Они оба недоумевающе уставились друг на друга. Женя не понимал, в чём именно заключалась вина Хуа Чэна, а он, видимо, думал о чём-то своём. Женя впервые пожалел, что не может забраться в его голову и понять, о чём тот постоянно думает. — В том, что задержался, конечно... По правде говоря, Жене было плевать. Ему бы было всё равно, даже если бы Хуа Чэн всё-таки не пришёл. Конфликт с дядей высосал из него все соки, и теперь Жене больше хотелось упасть лицом в землю, чем выслушивать чьи-то оправдания. Но Хуа Чэн пришёл. Даже если был чем-то расстроен, то всё равно пришёл и сдержал слово. Женя прищурился и всё-таки зачислил ему один плюсик в своём воображаемом списке. Хотя по количеству плюсиков до его подруг и брата вожатому очень далеко. — Ой, да ничего. Мне столько дерьма наговорили, не представляешь. Женя кивнул в сторону. Он хотел спрыгнуть на самый берег. Ближе к реке, к воде и свежести, чтобы хоть немного перестать ощущать эту тяжесть на плечах. Он достаточно перегрелся на солнце, когда бежал, и теперь ему срочно надо было охладиться. В отличие от прошлых разов, где Хуа Чэн категорично отказывался лезть к воде, потому что «мы можем свалиться» и «нас забрызгает», в этот раз он пошёл за Женей и даже не возмутился. Смущала ли эта ситуация Женю? Ещё как. Хуа Чэн вёл себя... странно. Он не шутил, не щурился, не пытался как-то передразнить Женю. Он был тихим, и Жене это нравилось меньше всего. — Ну как... — цепляясь за чужую руку, которая помогала ему слезть и не расшибить себе башку, начал Женя важный разговор. — Тебе тоже сегодня вынесли все мозги? — Хуже. Хуа Чэн улыбнулся впервые за всё время, и Женя чуть не поскользнулся на мокрой глине, которая заменяла берег. Хорошо, что его подстраховывали, иначе пришлось бы бежать в лагерь и сушиться. Болеть было запрещено, если не хочешь потом пролежать на кушетке всю оставшуюся смену. — И тебя отпустили? Я не видел тебя рядом с детьми. — Наташа сказала, что я выгляжу так, будто меня самосвалом переехало. И разрешила взять так называемый выходной. — Вау. Она же... больше всего любит дискотеки. Сейчас и Жене смеяться тоже не хотелось. Он тупо пялился на воду, которая куда-то текла и иногда ударялась о камни, разбрызгиваясь в разные стороны. Хуа Чэн, видимо, тоже пребывал в какой-то там своей реальности, потому что тоже молчал, хотя обычно рот у него не закрывается. Надо было что-то сказать. Например, спросить, где вожатый был так долго или почему он такой расстроенный, или спросить, что это была за женщина... мало ли это какая-нибудь родственница. Но Женя молчал, потому что боялся спугнуть момент. Зато Хуа Чэн не боялся. И хорошо, что не боялся, потому что Жене сейчас больше всего хотелось рассказать кому-нибудь про это. Кому-нибудь, кто хотя бы немного сможет его понять, а не предпочитать позицию более успешного человека. — Дядя с тётей приехали на родительский день. Не хотел идти как раз из-за них. Точнее, только из-за дяди. Женя пнул камень, и тот с негромким звуком улетел в воду. Голые ступни утонули в мокрой глине, и Женя не знал, как он с таким вернётся назад в лагерь. А тем более натянет на мокрые ноги кеды. Это же та самая миссия невыполнима. — Он просто всегда говорит хуйню. И творит непонятно что. — Женя повернул голову в сторону вожатого. — Вот скажи, разве мои волосы – это что-то плохое? На секунду даже показалось, что Хуа Чэн его совсем не слушает, однако тот только дёрнул плечами и повернул голову на Женю. Теперь они оба смотрели друг на друга, и у Жени почему-то зачесалось лицо. — Да нет. Нормальные. Мне нравится. — Ну вот. А он говорит, что мне совсем флягу снесло, и надо срочно стричь. Хуа Чэн вдруг улыбнулся и протянул руку, касаясь головы Жени, а затем снова растрепал его волосы. Ну бля, Женя так долго расчёсывался... пряди сбивались в один огромный кокон, стоило только ветру подуть на них. Но сейчас Женя не чувствовал даже раздражения с привычной злостью. Было просто пусто. — Нашёл кого слушать. Хуа Чэн вновь пожал плечами и выдохнул. — Как говорил один философ... я не помню, кто именно, но, в общем, живи так, как тебе захочется. Твой дядя рано или поздно привыкнет, что ты ядом плюёшься от одного неверного слова. Так что просто скажи ему, чтоб шёл нахуй. Докатились. Женя впервые слышал, чтобы Хуа Чэн ругался. Обычно он говорил грамотно и никогда не использовал вот всю эту грязь, по крайней мере, до сегодня. — Всё точно хорошо у тебя? — Ну да. Ты чего? В этот раз руку к чужому лицу тянул уже Женя. Прикоснулся тыльной стороной ладони к чужому лбу, что было немного сложно: Хуа Чэн был выше. Женя несильно отставал обычно, но иногда било по гордости. — Вроде нормальный. — Женя встряхнул рукой и спрятал её в кармане шорт. — А чего ругаешься тогда? Сам меня порицаешь и знаешь такие слова? И нахуй, кстати, я его сегодня уже слал. Хуа Чэн фыркнул, а затем рассмеялся. Ну наконец-то. Оттаял. И ста лет не прошло. Женя улыбнулся ему в ответ и снова отвернулся. Лицо щипало сильнее обычного. — Просто настроение ни к чёрту. — Расскажешь? Они снова посмотрели друг на друга, и вожатый вздохнул. — Если ты расскажешь, что у тебя произошло с дядей. И вообще... — Что? — Ты очень мало о себе рассказываешь. — лицо Хуа Чэна изменилось лишь на секунду, но Женя успел уловить эту непонятную тоску у него в глазах. — А у нас осталось всего две недели. Понимаешь? — Понимаю. В этот раз Женя кивнул задумчивее. И ведь правда, что интересного он знает о Хуа Чэне? Кроме любимого цвета, еды и места учёбы? Да и это вовсе неинтересно — так, просто формальности. Ничего особенного. И Женя вдруг только сейчас понял, как мало у них осталось времени. Неужели они так и разъедутся, ничего друг о друге не зная? — Тогда давай сыграем в «правду или правду». И просто не будем утаивать друг от друга даже самые страшные тайны. Всё равно из этих оболтусов сюда никто не ходит. Женя имел в виду других пионеров. Хуа Чэн, конечно, понял его и улыбнулся. — Давай. Так будет даже интереснее. На берег вожатый вылез первым и протянул Жене руку. Он схватился почти без раздумий и, уперевшись ногами во влажную землю берега, выкарабкался наружу. Пришлось сразу отвернуться и пойти к коряге. Лицо снова щипало, ну когда это уже закончится? Что это вообще было? — Начинаем с «камень-ножницы-бумага»? Женя сел на корягу и вытянул ноги. Хорошо, что вода с реки смыла даже липкую глину. — Давай. В лесу начинало темнеть раньше, чем на улице, и скоро Женя понял, что дело близится к вечеру. Но пока горн не прозвенел, они могли играть. И Женя решил не упускать эту возможность. Вернувшись к поваленному стволу, Женя сел на траву, уперевшись о него спиной. Хуа Чэн сел рядом. Они помолчали ещё с минуту, пока Жене в голову не пришёл вопрос. — Вот прикинь, если завтра СССР развалится... — Жень. Хуа Чэн взглянул на него как-то строго, и Жене стало смешно. Но он подавил это. Они же всё-таки сейчас серьёзно играют и всё такое. — Нет, серьёзно. Что бы ты делал? — Ну... — Хуа Чэн явно долго не думал. — Я бы уехал. Всё равно это огромный кризис и все дела, так что вряд ли кто-то будет так же жёстко контролировать границы. Но не хотелось бы такого исхода, конечно. — А куда бы ты поехал? Хуа Чэн вновь повернулся к нему, но теперь в его глазах не было строгости. Только на губах была лёгкая, лукавая улыбка. — А это уже второй вопрос. Моя очередь. Женя только кивнул. Ему реально было интересно, куда бы Хуа Чэн свалил при первой же возможности и почему это «не хотелось»? Все нормальные люди не любят СССР, а вдруг Хуа Чэн за партию? Что тогда делать? — Дата крещения Руси? Женя даже не сразу понял суть вопроса, а когда понял, то выдохнул. Полный пиздец. — Ты ебанулся? — Нет, я серьёзно. Это даже пятиклашка знает, давай. — А ты у своих пиздюков спрашивал? — Да причём тут они, Жень? — Хуа Чэн приподнял бровь. — Я тебе вопрос задал. — Я же щас скажу, и за мной сразу придут. — Так и скажи, что просто дату не знаешь. Женя внимательно взглянул на Хуа Чэна, а потом отвернулся. Да, он не знал, ну кто виноват, что у них учитель истории вместо уроков выходит покурить и весь урок сидит в кабинете физика? Женя бы сейчас тоже не отказался, если честно. Но и проигрывать в этом споре ему не хотелось. — Тысяча... — Женя посмотрел в сторону, выдумывая цифры. — Тысяча восемьдесят восьмой. В ответ он услышал только хихикание, а потом Хуа Чэн ткнул его локтём в бок. — Я же говорил, что ты просто не знаешь. Девятьсот восемьдесят восьмой. — Подумаешь, цифрой ошибся! — Да ну тебя. Давай, задавай вопрос. Женя от этого резкого перехода вдруг перехотел ругаться, замер, а потом вспомнил, что он хотел спросить. — Куда бы ты переехал, если бы тебе ничего не связывало руки? Хуа Чэн в ответ на это только тяжело вздохнул и откинул голову назад. Вопрос явно дался ему с трудом. Да, Женя бы тоже свалил. Ему тут вообще не нравилось. — Не знаю. В Америку, наверное, а потом ещё куда-нибудь. — Почему туда? — Женя с удивлением уставился на него. — Там же сейчас какая-то хрень происходит... война во Вьетнаме, вроде. — Зато там дышать легче. И меня там никто не знает. — Наверное, жить там, где тебя никто не знает намного лучше, чем тут. Я вот не знаю, куда бы я поехал. Мне, по ощущениям, нигде не рады. — С чего бы это? Я тебе вполне рад. Теперь они уставились друг на друга, пока Женьке не поплохело. Аж голова закружилась, блять, надо же такое сказануть. И всё равно ведь приятно. — Ага, я тебе тоже. Но обстановка неподходящая. — Ты прав. Уезжай со мной в Америку. Женя думал, что Хуа Чэн шутит. Он даже готов был рассмеяться, настолько это звучало бредово, но... Хуа Чэн не выглядел весело. Вожатый смотрел на Женю серьёзно, сузив глаза, будто пытаясь заглянуть под кожу. Женя сглотнул и выдохнул. — Давай. Хуже быть не могло, но вот, теперь они планируют уехать в Америку вместе. Ну и зачем? Там ещё хуже, чем в СССР сейчас, у них война и все дела, а тут относительный мир. Но Жене было всё равно. Он хотел уехать только по факту того, что едет не абы с кем, а с Хуа Чэном, и ещё потому, что у вожатого глаза странно заблестели. — Я, кстати, думал, что ты встречаешься с Наташей. Слова вылетели как-то резко, и Женя поморщился, будто сказал не сам, а его заставили. Вот и к чему он это сейчас? Нет, он знал, к чему, ему просто невмоготу было смотреть в глаза вожатого, но вот так вот ляпнуть... Но Женя реально так думал. А Хуа Чэн вылупился на него так, будто тот сказал, что это он напал в тридцать девятом на страну. — Что? — Ну-у... — бежать было уже поздно, и Женя принял это. — Просто ты не выглядишь, как человек, который приехал сюда чисто ради детей. Хуа Чэн смотрел на Женю, а потом тихо засмеялся и снова растрепал его волосы. Женя готов был ему руку в этот момент отгрызть. — Нет, Жень... я вообще сюда ехал от скуки. У нас в университете первокурсников отпустили летом раньше, чем старших, и вот я тут. — Ясно. Ты просто скучный. — Женя хмыкнул и сам улыбнулся. — Тебя даже девчонка приглашала на танец, а ты просто сразу же свалил от неё. У меня бы разбилось сердце. — Но ты не девчонка. — Ага, я не девчонка. Женя выдохнул. И всё-таки, почему? Физрук, по словам Юли, уже не первый год бегает за девушками-вожатыми, а Хуа Чэну просто плевать. Может, у него кто-то уже есть? Их игра в «правда или правда» просто перетекла в сумбурный поток вопросов. — У тебя что, даже девушки нет там, в родном городе? — Не-а. — Хуа Чэн скучающе смотрел на Женю. — Я в университете учусь, причём связанном с физикой и математикой, ты понимаешь, что я зануда? Со мной всем неинтересно будет. — Нет, ты вообще... — Женя взъерошил волосы. — Мой дядя бы мне уже все мозги выел, что у меня никого нет. Как он Вале сейчас выедает. — О, кстати. Что ты хотел рассказать мне про дядю? Бля. Женя только забыл об этом старом мудаке, и вот он опять вылез. И что рассказать? Как тот его за шкирку тащил к Петровне, а перед этим требовал отстричь волосы? В любой другой ситуации Женя бы соврал, но перед ним сидел Хуа Чэн и врать ему... нет, этого Жене не хотелось. Тем более, что перед игрой они пообещали не врать. — Да он просто... ну, знаешь, у нас с ним конфликт поколений. Он считает, что длинные волосы носят только девушки и голубые. Я не согласен. — Ну, я вижу, что ты не согласен. — Ой, блять, отъебись. — Женя отмахнулся от вожатого рукой, но историю продолжил: — Ну, и после того соревнования он потащил меня на важный разговор. Наговорил хуйни всякой. Типа я весь в своего отца и всякое такое. Женя снова начал чесать шрам на колене, только в этот раз там были ещё и царапины, так что Женя просто не позволял им затянуться. — И так каждый раз. Ненавижу с ним находиться наедине, постоянно мозги ебёт. — Странный он у тебя. — И не говори. Вот почему я не хотел идти. Вроде привык, а вроде другие тоже смотрели. Хуа Чэн перехватил его запястье и отвёл от колена как раз в тот момент, когда Женя собирался содрать корку. Его рука дёрнулась, пытаясь высвободиться, но Женя не стал возмущаться. Пусть так. Всё равно потом переться к медсестре, чтоб обработала. — Не расстраивайся из-за него. — Да как тут не расстраиваться, когда он пообещал меня забрать? — Женя всё-таки выдернул руку. — Я бы даже попрощаться ни с кем не успел. Но вместо того, чтобы хотя бы попытаться его уговорить, я тупо сбежал сюда. Вот это меня и раздражает больше всего. Теперь Петровна меня сто процентов ищет и... Его словесный поток остановил Хуа Чэн, который ткнул его в плечо. — Спокойно. Что за паранойя? — он улыбнулся. — Никто не собирается тебя забирать. Я видел Петровну, и она даже слова про тебя не сказала, а зная её, если бы твой дядя хоть что-то сказал, она бы орала на весь лагерь. Звучало вполне себе логично. Ну, или Женя просто так не хотел уезжать, что прислушивался к любому разумному доводу. В любом случае, надо было переводить тему. Женя не хотел думать об этом долго, слишком грузило и нервировало. — Расскажи ещё что-нибудь о себе. Странно. Женя никогда не спрашивал у Хуа Чэна что-нибудь про его жизнь, как-то особо об этом не думал, но сейчас, сидя в тени дерева и уткнувшись носом в собственные колени, Жене хотелось узнать что-нибудь. Например, почему Хуа Чэн уехал из Казахской Республики и переехал к ним ближе, или почему его так необычно звали, или что это были за странные символы на той стороне фотографии... — Например? Женя повернул к нему голову и вздохнул. — Тупой вопрос, гений. Почему ты такой странный? Я имею в виду... блять, ну отличаешься ты тут ото всех. Манерный весь такой из себя и постоянно улыбаешься. Тут себя так не ведут. И что это за... что за надпись была на той стороне фотографии? Это шифр? Привычная улыбка на лице вожатого натянулась, дрогнула и вовсе исчезла. Хуа Чэн вдруг сделался таким серьёзным, что стало даже страшно, но это только на секунду, дальше Женька снова готов был к допросу. — Это страшная тайна. Я не могу тебе её рассказать. — Да блять... Женя уже готовился к гневной тираде, когда Хуа Чэн покачал головой. — Хотя нет, знаешь... я тебе доверяю. Странно звучит, наверное. Но это очень серьёзно, и я расскажу только взамен на что-то. — Вот это уже по-нашему, по-советски. Женя задумался только на пару секунд, а затем кивнул, соглашаясь. У него была такая тайна, о которой знала только его семья и очень её стыдилась. Он, вообще-то, тоже стыдился, но очень хотел рассказать. Лучше это будет человек, с которым они разъедутся через две недели, чем кто-то очень близкий. — Тогда насчёт три. — Женя поднял в воздух три пальца, и вожатый согласно кивнул. — Раз, два... Женя набрал в лёгкие воздуха. Блять, он же действительно об этом никому не рассказывал, всё боялся, как на него после этого будут смотреть. Вот этот страх у него явно от родни, хоть что-то передалось, ага. Насчёт «три» они оба воскликнули, не боясь того, что это может кто-то услышать. — Я не из СССР, мы сюда сбежали. — Мой отец убил мою мать. Женя вылупился на Хуа Чэна, а тот вылупился на него, да так, что глаза стали размером с их обычные, советские. — То есть... блять, как сбежали? Вы чё, лучше места не могли выбрать? — ещё громче, чем в первый раз, воскликнул Женя. — В каком смысле убил, ты шутишь сейчас? — наперебой ему ответил Хуа Чэн. Они снова замолчали, а потом одновременно отвернулись, чтобы переварить данную информацию. Женя не знал, что там творилось в голове у Хуа Чэна, но вот он не понимал одного: как вообще можно сбежать в СССР? Если только Хуа сейчас не шутил, конечно... Столько стран существует на свете, где можно исчезнуть бесследно, но нет, надо было припереться в эту дыру с захлопнутым окном в Европу. — Почему именно сюда? — Женя решил нарушить тишину первым. — Здесь ничего хорошего нет. Казалось, что Хуа Чэн не будет отвечать на вопрос, а потом улыбнётся и скажет, что он пошутил, и Жене придётся отступать с позором. Вожатый же был абсолютно серьёзен. — Это не от меня зависело. Господи, ты, как коренной житель, поймёшь: у нас репрессии, Жень, и сама ситуация в стране... не очень, да. Много и из-за всякой ерунды. Отец в своё время ляпнул что-то не то, и вот, мы тут. О, вот это уже понятно. У них точно такая же система, ничего удивительного. Но вопрос оставался открытым. — Ты вообще откуда? — Из Китая. Без шуток, что ты улыбаешься? — Хуа Чэн с осуждением взглянул на Женьку, губы которого невольно растянулись в улыбке. — У нас там... не самая лучшая ситуация. — Вот здесь поподробнее. Женя вообще мало чего знал про Китай. В учебники по географии и истории эту страну начали вводить совсем недавно, и то после войны и того, что Китай, как и вся Азия, перестал держаться обособленно от всего мира. И Хуа Чэн сейчас серьёзно? — Ничего интересного, на самом деле. Просто отцу казалось, что нам следует перебраться туда, куда проникнуть тяжелее – сюда. И вот, он добыл у знакомого документы, и мы переехали... я тогда ещё маленький был, ничего не помню. — И как вас не заподозрили? — Женя внимательно уставился на Хуа Чэна. — Я имею в виду... я бы задумался, если бы моим соседом стал случайный узкоглазый. — Сначала мы поехали в Казахскую Республику, там все такие. Но матери не давался язык... и мы переехали поближе к вам. В Москву и другие близкие города не решились, у вас строгий надзор. — Что правда, то правда. Почему твоя мать приезжала сегодня? Родительский день только для пионеров же. У Жени давно закончился лимит на вопросы, но Хуа Чэн, кажется, этого не замечал или специально удовлетворял его любопытство. Это было даже легче, ведь свой ответ Жене пояснять совсем не хотелось. — Проблемы с документами опять. Но это ничего, Жень, мы прорвёмся. И Женя действительно поверил в это, хотя знал, что когда-нибудь фальшивые бумажки подведут всю семью. СССР не любил чужаков, пусть война давно закончилась. Они снова замолчали. Блять, вот неужели Женя не мог выбрать ответ поскромнее? Типа, «я ходил с бабушкой в церковь, а это запрещено» или «я ненавижу Сталина». Вот это было объяснить намного легче, но нет, Жене сначала ляпнуть, а потом думать. — Вопрос. — почти шёпотом произнёс вожатый. — То, что ты сказал — правда? — Нет, блять, у меня просто такой юмор. Правда, конечно, я еблан совсем, по-твоему, так шутить? Хуа Чэн в ответ только выдохнул и зарылся всей пятернёй в волосы. Женя видел, что ему интересно, просто совесть не позволяла спросить. — Интересной истории не будет, только советская правда: мой батя алкаш, как и половина Союза, всегда им был, и однажды не подрассчитал... в общем, срок он сейчас мотает конкретный. — С кем ты жил после того, как это произошло? Женя только хмыкнул. — Сначала в детском доме, потом с бабушкой, но она старая слишком была для такого оборванца, и тогда на горизонте замаячили дядя с тётей. И вот, я с ними. В ответ ему ничего так и не сказали, но и взгляда отводить не стали, а вот Женька не мог ему даже в глаза посмотреть. Стыдно как-то было за всё. Казалось, будто Хуа Чэн сделает такой же вывод, как и все остальные: этот пацан из семьи алкаша и поэтому такой истеричный засранец, ну весь в папашу. — Я рад, что ты мне доверился. На твоём месте я бы никогда и никому не рассказал. — А я никому и не рассказывал, стыдно было. Не знаю, почему сейчас захотелось... может, это что-то в духе доверия. Женька наконец нашёл в себе силы посмотреть на Хуа Чэна. Ожидалось, что тот будет смотреть на него с жалостью или лёгким отвращением, как это делали все, но Хуа Чэн на то и иностранец, что ни того, ни другого в его взгляде не было. А может он просто сам по себе такой, кто ж его знает. Вдруг, будто что-то вспомнив, вожатый снова улыбнулся, и на душе стало даже как-то легче, словно и не было между ними этой тяжёлой истины. — Правда или правда? — Ой, ну ты сейчас серьёзно? — Женя потёр лицо руками. — Правда. — Какое у тебя есть хобби, о котором никто не знает? Понимал ли Хуа Чэн, что задевает новую незажившую рану или просто угадал – Женя не знал, но вожатый явно обладал каким-то даром, или у него было всевидящее око на жопе, кто знает. И это не отменяло того, что, услышав вопрос, Женя до боли прикусил губу. — Я не скажу. — А на ушко? Хуа Чэн выглядел таким довольным, словно выиграл в каком-то конкурсе или типа того, а вот Женьке сейчас было вообще не до шуток, если честно. — Я тебе ребёнок, что ли? Иди со своими так сюсюкайся. — Я правильно понимаю... — голос Хуа Чэна снова стал издевательским, и Женька глаза закатил так, что увидел свою последнюю извилину. — Что ты рассказал мне про семейную трагедию, но не хочешь говорить о хобби? — Блять, да я... Женя запнулся, пытаясь подобрать нужные слова и аргументы, но сдался слишком быстро и без боя. Аргументов у него не было, и пришлось придвинуться ближе, чтобы мимопроходящая белка точно ничего не услышала. — Рисование. Я раньше в художку ходил. Женя не поспешил отсаживаться назад, просто так и остался сидеть рядом, взглядом уперевшись в воду. Пиздец, вот так секрет, действительно. — Почему «ходил»? — Это долгая история. — И у нас с тобой полно времени. Давай-давай, у нас сегодня вечер знакомств. По одним только рассказам у Хуа Чэна явно не складывалось лучшее впечатление о его семье, а тут Женя только ситуацию усугубит, скорее всего, но... желание пожаловаться на родственников было сильнее. — Просто мой дядя, как его там... стремится всегда к стопроцентному результату. Вот он как узнал, что я рисовать умею, и очень даже неплохо, так и начал во мне это выкручивать на максимум. Мол, с учёбой не вышло, получится хоть тут. Всё ему не так было, и я бросил в итоге, стал позором семьи официально. Пусть Женя и рассказывал всё в формате шутки, ситуация его всё равно задевала. Он ведь не был глупым или в край тупым, как раз наоборот: любил читать, рисовать, и по литературе в школе у него были самые лучшие оценки, пока учителя не начали валить за «скверный характер». А рисование так вообще было его смыслом жизни когда-то, пока дядя не узнал об его способностях. Да и к этой тайне он относился болезненнее только из-за того, что прошло не так много времени, а с родителями он, считай, с детства не видился. Так-то было обидно. С помощью родственника Женька добился лучших результатов и обходил всех в художке, и в то же время ему это радости не доставляло. Вот какой толк от этого, если твои работы ценят не потому, что это ты нарисовал, а потому, что это «не навредит статусу семьи»? Женя вот ответа на этот вопрос не знал, а на карандаш со временем ему стало тошно смотреть. — У тебя странные родственники. — Ты только заметил? — Женя фыркнул. — Но Валю не обижай, он хороший. Как у такого отца мог родиться такой сын? Хоть он и эгоист отчасти, конечно... это я про Валю сейчас. Сбоку послышался шорох, и вожатый придвинулся ещё ближе, хотя казалось, куда уж там? Но Жене так было даже комфортнее. — Я тоже рисовать люблю, вообще-то, только у меня образования нет. Я самоучка. Да, это было с какой-то стороны ожидаемо, но Женя всё равно удивился. Скорее приятно удивился. — Да? И что рисуешь? Женя даже не заметил, как начал говорить более воодушевлённо и вообще будто заново родился, а Хуа Чэн только улыбнулся. Ну, что тут поделаешь, Женя всегда радовался, когда у него с кем-то совпадали интересы. — В основном звёзды. У меня с этим профессия связана, заставляют в универе схематизировать, а вообще меня с детства к ним тянет, не знаю, почему. Такому ответу Женя тоже был рад. В любом случае, даже рисуя простые звёзды, Хуа Чэн всё равно что-то в этом смыслил, а это значит что? Правильно, больше общих тем для разговоров. — Но почему ты просто не продолжишь рисовать? Так, как тебе хочется, и чтобы твой дядя от злости взорвался. В ответ Женька сначала рассмеялся. Это было сложно объяснить, и вожатый вряд ли поймёт такой взгляд на мир, но Женя хотел постараться объяснить. — Просто тошно смотреть на всё это. Не знаю, он как свихнулся на этой идее, так вечно мне и говорил про то, что надо лучше и лучше. Ни шагу назад, только вперёд! — Женя нахмурился. — И когда твоё увлечение превращают в работу... такое себе, короче. Ещё и заставляют всё это делать для статуса, а не для себя. — Я понял. — Хуа Чэн кивнул. — Но ты же сейчас в художественном кружке. Не тяжело разве? — О, блять! Женя даже не задумался о том, что это может звучать как-то «резко», потому что вот это была реально важная тема. Блять, да его эта ситуация просто ужасно бесила. Эти пару недель, что он ходил в кружок, были просто адом на земле. То Женя просто пялился в холст, не понимая, что от него хотят, то начинал что-то рисовать, а рука не лежала, и выходило полное говно. Худрук хвалил его в последний раз только тогда, когда Женя показал ему набросок в той обшарпанной тетради, а потом только орал. Да и стащенные карандаш с блокнотом Женя больше не трогал с того самого вторжения Вити. — Я просто ненавижу это место, особенно худрука, который только бухает и орёт, при этом воображая из себя пиздец какого мастера. Я его в рот ебал, понятно? — Понятно. Хуа Чэн смотрел на него с какой-то снисходительностью, и Жене даже стало стыдно за такой порыв, но лишь на секунду, а потом к нему снова вернулась прежняя ярость и злость на весь мир. Ничего, Хуа Чэн это как-нибудь переживёт. А вожатый тем временем отзеркалил позу Жени: подтянул колени к груди и уложил на них голову, внимательно осматривая Женьку. — Покажешь мне, что рисуешь? — Я? — Женя даже ткнул себе пальцем в грудь, а затем закашлялся. Вспомнил, что и кого он рисовал. — Ну нет. Я потерял сноровку, и рука в последнее время не лежит. Рисую сквозь силу и под оры. — Но я уверен, что ты до сих пор красиво... — Нет. Но в вопросе такой важности Женя оставался непреклонным. Может, когда-нибудь и покажет, например, в конце смены, когда подойти к своему же другу и сказать «привет, я случайно рисовал тебя всё время, потому что ты по какой-то причине засел в моей пустой башке и других я рисую плохо, я не знаю, почему» будет уже не стыдно. — Но... — Я сказал нет. Женя почти заорал это в лицо вожатому, а потом снова нахмурился. — Правда или правда? Хуа Чэн в ответ только раздосадованно выдохнул, а потом кивнул, смиряясь. А вот у Женьки был заготовлен довольно интересный вопрос. — Правда. — Какую черту в себе ты считаешь неудобной? И снова тишина, куда же без неё. Хуа Чэн сначала отвернулся, потом снова повернулся, открыл рот и закрыл, почему-то колеблясь. Женя очень быстро потерял терпение, так ещё и ответ его очень интересовал. — Ну не тяни, что там? — Это тоже страшный ответ. И это не совсем черта. Вожатый вдруг улыбнулся как-то грустно в этот раз, а потом отвёл взгляд, и Жене стало как-то не по себе. Пиздец, что там такое страшное? Хуа Чэн не выглядел так, даже когда рассказывал про побег семьи. — Ну ты намекни хотя бы. — Вот... — Хуа Чэн вдруг снова запнулся, а потом начал тараторить так, что Женя малость прихуел. Хуа Чэн почти никогда не тараторил. — Знаешь, как иногда в жизни случается... я имею в виду, когда люди влюбляются в тех, в кого нельзя... — Ой. Женя не смог сдержать порыв сарказма, который так и рвался из него. Серьёзно? И это всё? В каком таком мире живёт Хуа Чэн, если для него это ужасно неудобная черта? Женя слышал про людей, которые женятся с огромной разницей в возрасте, спят до свадьбы там, не имея в себе сил подавить плохое влияние на партию, ведь секса в СССР не существует. — Колись, тебе нравится девочка из отряда помладше? Так это нормально, вполне обычное дело. Женя запнулся, когда снова увидел взгляд Хуа Чэна. Опять грустный и какой-то тоскливый, да блять, что же там такое? — За такое обычно казнят, Жень. — Началось в колхозе утро. Это что, не девушка? — Да нет. Он что там, похищает девушек и насилует их? Да и то, за это казни нет, только двадцатка лет на зоне, а потом можно выйти при хорошем поведении пораньше. — Ты маньяк типа? — Хуже. — Да блять... — Женя выдохнул и снова провёл рукой по лицу. — Что мне сделать, чтобы ты нормально объяснил? Вожатый опять задумался, а потом вздохнул и замолчал. Женька еле удержался, чтобы не ударить его башкой о ствол дерева, а потом неожиданно придумал решение: — Ладно. Давай так: правда или действие? Вдали вдруг раздались мотивы какой-то песни, и Женька только сейчас понял, что начало смеркаться. Значит, уже началась дискотека, и их совсем скоро будут искать, но это его сейчас интересовало меньше всего — больше хотелось узнать, что случилось у Хуа Чэна. — Действие. Уже забыв, что они немного поменяли правила игры, Женька вздрогнул, услышав ответ, но тут же воодушевился: вот же оно, вот! Он узнает, что за несчастная любовь у его друга. «Я вернусь к тебе, неповторимая,» И кто додумался ставить такую песню во время дискотеки? Под такое даже медляк не станцуешь — слишком тоскливо звучало. Опять девчонки из младших отрядов грустят о неудавшейся любви. — Значит так... «Верю, будешь ждать ты меня всегда.» — Если мы с тобой будем вместе, и рядом с тобой покажется эта твоя неудачная любовь — ты дашь мне знак. Я любой пойму, даже самый неочевидный. Женя гордо поднял подбородок, будто он тут решал, как сложатся с этой загадочной особой отношения Хуа Чэна, а тот лишь рассмеялся. — Да могу хоть сейчас показать. — О, так она сейчас на дискотеке? — Женя аж выпрямил ноги, готовый подскочить в любой момент. Такой шанс упускать нельзя. — Тогда веди меня. «Расставаться пришлось нам на время, мой друг,» — Знаешь, Женечка... не совсем. После этих слов Женя ожидал чего угодно. Что они полетят назад в лагерь или длинного монолога, а потому повернулся к Хуа Чэну полностью, чтобы лучше его слышать. Но ответ оказался куда проще и понятнее, даже понятнее, чем Женя себе представлял. Хуа Чэн просто наклонился ближе и поцеловал его, пока у ещё соображавшего Женьки в голове звучало только одно: «Но любовь — она вечна, она вокруг, вокруг, вокруг...»