Сильные и слабые

      В 1934 году Герман решил взяться за ум. Ему исполнилось девятнадцать лет, но он не научился ничему, только разделывать мясо для герра Мельсбаха, да и то лишь филе без костей. Едва увидев позвоночник, или ребро, или какую-либо другую кость, его мутило, и становилось так жалко скот, что он больше не мог сделать ни одного надреза. Герр Мельсбах стал смотреть на него с лёгкой насмешкой и будто нехотя выдавал деньги. Тогда-то Герман понял, что должен поступить в училище.       Утром на улицах Митте не раздавалось лишнего звука: мужчины в выглаженных мундирах спешили на работу, женщины шли закупаться хлебом, чтобы встретить их за ужином, мальчишки в коричневых рубахах раздавали газеты с портретами Гитлера, скандируя лозунги. Всё казалось образцовым и очень-очень показательным. Однако Герман знал, каким был Берлин на самом деле. Ночью город сверкал разноцветными огнями, и по улицам, даже если двери клубов и кабаре были плотно закрыты, растекались звуки джаза. Герман не любил музыку, а она его, но всё это скорее усилило, чем ослабило страсть, которую он питал к ночной жизни.       Однажды в начале весны Герман с Ваттелем вошли в клуб «Танцпаласт» — последний из бастионов старого мира — неонового Вавилона, притягивающего тех, кто мечтал забыться. Внутри всё напоминало о золотых двадцатых: зеркальные колонны, тяжёлые бархатные портьеры, люстры с длинными подвесками; но продавали лишь то, что заказывала партия, и здесь невозможно было напиться.       Едва они вошли, Герман одёрнул рукава плаща. Один из них лопнул по шву ещё осенью, но он так и не нашёл времени — или лишних марок — на починку. Герман привык тратить деньги только на самое важное, но в клубах его всегда накрывало неловкое чувство, уж очень похожее на стыд: среди дорого одетых завсегдатаев его потрёпанный вид выдавал слишком многое. Ваттель, напротив, был безупречно одет: в модный светлый костюм с жилетом, на ногах блестели начищенные сапоги. Он вёл себя так, будто этот вечер принадлежал ему, и, впрочем, так оно и было — Ваттель умел жить, даже на копейки.       В углу зала пианист с перевязанным левым глазом играл затяжной фокстрот, но дама на сцене исполняла совсем другую песню: Ich bin von Kopf bis Fuß auf Liebe eingestellt — шлягер, который давно стал прощальной песней умирающей эпохи.       Они увалились за стол у сцены. Ваттель хлопнул Германа по плечу, рассмеявшись:       — Ну же, Герман, расслабься, — и подозвал официанта. — Виски, две штуки. И пусть этот кривоносый не жалеет льда!       Официант улыбчиво кивнул и тут же поднёс бокалы. Герман сделал глоток, поёжившись — разбавили.       — Здесь люди ещё живые, — продолжил Ваттель, запрокинув голову. — Ты выходишь на улицу — и там маршируют какие-то придурки, все с одинаковыми лицами, все несут одну и ту же околесицу. А тут…       Он обвёл руками зал, и Герман невольно засмотрелся. Действительно, люди здесь становились другими — более вежливыми и культурными, ритм жизни — иным, более размеренным и плавным. За одним столиком офицер пил с газетчиком, ещё недавно обвинявшим армию в заговоре, и в то же время рабочие с грязными руками смеялись вместе с банкирами. Здесь можно было услышать споры, в которых ещё не боялись открыто высказывать свои мысли. Но разве это — выход?       Герман приложился к стакану. Обычно со второго глотка отпускало, но сегодня не помогло. Ваттель тем временем уже ворковал с девушками из варьете. Одна из них — черноволосая, пышногрудая, с меховым боа — обернулась и лениво провела кончиками пальцев по рукаву плаща.       — Офицер? — томно спросила она.       — Юнкер, — поправил Герман. — Будущий.       Она рассмеялась.       — Так значит, ещё учишься быть мужчиной? А твой друг?       — Для тебя я буду кем угодно, — сказал Ваттель и заиграл бровями.       Герману стало неприятно, но он натянул улыбку и глотнул виски. Он не умел флиртовать, да и не считал нужным. Зеркала вдоль стен отражали размытые силуэты танцующих пар, и вдруг среди всех этих лиц он увидел себя по-другому — случайным гостем в этом мире. Он снова вспомнил об отце — честном гордом человеке, чьи фотографии стояли в комнате. Всегда одетый в мундир кайзеровской армии — с мамой ли, с сослуживцами, с герром Мельсбахом, — он точно знал, зачем живёт. Карстен Бринкерхоф точно не стал бы пить разбавленный виски среди танцовщиц.       Герман отставил бокал в сторону.       — Эй, чем заняты? — внезапно раздался голос рядом.       Он повернул голову. К столику подошли двое мужчин — оба в коричневых рубашках с петлицами штурмовиков. От них ещё пахло улицей.       — Я же говорил, — продолжил один из них, высокий и жилистый, — эти придурки скоро будут танцевать на поводке. Что зырите, не радует новый порядок? Предпочитаете сидеть здесь, с проститутками?       Ваттель схватил Германа за локоть, шепнув:       — Не ведись.       Но в Германе уже вскипела кровь. Он вырос на улице, где слово всегда стоило меньше, чем кулак, и он давно научился действовать первым. Герман резко поднялся, толкнув стол так, что бокалы опрокинулись.       — Прекратите! — воскликнула девица, но было уже поздно.       Герман врезал первому штурмовику прямо в скулу. Удар вышел звонким и хлёстким. Второй тут же ринулся на него, но Герман увернулся и заехал локтем ему в живот. В зале поднялась суматоха.       — Твою мать, Герман! — выругался Ваттель, вытаскивая его за воротник в коридор. — Нам же башку снесут!       Они скрылись за шторкой, но Герман всё никак не мог унять руки: они дрожали, особенно правая, и везде была кровь. Он попытался вытереть кулак о брюки, но лишь смазал кровь в длиннющий развод. Осознание пришло постепенно.       — Ты хоть понимаешь, что творишь? — спросил Ваттель. — Эти ублюдки правят страной!       — Вот именно, — ответил Герман.       Перед глазами снова возник отец. Герман твёрдо решил: он больше не будет вот так прожигать жизнь и прятаться в ночных клубах. Карстен Бринкерхоф не позволил бы себе даже улыбнуться, пока Германия меняется.       Он молча шагнул к выходу.       — Ага, теперь уходишь… — растеряно протянул Ваттель. — Куда ты?       — К Мельсбахам, — бросил Герман через плечо. — Обрадую.       На первый этап отбора в Берлинское военное училище получилось попасть только в мае. Наблюдая за десятками новобранцев, сжимающих кулаки, стирающих нервный пот, не знающих, к кому прибиться, Герман быстро успокоился. Стало быть, они все равны и не стоит ждать подвоха.       Сперва новобранцев подвели к полосе препятствий: их ждал ров с водой, стена высотой два метра, подземный лаз, верёвочный мост и стометровка. Надев серо-зелёную гимнастёрку с номером, Герман встал к старту вместе с третьей двадцаткой.       Голос скомандовал:       — Готовьсь!       Герман приложил руку к груди, пытаясь унять сердце.       — Марш!       Он рванул с места. Прыжок — первый ров. От ледяной воды мышцы враз одеревенели, но думать было некогда, и в следующее мгновение Герман уже карабкался вверх по склону, держась за камни. Резкий рывок вверх, и он понёсся к деревянной стене. Два метра. Подпрыгнуть, ухватиться руками, подтянуться. Сзади раздался глухой удар — кто-то упал, не сумев взобраться.       Некогда! — Герман уже почувствовал подошвами сапог землю и помчался дальше.       Лаз — узкий, земля постоянно норовила попасть в рот. Веревочный мост — шаткий на вид. Герман помедлил, чтобы смахнуть пот с лица, и шагнул вперёд. Доски прогнулись под ногами, ветер закачал конструкцию; одно неверное движение, и он снова упадёт в грязь. Собравшись, Герман медленно, глядя на носы ботинок, двинулся дальше. Берег! Теперь — стометровка. Винтовка била по спине, тяжёлые стоптанные сапоги ударялись о землю. Шаг, ещё один. Последний!       Герман пересёк линию финиша и согнулся пополам, пытаясь отдышаться.       Инструктор подошёл к нему и радостно похлопал по спине.       — Фамилия.       — Бринкерхоф, герр инструктор.       — Лучший результат!       Дальше их повели на равнину за училищем. Новобранцы двигались в шеренге по одному человеку, каждый со своей винтовкой Gewehr 98. Мишенями выступали фигуры, нарисованные на фанерных щитах.       — Вам даётся, — прокричал инструктор, — десять выстрелов. Дистанция — двести метров!       Сперва — из положения лёжа. Герман опустился на землю у сапога инструктора, прижав винтовку к плечу. Глубоко вздохнув, он прицелился, выстрелил. Мишень дёрнулась. Герман не слышал звука, почувствовал только удар в плечо. Ещё один патрон, и мишень снова дёрнулась. Дальше он стрелял сидя, «с колена» и стоя. Когда Герман поднял глаза, увидел восторг на лице инструктора, и просиял сам.       — Отлично, Бринкерхоф! — похвалил он. — Запишись, и марш домой. Двадцатого — на теорию.       Вечер перед экзаменом Герман провёл вместе с Ваттелем за бутылкой пива. Они сидели на набережной, как в детстве, и кидали камешки в Шпрее. Внутри у Германа всё ликовало и пело, пронзительно и оглушительно громко. Пусть даже пришлось снова втянуть Ваттеля в драку, он как никогда прежде чувствовал, что идёт впереди истинных чувств.       — Ты хоть понимаешь, что будет, если эти штурмовики донесут на тебя? — протянул Ваттель, подбрасывая камешек. Тот взлетел и с глухим всплеском ушёл под воду. — Плакала твоя армия.       Герман только пожал плечами.       — Ничего мне не будет. Они ведь тоже нарушают правила.       — Ну а если тебя отчислят, не успев взять?       — Тогда, наверное, стану цирковым акробатом, — как можно серьёзнее ответил Герман. — Или артистом варьете.       — Дурак ты, — пробормотал Ваттель, однако Герману показалось, что в голосе появилось что-то, похожее на восхищение. — Но юбка тебе пошла бы. Определённо! Фрау Бринкерхоф, позвольте пригласить вас на танец, «ви-ви», «силь ву пле».       Герман ударил его в бок. Сейчас о будущем, даже самом неотдалённом, думать не хотелось. Он просто наслаждался ночной прохладой, светом фонарей и тем, что рядом был Ваттель — единственный и верный друг. Пожалуй, только Ваттель всегда старался понимать его, даже если их взгляды существенно расходились.       Герман вернулся домой после полуночи, но никто не заметил, разве что из комнаты Кунца послышалось шуршание страниц. Утром в ванной они загадочно переглянулись. Кунц чистил зубы перед зеркалом, и когда Герман попытался напустить на себя серьёзный вид, рассмеялся во весь рот, полный зубного порошка.       — Побитый как дворовый щенок!       — Ничуть, — ответил Герман и, не стесняясь, повертел перед глазами ладонью со сбитыми костяшками. — А, это? Было, ты что, забыл? После сдачи физической подготовки.       — Врунишка.       — А ты попробуй залезть по отвесной стене и не ободрать руки.       — Опять подрался! Когда папа…       Герман поймал его за бока. Кунц согнулся пополам, прыснув, и они начали шутливо хватать друг друга, пока Кунц не поднял над головой его зубную щётку. Герман упёрся лбом в плечо, — тринадцать лет, а уже выше! — мысленно отмечая, что новоявленному юнкеру не пристало вестись на провокации. Юнкеру не пристало драться вообще, но он не мог сдержаться, когда люди говорили неправду.       Фрау Мельсбах вошла в двери, когда они уже разошлись не на шутку.       — Мальчишки… — озабоченно сказала она, вытирая рукавом порошок в волосах Кунца. — Всё же остынет.       На выходе из ванной Герман умудрился дать ему подзатыльник, сказав:       — Зачем огорчаешь мать?       Кунц хлопнул его по плечу в той же шутливой манере, но между бровей залегла морщинка.       — Не делай такой страшный голос. Ты становишься в точности как папа.       — Разве это плохо? — удивился Герман, на что Кунц пожал плечами.       — Герман, скажи… А ты правда хочешь идти в училище?       — Конечно. Не говори глупости, пошли.       Завтрак в семье фон Мельсбах всегда проходил торжественно. До позднего вечера герр Мельсбах разбирался с делами в мясных лавках, и лишь в этот единственный час он принадлежал семье. Фрау Мельсбах выставляла на стол всё, что было: кофейник из никелированного металла, белый сахар, белый хлеб и даже тарелки с толстыми ломтями колбасы — непозволительная роскошь для Германии, только что оправившейся от голода.       Герман и Кунц сели за дубовый стол, привычно устланный скатертью с вышитой вручную монограммой «Л. М». Фрау Мельсбах разлила манку со взбитыми яйцами по тарелкам. Герман не поднимал головы, пока не съел все до последней ложки, и справился так быстро, что герр Мельсбах не успел отложить газету. Он сидел во главе стола — широкоплечий, с пышными усами, в костюме и при галстуке, как настоящий барон, и мычал песню под нос. Он редко пребывал в хорошем настроении, и Германа разобрала гордость — стало быть, всё из-за него.       — Бломберг говорит, что солдаты снова в почёте, — сказал герр Мельсбах, не отрывая взгляд от статьи. — Офицеры будут получать хорошие звания, уважение.       — Так и есть, герр Мельсбах.       — Ты же хотел пойти на завод, — вставил слово Кунц. Хоть голос его уже сломался, всё ещё по-детски дрожал, когда он нервничал. — Собирать «Опель».       — На завод, — рассмеялся герр Мельсбах. — Послушай себя со стороны, Конрад, и пристыдись. Дело мужчины — защищать свою родину, даже если она по голову в дерьме. Будете маршировать в новых мундирах, с этим… молниями на воротнике.       — Герр Мельсбах, это не штурмовики, — осторожно поправил Герман. — Эта армия. Рейхсвер.       — Просто ты всегда хотел… — продолжил Кунц.       Герр Мельсбах свернул газету в трубку и ударил о край стола.       — Я знаю, кто напел тебе всё это. Кто вбил в твою башку этот бред. Этот рыжий фанатик, который каждый раз, когда приходит сюда, несёт свою чушь о выборе! Выбора у тебя нет, Конрад, ты продолжишь жить так, как я, как мой отец, как мой дед. Слышать не могу его мерзкий голос, когда он жрёт наш хлеб и размахивает руками, будто он лично строил этот их «Тысячелетний Рейх» на нашей кухне.       Кунц раскраснелся. Фрау Мельсбах опустила нож для масла на фарфоровое блюдце. Его край задел чашку, и тонкий звук разрезал воздух. Она долго смотрела на мужа, прежде чем заговорить:       — Герхардт, принеси говяжье вымя. Я приготовлю тебе шницель.       — Молчи! — рявкнул герр Мельсбах так, что Герман вжался в стул. — Твой братец сидел в поместье и строчил доносы, когда я вкалывал. Если он ещё раз сунется сюда и начнёт проповедовать свою ахинею, я вышвырну его взашей. Конрад — мой сын, не его. И я не позволю, чтобы он превратил его в ещё одного безмозглого Франке!       Герман взглянул на часы, громко обозначив:       — Уже пора, — и протянул герру Мельсбаху руку. — Спасибо, герр Мельсбах, очень вкусно.       После он поцеловал фрау Мельсбах и взглядом указал Кунцу на дверь, чтобы тот уходил из дома, и поскорее. Кунц кивнул, но по нахмуренным бровям стало ясно, что он сделает так, как сам посчитает нужным.       Герман шёл в училище, с тоской размышляя, почему герр Мельсбах никому не говорит ласковых слов. Все проблемы забылись, едва он увидел четырёхэтажный комплекс, построенный ещё при кайзере Вильгельме. Красный кирпич фасада потемнел от времени, массивные арки окон были украшены лепниной в виде прусских орлов. Над входом, прямо под фронтоном, висел символ нового порядка — орёл с распростёртыми крыльями, державший в когтях венок. Внутри венка — свастика. Он невольно распрямил плечи, подумав: «Всё это для тебя, отец». Прав был герр Мельсбах, сказав, что он сопьётся или попадёт в тюрьму, если не возьмётся за ум, значит, он прав, называя Франке глупым фанатиком, фрау Мельсбах — просто глупой, а Кунца — неблагодарным? «Разве это…» — начал размышлять Герман, но осёкся: некогда!       Аудитория казалась тесной из-за дубовых панелей на стенах и железных шкафов с книгами, подпиравших столы для курсантов. Их выстроили в очередь — стояло полсотни, не меньше! Герман то и дело расслаблял галстук, пока тот не повис на шее удавкой. Было волнительно думать, как это произойдёт на самом деле, но это не был страх. Герман знал, что наконец-то поступает правильно.       Он дошёл до кафедры только за пятнадцать минут. За экзаменом следили двое офицеров — седой гауптман в очках, державший ведомость, и майор в безукоризненно выглаженном кителе рейхсвера. Герман невольно засмотрелся: такой же будет носить и он.       Он взял в руки экзаменационный лист и сел за последний стол, как в школе. «Первые вопросы — легко», — обрадовался Герман, быстро записывая ответы. «Сколько дивизий было у Германии во время Великой войны? Какие принципы заложены в основу доктрины Блицкрига?» Он знал это, помнил рассказы герра Мельсбаха, прошедшего через Верден, и все подаренные книги, которые читал ночами.       Однако пробежавшись взглядом по следующему вопросу, Герман опешил: «Каковы нормы потребления топлива для бронетехники PzKpfw I?» Во рту пересохло. Герман оглянулся по сторонам — другие юноши писали, не поднимая головы, перья живо царапали бумагу и, стало быть, не знал только он.       Времени оставалось всё меньше. Герман попытался ответить на следующий вопрос: «Какие изменения в системе снабжения были внесены в 1932 году?», но ещё пять минут без толку крутил перо между пальцами. Он не знал ответа и боялся начинать. В конце концов Герман разозлился на себя: «Начни, идиот! Это время, когда рейхсфер ещё действовал в рамках ограничений Версальского договора, но уже готовился к экспансии…» Он вспомнил старую книгу, где рассказывалось, как штабисты экспериментировали с разными методами снабжения на учениях, и попытался написать эссе, но перо всё время норовило выскочить из пальцев, а когда становилось послушным, ставило кляксы. Герман провёл ладонями по брюкам, стирая пот. Нет, закончить эссе он точно не успеет. Герман перечеркнул ответ и начал сначала: «Хотя в 1932 году моторизация армии ещё не была приоритетом, именно в этот период началась активная работа по переходу от конной тяги к моторизованным колоннам снабжения. Были проведены учения, где тестировалась возможность снабжения механизированных частей грузовиками. Это был первый шаг к созданию более манёвренной системы доставки припасов…»       Герман почувствовал спиной дуновение сквозняка, а потом услышал, как хлопнула дверь в аудиторию. Кто-то прошёл от окна до места, где сидел он, недолго задерживаясь рядом с каждым юношей. За спиной Германа он помедлил. Вдруг он заговорил — голос был негромким, но твёрдым:       — Что мы знаем о топливе?       Герман напрягся.       — Расход зависит от веса, от двигателя…       — Хорошо. Какова скорость PzKpfw I?       — Я не знаю.       — Средняя скорость стандартного двигателя?       — Двадцать километров в час?.. — мысленно прикинул Герман.       — Пусть так. Тогда сколько топлива он сожжёт за сто тысяч метров? Не надо запоминать цифры, нужно уметь их выводить.       Ответ всплыл сам собой. Герман быстро записал его на экзаменационном листе, но незнакомец не дал понять, прав ли он, двинувшись к следующему ряду. На мгновение Герман поднял голову и выхватил взглядом погоны гауптмана.       Изредка гауптан останавливался, чтобы дать пояснения юношам. В конце концов он подошёл к майору, они перекинулись парой фраз. Герман поразился тому, что майор, суровый на вид, с каменным лицом и даже каменными глазами, обращается к нему по-отечески. Возвращаясь назад, гауптман снова взглянул на него. Гладко выбритый, седеющие виски, на груди — железный крест. На этот раз он остановился перед столом и посмотрел в упор, будто вспомнил что-то очень неприятное, и было такое чувство, что он видит Германа не как обычно, а словно бы каким-то уродливым.       Гауптман опустил взгляд в лист. Брови его взметнулись вверх.       — Лишние нули. Позор. Выпишем рекомендации для освоения школьного курса, — и вышел из аудитории.       Герман почувствовал, что покраснел до неприличия. Он попытался исправить ответ, но никак не мог вспомнить, сколько метров в километре. Прав был Ваттель, когда советовал ему учить не стихи, а математику!       Через минуту раздался голос:       — Сдаём листы!       Герман протянул ответы седому гауптману и быстро вышел из зала, стараясь держать спину ровно. Как-никак, в двух вопросах он был точно уверен, и он просто не мог не поступить, блестяще сдав стрельбу и физическую подготовку.       Через полчаса их вызвали по очереди. Курсант за курсантом входили в кабинет рядом с парадным залом, скрытый от глаз за дубовой дверью с латунной ручкой. Там сидела экзаменационная комиссия, и Герман, стараясь не думать о своей участи, отошёл к картам в конце коридора. Две из них были испещрены цветными чернилами. В голове возникли образы, как твёрдая офицерская рука отмечает ошибки кайзеровской армии, допущенные в Великой войне, и по спине пробежал холодок.       Герман вошёл последним. В центре стола сидел знакомый майор, рядом с ним — ещё пятеро старших офицеров. Увидев его, майор прищурился и взял в руки экзаменационный лист, казавшийся черновиком от исправлений и подтёков.       — Герр Бринкерхоф, вы ведь понимаете, что ваш тактический анализ оставляет желать лучшего? — спросил он.       — Так точно, герр майор, — ответил Герман ровным голосом.       — И всё же… — майор неспешно заскользил пальцем по строкам. — У вас есть «офицерское предчувствие». Вы ошибаетесь в расчетах, но ваши решения любопытны. Посмотрим, что будет с вами через семестр. И подтяните школьные знания, ради всего святого.       Герман отдал честь, с трудом сдержавшись, чтобы не улыбнуться. На выходе из корпуса он снова увидел гауптмана — тот стоял у одноэтажной казармы и курил. Фуражка отбрасывала на лицо тень, делая его образ чрезвычайно далёким. Он словно бы постоянно пребывал в меланхолии, и ему ни до чего не было дела. Герману вдруг стало стыдно — гауптман был образованным человеком и, скорее всего, преподавал. Как же теперь смотреть ему в глаза?       К вечеру он получил форму. Она была аккуратно упакована в бумагу, пахла шерстью и крахмалом. В одно мгновение Герман домчался до дома фон Мельсбахов и, закрывшись в комнате, развернул китель. Пуговицы из окисленного металла торжественно сверкали при свете керосиновой лампы, на воротнике красовались белые нашивки, чистые, с аккуратно нанесёнными ранговыми знаками юнкера. Брюки — узкие в бедрах, но достаточно свободные в голени, чтобы удобно заправлять их в сапоги. Они сидели на Германе так, будто были сшиты на заказ! Дрожащими руками он поднял ремень: толстая кожа с тяжёлой латунной пряжкой, на которой выделялась выгравированная надпись «С нами бог». Рядом лежала полевая фуражка с обновлённой кокардой. Герман провёл пальцами по козырьку, словно утверждая за собой право называться офицером. А особенно ему понравились сапоги — высокие, плотно обхватывающие щиколотки. Они были новыми и даже пахли воском.       Герман подошёл к зеркалу в гостиной и наконец увидел себя: не сироту из детского дома, не юношу, живущего на птичьих правах у фон Мельсбахов, а продолжение отца. Будет ли Мориц Франке теперь упрекать его?       Пригладив воротник, он заметил тень на лестнице.       — Когда уезжаешь? — спросил Кунц.       — В конце недели, — Герман подошёл к нему и крепко обнял. — Куда хочешь сходить? Я угощаю!       — В Luftkuss? — скромно предложил Кунц.       — В Luftkuss. Уговорю фрау Штосс налить тебе пива, — согласился Герман и вдруг заметил, что Кунц старается не поворачиваться правым боком. — Что ты прячешь?       — Ничего, — сказал Кунц упрямо.       Герман схватил его за руку, быть может, слишком резко, и Кунц болезненно поморщился. Герман никак не ожидал увидеть большой синяк на предплечье и смутился. Спрашивать, что ответила фрау Мельсбах, было бы жестоко, и Герман просто усадил его рядом на диван.       — По правде говоря, ты напросился, — признался он.       — Я знаю, — шепнул Кунц, не поднимая головы. — Когда ты уйдёшь, папа всё равно будет говорить о тебе. Я не буду таким, как ты, хотя бы потому, что я — это я!..       Он быстро смахнул слезу и отвернулся. Герману стало неуютно, но в этот момент и правда хотелось верить, что герр Мельсбах погорячился. Он никогда не считал нужным объяснять, почему поступил так, а не иначе, но по выходным всегда целовал Кунца в макушку.       Герман притянул Кунца ближе, заверив:       — В любом случае, ты всегда можешь положиться на меня. Даже если я в этот момент буду далеко и одет в форму.       Кунц кивнул, но промолчал.       Чтобы хоть как-то его порадовать, утром Герман сходил в канцелярскую лавку на Вилмерсдорфер Штрассе. На деревянных полках, заставленных пресс-папье, сургучом и коробками с россыпью перьевых наконечников, он высмотрел футляр с тонкими французскими перьями. Золотистые, с гравировкой на основании, они были созданы для стихов и рассказов.       — И эти чернила. Красные.       Продавец изумлённо вскинул брови.       — Красные чернила привозят из Женевы, уважаемый. Это дорогая вещь.       Герман знал это, ведь раньше видел их в рабочем кабинете Морица Франке. Чернила ложились на бумагу ровно, и только если провести пальцем по строчке, чувствовался шероховатый след — знак дорого состава с натуральным кадмием.       — Я знаю, поэтому и прошу только эти чернила, — ответил Герман.       Улыбнувшись, продавец аккуратно упаковал перья в коробку из чёрного дерева с бархатной подкладкой, а чернильницу — в тонкую вощёную бумагу. Вернувшись в дом, Герман спрятал подарок в шкаф, к маминым украшениям.       Было сложно не проговориться, особенно рядом с Ваттелем, который выводил Кунца на откровения за стаканом пива. В один день Кунц признался, что любит стихи и, вообще-то, хочет стать поэтом, а армию он презирает. Хоть Герман считал это занятие глупым, решил не возражать. Его мнение — сущая чепуха, если глаза Кунца радостно заблестят, увидев подарок. Что будет с Германией, не скажет даже бог, да и Герман был уверен, что Кунцу вскоре наскучит праздная жизнь. В нём неразбавленная прусская кровь, и даже если он мечтает о поэзии, даже если его руки привыкнут держать перо, разве можно уклониться от собственной сущности?       В день отъезда Герман вручил Кунцу подарок. Когда он развернул бумагу и осторожно провёл пальцами по чернильнице, глаза его и правда заблестели. Нет, не от радости обладания дорогой вещью, а от чего-то более глубинного.       — Как у дяди, — сказал Кунц тихо.       — Ими пишут важные люди, — отшутился Герман. — Теперь ты важный человек, Кунц.       Кунц обнял его, чуть согнувшись, и Герман почувствовал под рукой костлявую спину. Фрау Мельсбах вынесла из кухни свёрток со шницелями и крепко поцеловала Германа в щеку.       — Фрау Мельсбах, я же не навсегда, — заулыбался Герман, убрав свёрток в ранец. — Чтобы за неделю Кунц набрал два килограмма! Приеду — проверю.       Фрау Мельсбах просияла, — но лишь на долю секунды. У двери герр Мельсбах ещё раз оглядел его с ног до головы.       — Ты, и в форме рейхсвера, — проронил он задумчиво и достал из кармана свёрток. — Отец гордился бы тобой. Надень его часы.       Герман радостно застегнул их на левой руке и посмотрел на циферблат. Как и в детстве, на него смотрела надпись, выгравированная строгими готическими буквами: «Порядок и дисциплина». Наконец достоин не только снисхождения, но и признания, не только утомительного труда, но и гордости.       Глаза герра Мельсбаха заблестели. Герман пожал протянутую ладонь, чувствуя тепло. И всё же, набравшись смелости, он сказал:       — Герр Мельсбах, разрешите обратиться? Мне кажется, вы стали слишком жестоким с Кунцем.       Тот удивлённо приподнял брови и схватил Германа за ворот кителя, словно бы хотел напомнить о своём праве на такую жестокость.       — Слишком, говоришь? Если мальчик хочет выжить, он должен стать сильным. Жизнь не даёт поблажек. Война не даёт поблажек.       — Война давно закончилась, — поправил его Герман.       — Войны не закончатся никогда, — гаркнул герр Мельсбах, но вовремя сдержался, — и сила приходит через боль, кровь, ночь, проведённую на холоде без ужина. Вот тогда мальчик становится мужчиной.       Неожиданно Герман понял — в поступках герра Мельсбаха нет злобы. Жестокость — да, холодная, выверенная жестокость, но никак не злоба.       — Он же весь в мать, — вдруг пробормотал герр Мельсбах, убрав руки в карманы. — Тот же Франке — помешался на войне, сбрендил. Он не понимал, что это такое. Тепличный мальчишка! Так же он не понимает, кому служит теперь. Я видел их «новый мир» еще в двадцатые. Вонючие пивные, драки с коммунистами. Раньше кайзер стоял во главе державы, армия была армией, а не сборищем фанатиков с бумажными орлами на рукавах. Люди знали своё место, но при этом оставались людьми. Был порядок, была честь. У каждого сословия — свой долг. А сейчас что?       Герман снова подумал о тех, кто пал в Вердене — десятках тысяч белых крестов. Может, если бы их отцы были такими, как герр Мельсбах, они бы выжили?       — И всё же, — сказал Герман твёрдо, — если сын начнёт вас бояться, а не уважать, вы не сделаете его сильным.       Герр Мельсбах помолчал немного, а затем кивнул на дверь.       — Иди уже, Герман. Служи Германии, и будь с богом.       Герман задержался на секунду, прежде чем выйти, но герр Мельсбах больше не проронил ни слова. На улице пахло дождём. В сером свете фонаря блестела мокрая мостовая, над крышами клубился утренний туман. Герман остановился на пороге, слушая, как на окраине Вильмерсдорфа бьют башенные часы. Пять утра.       «Быть сильным», — думал он, двинувшись на трамвайную остановку. А что, если быть сильным — это вовсе не о жестокости, не о способности держать удар и смело стоять под выстрелами? Это значит ошибаться, проигрывать, говорить то, что другие сочли бы нелепым, но никак не прятаться за бронёй равнодушия. Пожалуй, именно в этом Герман видел свою силу: оставаться самим собой.