Вынужден признать

      Акутагава был не очень обрадован потратить застывшее время на драку со смазливым мальчишкой. Упрямый индюк, все твердит о том, что он какой-то там спаситель книг, а его, Рюноске Акутагаву, ещё и обзывает каким-то очернителем. — Я тебе последний раз повторяю...       Ситуацию иначе как комичной не назовешь. Двое, примерно одного роста, уже длительный срок валят один другого на землю, после катятся на ней кубарем и остервенело борятся, душат и разбивают кулаки в кровь, пытаясь перенять ветвь первенства. Лимб или ад, где бы они сейчас ни находились, но усталость уже успела победить их обоих. Сейчас Акутагава стоит, еле держа себя на ногах, и тычет высохшей обезлиственной веткой — Расёмон, Расёмон, как же он нуждается в тебе сейчас — в сторону распластавшегося на спине человека.       Оба тяжело дышат, уже не стараясь выровнять дыхание. Дазай даже не старается встать. Акутагава бы тоже с удовольствием упал, если бы не выжженное в мозгу «драться до последней капли крови». Тем более, если учесть, что он действительно может быть Дазаем...       Он не может ударить лицом в грязь. — Я просто... Не понимаю.       Дыхание все ещё сбито, и говорить Дазаю давалось с трудом. Акутагава смотрит настороженно, будто ожидает нападения в любую секунду. — Будь мы в книге, кого-нибудь уже давно отправили мне на помощь. Да и не похож ты на обычного очернителя. Но если мы не в книге, то... Что это за место? И почему я заперт здесь с тобой? И вообще, куда делась моя коса?!       Последнюю фразу Дазай сопроводил гневным всплеском рук. В диалог с самим собой Акутагава не вмешивался. Возникло желание рассмеяться над глупым мальчишкой с его ребяческими капризами, но вместе с этим он понял, что сил на это не осталось. Главное, парниша, наконец, успокоился.       Осознав долгожданный перерыв в злостной битве, Акутагава, стоявший на лесном перекрестке, встал на мысленное распутье: с одной стороны, этот наглец посмел так беспардонно бросать ему вызов, и по хорошему его стоит добить... А с другой, он все ещё не знает ничего ни об этом месте, ни об этом парне, ни о том, как так вышло, что его зовут так же, как и его наставника.       А ещё он очень, очень устал.       Рациональное зерно победило, и Акутагава приблизился к угасшему вихрю, едва волоча ноги. Он, совсем не изящно, плюхнулся на землю рядом. Тяжело вздохнул. — По моему, наше знакомство прошло не самым лучшим образом. Может, объяснишь, кто ты такой, и кто эти очернители, к которым ты так упорно пытался меня причислить? — Ну, смотри...       И он начал свой рассказ. О том, как при жизни был полным неудачником, закончившим жизнь суицидом — Дазай бы ему позавидовал — а после смерти — попал в сообщество таких же, как он, литераторов, которые занимаются очищением книг от нечисти. Там встретил своего кумира, Рюноске Акутагаву, и стал бороться с ним бок о бок против очернителей. Об очернителях, в свою очередь, тоже рассказал. Существа, которые создаются человеческими негативными эмоциями, и заражают великие произведения искусства. Рассказал, как великое сообщество литераторов было призвано алхимиком для борьбы с ними и стало странной, но дружной командой. Все это звучало просто невероятно, но, вспомнил, что сам живёт в мире, где является возможным создавать лезвия из одежды и превращаться в диких зверей. Не к месту его удивление.       Акутагава слышал до непозволения много знакомых имён. Среди которых его собственное мелькало стократ чаще остальных. И все — в роли прозаиков и поэтов.       Акутагава и творчество — серьезно? —... И вот, ложусь я спать, а просыпаюсь уже здесь. Эх, был бы тут Акутагава сан, он бы понял, что делать...       Забавно, но мысли Акутагавы идентичны его новому знакомому.

«Будь здесь Дазай...»

— Так тебя действительно зовут Дазай? — Конечно! Уже лет... А, черт знает сколько. Но ты, ты же просто не можешь быть настоящим Акутагавой! Ты такой... Злой, и мрачный, а Акутагава сан, он...       Тут парень осекся, и Акутагава с удивлением заметил проступивший на щеках лёгких румянец. Впрочем, наблюдению он особого значения не придал. — Следи за языком. Ты, знаешь ли, тоже не похож на Дазай сана, которого я знаю.       Акутагава задумался, стоит ли ему вообще что-то рассказывать. А потом решил: была не была. Все равно интуиция ему подсказывала, что он этого парня видит первый и последний раз в своей жизни. И понеслась. Детали своего печального детства он опустил — там нет ничего интересного, и уж точно ничего из того, что могло бы помочь им двоим прояснить картину.       Начал с того, как Осаму Дазай — исполнитель портовой мафии, а не какой-то там писатель, — буквально подобрал его с улицы, как беспризорного щенка, и обеспечил с сестрой крышей над головой, относительно стабильной жизнью — уж точно стабильнее, чем он имел раньше, — и работой. Про работу сильно не распространялся — дерётся этот Дазай, может, и недурно, но с его сопливой любовью к идиллии и высокодуховным настроем, ещё в обморок упадет, гляди. Рассказывал, как член исполкома тренировал и обучал его, был его наставником и путеводителем по жестокому миру мафии, а после — пропал. Канул в лету на долгие четыре года, прежде чем был обнаружен снова. В рядах вражеского детективного агенства. И вот он, Рюноске Акутагава, больше четырех лет из кожи вон лезет, чтобы добиться признания того единственного, чье одно только слово может превратить его в послушного слугу, а предателю до этого хоть бы хны.       По окончании монолога Акутагава увидел, что Дазай — жалкое подобие, конечно, но надо же его как то называть — задумчиво почесывает нос. — Так странно... Акутагава сан — опасный мафиозо? И Чуя туда же. И я... Выходит, мы не просто тезки. Мы с тобой из параллельных вселенных.       От того, насколько логичным звучало данное утверждение, у Акутагавы чуть не полезли на лоб глаза. — Но как это возможно?! — Так же, как возможны сверхспособности или очернители книг. Хотя ты, наверное, шокирован сильнее. Я то путешествовать по мирам привык, хоть и вымышленным.       В глазах Дазая загорелся хитрый огонек. Он ухмыльнулся. — Слушай, то, что ты рассказал мне, звучит как отличный сюжет для книги!       Он вскочил, начав мерить широкими шагами землю. — Я — опаснейший мафиозо, Осаму Дазай. Меня чтут и боятся! — он пафосно взмахнул негустой шевелюрой, — Я убиваю врагов и всех, кто неугоден мафии, — ладно, насчёт «высокой духовности» Акутагава погорячился — А сам Рюноске Акутагава гоняется за мной и моим признанием! О-хо-хо, вот это поворот!       У Акутагавы возник порыв за такие речи встать и дать ещё более наглой версии Дазая по шеям, но внезапное осознание заставило порыв угаснуть.       «И сам Рюноске Акутагава гоняется за моим признанием!»       Эта радость. Радость от мысли, что в какой-то параллельной вселенной объект твоего обожания является твоим, как ни стыдно признать, обожателем. И в этот момент к нему пришло осознание. Во вселенной, где он и многие его знакомые связали свою жизнь с литературой, ситуация происходит ровно обратная. Это Дазай считает его, Рюноске, своим кумиром. И Дазай делает все возможное, чтобы кумир признал его литературный дар. Эта мысль заставила глупую улыбку расползтись по лицу. — Так, кхм, прекращай, — он попытался придать лицу безэмоциональное выражение, — Может, лучше подумаешь о том, что это за место? — Ну, — Дазай огляделся, словно надеялся найти ответ в деревьях, пении птиц или пресловутом перекрестке, — В каком-то смысле, все происходящее тоже похоже на сюжет какой-то фантасмагории... В духе Юмэно, я бы сказал?..       Кюсаку? Страшно представить, если бы Юмэно взял в руки перо... — Если смотреть на это с точки зрения сюжета... Представим, вселенная, или божественная сущность какая, решила поместить двух людей, из двух разных миров, на перекресток без конца и начала. Окружённый обычным, на первый взгляд, лесом. Лес отменный, кстати... Надо запомнить, я мог бы использовать такую местность для... Да, да, точно, лес без конца, это подойдёт, это просто идеально... Интересно, он оценит?.. — По-моему, ты отвлекаешься. — А? — Дазай вскинул на Акутагаву отсутствующий взгляд, и тряхнул головой, — Да, ты прав, прошу прощения. Так вот. По какому признаку она будет отбирать этих людей? С одной стороны я — Осаму Дазай, писатель-неудачник, спаситель книг. И с другой — ты, Акутагава Рюноске, в своем мире опаснейший преступник. Что нас объединяет?       Дазай обрывается, а Акутагава перестает дышать. Они оба знают, что их объединяет.

      Очень глубокое чувство к альтернативной версии человека, которого они встретили здесь.

      Акутагава неловко прокашлялся. Ему показалось, что на щеках Дазая снова появился розовый оттенок. — Учитывая то, что ты рассказал мне ранее... Полагаю, ты думаешь о том же, о чем и я.       Акутагава сосредоточенно кивнул. Он неосознанно уткнулся подбородком в поджатые колени. — Ну допустим... Допустим, вселенная выбирает людей, по такому признаку. И помещает их туда, без шанса выбраться. С какой целью? Просто так? Навряд ли. Это противоречило бы всей логике такого выбора. Значит, вселенная что-то от нас хочет. Но как мы должны понять... Что ты делал вчера?       От резкости вопроса Акутагава смог лишь моргнуть. — Поясни? — К тому, что мы оказались в таком неординарном положении, что-то привело. Вероятно, наши собственные действия. Если мы сможем понять, какие — возможно, сможем узнать, как отсюда выбраться. Так что ты... — Ты первый. — О-ой, да ладно, что за ребячество?! Я, между прочим, первый спросил! — Плевать. Ты спросил, ты и отвечай.       Дазай хотел пуститься в долгий спор, но, увидев каким упрямым стало лицо Акутагавы, — он вдруг представил, до чего комично такое выражение смотрелось бы на лице настоящего — понял, что это запрёт их здесь на ещё более неопределенный промежуток времени. Он раздражённо выдохнул. — Господи, ладно, хорошо. Ничего особенного, вообще-то, не делал. В этот день были осквернены целых две книги. Мы с Хагиварой и Мусей освободили одну, как осквернилась другая. И тогда уже к нам присоединился Акутагава сан. Мы освободили «Шум прибоя» Мисимы... Да, точно, вчера мы знакомили Юкио со всеми, показывали ему все... Потом, по возвращении, я поболтал с Наоей, потом с Анго... Потом, потом.... Нет, больше я ни с кем не взаимодействовал. Тогда я пошел к себе, и... — в этот момент Дазай отвёл взгляд и нервно усмехнулся, — Кхм, я начал писать один рассказ, ничего такого, как раз для него мне лес и нужен. А потом лег спать. — И все? — Все.       И что из этого даст им верный ответ? — Теперь ты. — Тоже ничего особенного. У меня и задание то было всего одно, скука смертная. Порешить... Кхм, решить проблемы с одним отрядом... Потом Чуя сан передал мне документы, я тщательно изучил их. Да вроде, все. Ничего больше не делал. — Что, прям совсем ничего? Вчера же был день всех влюбленных, неужели у тебя нет возлюбленной?       Акутагава закатил глаза. — Идиотский праздник для идиотов. И вообще, не твое это дело, кто у меня есть, кого нет.       Дазай в капитуляционном жесте поднял руки. — Тогда чем ты занимался весь вечер?        — Что назвал, тем и занимался. — Документы и один отряд, серьезно? Вот прям с самого утра до ночи этим занимался?       Акутагава нахмурился. — Работать в мафии — это тебе не книжки писать.       Глаза Дазая гневно сверкнули. — Что ты там сказал?! Это, между прочим, тяжкий труд, и отнимает много сил и времени! И... — Дазай прервался на полуслове, — Впрочем, неважно. Все неважно. Я не вижу никакой связи в нашей рутине и тем, как мы оказались здесь.       Дазай, стоявший где-то сбоку, медленно сел на траву, обречённо повесив плечи. Акутагава колебался. Он не рассказал кое-что. И он чувствует, что как раз таки это может иметь связь с тем, как он попал сюда.       В молчании проходит минут пять. — Знаешь, — голос Дазая звучал безжизненно, — Я соврал тебе. Кое в чем. Я и правда писал. Только, совсем не рассказ. Это было...       И следующие слова на несколько секунд заставляют Акутагаву выпасть в осадок. Прежде чем он понимает истинный смысл.

«Признание»

      Он не верит своим ушам. И осознает, что именно это и было причиной их проблем все это время. Но он все ещё не улавливает сути. Не понимает, как проблему решить.       Щеки запылали огнем. — Вот как. Я тоже соврал. Я тоже делал кое-что. Я...

Писал письмо.

      Акутагава не видит чужого лица, но нутром чует, что на нём отражено такое же удивление, как и на его собственном. — Письмо... Для него, да?       Акутагава медленно кивнул. Он заметил, что Дазай встал снова, и теперь остановился напротив, смотря сверху вниз. — И дай угадаю... Ты ничего с ним не сделал, верно? Не отдал?       Акутагава неторопливо перевел взгляд вверх. Кажется, теперь до него начало доходить. — Верно. И ты, значит... — Да. Сжёг его, как закончил.       Несколько секунд тишины. Ее не смели прервать даже птицы. Дазай замельтешил перед глазами вновь. — Так, ну если чисто гипотетически, допустить, что вселенная решила... Может, наказать, за нерешительность, или может, дать нам шанс высказаться тем, кого мы... — он осекся — Весьма интересным способом, конечно, но все же. И что нам делать? В любви признаваться? — эй, ну зачем же так прямо, можно и поделикатнее, между прочим... — Ох нет, пожалуйста, увольте, это же совсем, совсем не он...       Поток недовольств прервался странным ощущением. Возникшим одновременно у обоих. Как будто, кто-то положил им что-то...       В карман.       Акутагава достал из внутреннего кармана — он побьется об заклад, что он пустовал ровно до этой секунды — лист. Конечно, он знает, что это за лист. Он узнал бы его из тысячи. Сердце Акутагавы бьётся слишком быстро, чтобы разбирать, что происходит на фоне, но резкий вскрик приводит его в чувство. В чужих руках он видит почти то же, что держит в своих собственных. Бумага выглядит потрёпанной, а края ее обуглены. — Да ладно, серьезно?! Я говорил что это похоже на сюжет книги, да? Так вот, это просто ужасный, просто отвратительный поворот событий! Что это ещё за глупости?! Как оно умудрилось материализоваться из воздуха, а?! Это же бред, бред сивой кобылы! Ну можно же было, не знаю, спрятать хотя бы где-нибудь, и заставить нас искать... Нет, у вселенной совсем, абсолютно нет фантазии!.. — Если идти по твоей логике — Акутагава решил прервать его сразу — то выходит, мы должны дать их...       Он не договаривает. Дазай и так понял. В конце концов, такая мысль появилась и у него. Они пристально смотрят друг другу в глаза, решаясь. Ни один, ни другой довольным не выглядит. Позволять видеть что-то настолько сокровенное... — Только если одновременно. Знаешь, не хочу, чтобы был какой-нибудь конфуз. — Понимаю. Давай на счёт три.       Дазай на несколько секунд прижимает окаймленное углем письмо к груди, жмурит глаза, а после, тяжело вздохнув, произносит: — Ну, все равно я больше никогда тебя не увижу.       Когда в безмятежности леса раздается громкое «три», парни быстро, чуть ли не вырывая друг у друга из рук, обмениваются.       Пока Акутагава читает, ему кажется, что он задохнётся воздухом. Не зря красноволосый вихрь называет себя писателем. Да сам он столько слов и за всю свою жизнь не соберёт. Акутагава невольно думает о том, как же повезло его альтернативной версии.       Дазай, в свою очередь, читать закончил давно. Он сидит и думает, что ещё никогда так сильно не осознавал свою ничтожность, как в этот самый момент. Он расписал чуть ли не целый роман, но не смог вложить в сотни слов и одной десятой того, что он чувствует. Акутагаве Рюноске хватило нескольких строк, чтобы пронзить его сердце. Даже не имея ничего общего с профессией литератора, он в очередной раз превзошел все его ожидания.       Ему никогда не достичь его уровня.       Когда Акутагава приближается к концу, он забывает, что делает это, вообще-то, только для того, чтобы выбраться отсюда. Он слишком погружен в невероятное чтиво. И все, что намекает ему на скорое окончание этого путешествия — лёгкая сонливость. Почему-то кажется, что со сном придет и выход.       Когда он, наконец, отрывает взгляд от потрепанного листа бумаги, то натыкается на очень очень странное выражение лица. В нем смешались грусть и восхищение, и он искренне недоумевает, что могло вызвать такие эмоции. — Знаешь... — Я никогда не читал ничего прекраснее.       Что? Это у него что, тоже очень дурацкая тенденция, шутить в самый неподходящий момент? — Не шути так. — Я не шучу. Прости, я, может, очень резко это сказал. Ты должен отдать это ему.       Акутагаве захотелось рассмеяться горьким смехом. — Зачем? Он поднимет меня на смех. В лучшем случае, просто проигнорирует.       Дазай хмурится, и подползает к нему прямо по траве. — И что? Пусть поднимет. Пусть игнорирует. Но он будет знать. Разве это не самое главное?       Акутагава задумался. Он не был согласен, но то, с какой уверенностью эта яркая, творческая версия Дазая убеждает его в своей правоте, вынуждает его колебаться.       Возможно, он подумает над этим. Но для начала, ему надо выбраться отсюда. — Не знаю, чего ты увидел прекрасного в моем письме, но вот почему ты сжёг свое — я не понимаю.       Дазай мрачно усмехнулся. — Да потому что бездарность это, а не послание. Такое жалкое, пустое... — Хватит, — сонливое состояние усилилось, и только этой полудремой Акутагава может объяснить то, что схватил парня напротив за ворот, слегка встряхнув, — Я, может, и не разбираюсь в писательстве и во всей этой дребедени. Но если моя другая версия хоть что-то в литературе понимает — он должен повесить это письмо вместо картины. Оно превосходно. И ты просто обязан отдать его.       Акутагава, пожалуй, за всю свою жизнь не говорил никому таких вещей. Ему немного неловко, но он чувствует, что это стоило того. Появившаяся в чужих глазах радость прямое тому подтверждение. — Ну... Если так считает хотя бы альтернативная версия Акутагавы сана, возможно...       Последние слова сливаются для Акутагавы в один невнятный бубнеж, потому что голова, внезапно уткнувшаяся в его плечо, заглушила звук высокого голоса. Акутагава слишком неожиданно ощущает тепло чужого тела, прижатого к его собственному, и недоумевает, что делать. Он не помнит, когда в последний раз обнимался с кем-либо. Он сомневается, что когда-либо делал это. Он совершенно точно знает только то, что в жизни не испытывал ничего интимнее.       Он и сам не заметил, в какой момент его руки обхватили чужую спину, пока собственную шею и плечи стискивали в объятиях.       Ощущение абсолютного умиротворения было последним, что он запомнил.       И первым, что он вспомнил, открыв глаза.       Оглядевшись и убедившись, что за окном раннее утро, Акутагава взглянул на календарь.

      Четырнадцатое февраля.

      Кажется, он понял, чего хотела вселенная. Дать возможность переосмыслить некоторые вещи и принять верное решение.

«Что ж, вселенная, я тебя услышал»

      Идиотский праздник для идиотов, да?