Сильные и слабые

      Герман давно представлял, как это будет, наверное, ещё с тех самых пор, как герр Мельсбах впервые рассказал о Вердене, и пытался запомнить всё, что видит.       В центре плаца возвышалась небольшая трибуна, за ней развевались флаги: кайзеровский орел, чуть выцветший и скромно притаившийся за алым полотном с чёрной свастикой посередине. На фоне флага новой Германии офицерские мундиры словно бы светились изнутри. Преподаватели, ротные командиры, члены администрации стояли чуть в стороне, наблюдая, как выстраиваются ряды, и разговаривали вполголоса. Герман увлеченно рассматривал железные кресты, кресты ранений, серебристые кокарды на кителях, отмечая, что достоинство было не только во взглядах, но даже в блеске пуговиц, и наконец понял, что подразумевал герр Мельсбах под офицерской честью.       Затем он заметил на фасаде училища новую доску — «Кровь и честь», написанную чёрными готическими буквами, под ней — слова о новом солдате, который должен стать «железом Рейха», и не смог вспомнить, была ли она здесь неделю назад. Казалось, когда он сдавал экзамены, на фасаде висел маленький, почти стёршийся прусский орёл, но Герман решил не думать об этом.       — Смотреть вперёд! — рявкнул Вебер, и Герман невольно подтянулся.       Сузив глаза, Вебер прошёл мимо и продолжил проверять внешний вид юнкеров. В ту же минуту Герман услышал, как он отчитывает мальчишку за недостаточно отполированную пряжку ремня, но что означало «недостаточно»?.. В уставе про это не говорилось ни слова! Глаза Вебера светились особенной жестокостью, которая приходит к тем, кто слишком жаждет власти, но никогда не был рождён для неё. Герман мечтал видеть командира взвода другим, по крайней мере честным, но был уверен, что со всеми можно поладить, если всё делать правильно.       — Подбородки выше! — проорал Вебер. — Здесь вам не институт королевы Ядвиги. Я сделаю из вас солдатов фюрера!       Зазвучали трубы, и плац на мгновение притих.       — Равнение на середину! — скомандовал Вебер, остановившись справа от строя.       Барабанщик отбил ритм. Офицеры сдвинулись в сторону трибуны, и Герман увидел на столе писаря толстую книгу регистрации, обтянутую серым брезентом, и радостно подметил — его фамилия уже там.       На трибуну, чуть прихрамывая, поднялся генерал-лейтенант фон Раух. На груди его блестел железный крест первой степени, и голос — суровый, победоносный, — только укрепил уверенность в том, что этот человек достоин управлять училищем.       — Курсанты! Вы стоите на земле, где прежде маршировали солдаты кайзера. Здесь звучали шаги тех, кто сражался под Лангемарком, под Верденом, под Соммой. Тогда мы потерпели поражение, но не потеряли силу духа. Германия воскресла, и вы — её новое дыхание.       Он указал на флаг.       — Отныне вы присягаете не конституции и не парламенту. Вы присягаете нашему фюреру Адольфу Гитлеру. Верность ему — верность Германии. Преданность ему — долг солдата нового Рейха. Пусть ваша честь будет чиста, а слабость и сомнение покинут вас сегодня же.       Фон Раух кивнул адъютанту. На трибуне появилось знамя училища, к которому почти незаметно пришили лоскут с венком и свастикой. Двое курсантов внесли его строевым шагом с почти книжным достоинством, и Герман едва не улыбнулся. Он стоял так, как офицеры из рассказов герра Мельсбаха — плечи расправлены, голова приподнята, руки вдоль туловища, — чтобы не просто продолжить их дело, а завершить его.       — Повторяйте за мной, — произнёс фон Раух, и сто шестьдесят голосов начали:       — Я клянусь перед богом, что буду безусловно послушен фюреру германского народа и рейха Адольфу Гитлеру, верховному главнокомандующему вооружёнными силами, и как храбрый солдат буду готов отдать свою жизнь за эту клятву.       Голос Германа слился с другими в едином тяжёлом хоре. Ни выпивка, ни деньги, ни пыльный чердак дома фон Мельсбахов, где он столько лет мечтал об этом дне, — теперь ничто не имело значения. Он произнёс последние слова, в ту же секунду барабанщик отбил три коротких удара, и началось распределение по ротам.       — Первая рота! — крикнул адъютант. — Командир — гауптман Бертхольд Фогель!       Тот неспешно вышел из строя преподавателей, и Герман обомлел. Так значит Фогель — тот, кто заметил проблеск «офицерского ума» в его каракулях. Сегодня он казался нереальным, в его виде всё было «слишком» — выглаженный китель, белоснежные перчатки, аккуратно зачёсанные волосы, даже лицо было выбрито до блеска. Лощёный выскочка! Как только Герман подумал об этом, Фогель вцепился в него взглядом. В глазах не было ни гнева, ни суровости, ни презрения, — но они отразили все его сомнения как зеркало. На мгновение показалось, что Фогель узнал его, ведь зачем-то же он изогнул губы, зачем-то скользнул взглядом по кителю, и как же Герман испугался, что не начистил пряжку ремня, но Фогель отвернулся первым.       Он остановился перед строем, заговорил негромко, но выразительно:       — Первая рота, шаг вперёд.       Герман исполнил приказ, сапоги гулко ударили по мокрому камню. Фогель постоял с минуту, осматривая каждого юнкера.       — Наверняка вы полагаете, что после клятвы стали офицерами. Поздравляю: вы ошибаетесь. Китель можно выгладить, ремень — отполировать, строевой шаг — отточить, но честь, стойкость — этому не учат, к этому приучают. И, уверяю вас, способ этот не самый приятный.       Со стороны ротных унтер-офицеров довольно кашлянули, и Герман заметил, что физиономия Вебера сияет, как медный поднос. Фогель двинулся вдоль строя, заглядывая в глаза каждому:       — Запомните: мне всё равно, кто из вас сын аптекаря, адвоката или рабочего. Я делю юнкеров на тех, кто способен выполнять мои приказы, и тех, кто бесполезен. Первые станут офицерами, вторых я попрошу убраться, чтобы не позорить форму. Героев я не ищу. Распорядок дня узнаете утром. Теперь — за мной.       Они прошли по внутреннему двору. Красные домишки времён кайзера теснились рядом с новыми бетонными постройками, щеголявшими лепниной в виде орлов и свастик, под каменными сводами стояли автомобили с чёрными номерами и эмблемами, на которых ещё не успели заменить имперскую корону. Чуть дальше, вдоль стен оружейных, приютились велосипеды, рядом валялся строительный мусор, затоптанный сапогами.       Казармы тянулись вдоль плаца. Абсолютно одинаковые, с узкими высокими окнами и номерными табличками над входом, они могли бы пережить ещё не одно поколение. Над каждой дверью висела эмалированная лампа, поблескивая даже днём синеватым светом. Вдоль лестницы, обрамлённой чугунными перилами, висели плакаты с аккуратно переклеенными лозунгами. Свежая краска переливалась на свету, и стены с облупившейся штукатуркой уже стали всего лишь напоминанием о временах, когда германский народ потерял веру в армию.       Герман шёл за Фогелем, стараясь не отставать, и вскоре упёрся взглядом в портреты: фельдмаршала Гинденбурга в мундире старого образца, кайзера Вильгельма второго, и Гитлера в коричневом мундире с золочёной подписью над головой — «Наш фюрер». В коридоре второго этажа стоял густой запах сапожной ваксы и мыла. По обе стороны коридора тянулись двери комнат — каждая с расписанием дежурств, листком устава и табличкой с фамилиями юнкеров, закреплёнными кнопками справа от дверной ручки.       В конце коридора Фогель произнёс:       — Отбой после десяти вечера. Подъём — в пять тридцать. Кто не знает, что делать утром — смотрит на других и делает то же самое. Разместить личный состав!       Обернувшись, Герман заметил своё имя у двери и радостно прошёл внутрь. Всю комнату занимали двухъярусные кровати с железными рамами: сорок сантиметров между койками, шестьдесят — от стены до шкафчиков, сто пятьдесят — до эмалированного умывальника с зеркалом настолько мутным, что в нём можно было увидеть разве что свои очертания, как и рассказывал герр Мельсбах. У изголовья лежали полотняные мешки для вещей, и Герман быстро разделся, чтобы перечитать устав, пока не поселились остальные. Тронув чёрные занавески на окнах — плотные! — он достал из конверта у дверной рамы устав Reichswehrschule Potsdam. Герман не просто читал — вспоминал, и в один момент ему показалось, что он знал эти слова ещё до рассказов герра Мельсбаха, до знакомства с отцом и матерью, — с самого рождения:              «Солдат немецкой армии — не просто воин, он символ нового порядка. Его тело принадлежит Рейху, его честь — богу, его разум — командирам».              В коридоре послышались шаги — осторожные и неуверенные, будто тот, кто шёл, не верил, что оказался здесь. Дверь скрипнула, и перед Германом появились двое. Первый — долговязый, с широкими плечами и тонкой шеей, будто принадлежавшей не ему, напомнил Кунца, пока не бросил вещмешок на пол и не сплюнул прямо на сапог.       — Ну и конура!       Его приятель — загорелый крепкий платтдойч с острым лицом, где уже наметились тени будущей щетины, хмыкнул в ответ:       — Хочешь обратно? Мама, наверное, не успела даже жалюзи открыть.       — Заткнись, — улыбнулся первый.       Они заметили Германа. Придуманные за последние месяцы речи, подходящие юнкеру, внезапно исчезли из головы, и Герман почувствовал себя неловко, хоть и был старше них.       — Ты новенький? — спросил платтдойч, протягивая руку.       — Мы все новенькие, Генрих, — засмеялся долговязый. — Просто этот… Эй, ты правда новенький?       — Герман Бринкерхоф, — представился Герман, пожав ладонь. — Правда.       — Генрих Лёрнер, — представился платтдойч. — А это Макс. Мы из Данцига.       Макс шутливо ткнул Генриха локтем и стянул китель через голову. Герман попытался улыбнуться — получилось, наверное, слишком робко, зато искренне.       Постепенно комната наполнилась голосами. Вошли ещё трое: двойняшки с одинаковыми узкими лицами и выпученными глазами, как у рыб, и мальчишка, едва ли готовый держать винтовку, с тяжёлой походкой и вздёрнутым наглым носом. Каждый говорил громче предыдущего, и каждый чуть сильнее, чем было нужно, звенел пряжкой ремня, стучал каблуками и вытряхивал китель.       После отбоя, когда тусклая лампа под потолком стала казаться одинокой звездой над Шпрее, разговор разгорелся с новой силой.       — Говорят, в третьей роте унтер такой, что строит всех за пять секунд, — шептал один из двойняшек.       — Ага. И что он в прошлом — боксёр.       — Да ладно, смысл бояться? — смеялся Генрих едва слышно. — Все они тут «бывшие кто-нибудь».       — Слушайте… — начал наглый нос, тот, что всё время теребил край одеяла. — А вы видели этого унтера из второй роты? Того, что носит плётку, как у кавалериста? Говорят, он… он… ну, что у него привычка бить юнкеров по пальцам за неправильный взгляд!       — За взгляд? — протянул Генрих. — Тогда мы все трупы.       — Он же из старых, кайзеровских, — шепнул Макс. — Я слышал, он ещё в Африке служил у Германа фон Виссмана.       — Да брехня, — сказал другой брат. — Таких в Африке не держали, он же злой, как оса. В Африке, наоборот, офицеры были как в книжках.       — Кто тебе это сказал?       — Газета!       Они рассмеялись. Постепенно голоса поникли и заговорили о том, кто впечатлил всех на плацу.       — А гауптман Фогель… — осторожно начал наглый нос. — Он… такой… знаете…       — Какой? — сразу оживился Генрих.       — Ну… — Наглый нос задумчиво прикусил край одеяла. — Не такой, как остальные. Он смотрит так, будто… будто знает, что ты думаешь.       — Да, — согласился Макс, вздохнув в потолок.       — Мне он показался, — Генрих неожиданно замялся, — правильным, что ли. Из тех, кто ещё мог застать старую армию, не то что этот Вебер.       — Вебер, — выплюнул Макс. — Вебер просто подлиза. Он хочет, чтобы его заметили.       — Все они хотят, чтобы их заметили, — отозвался один из двойняшек. — Только Фогель будто ничего не хочет.       — Хочет, — усмехнулся Генрих. — Дисциплины. Чтобы мы стали как крупповская сталь.       Вдруг Макс спросил:       — Эй, Герман, ты-то откуда? У тебя вид такой… будто ты уже служил.       — Из Берлина, — ответил Герман и решил, что его возраст может стать его преимуществом. — В моей семье посчитали, что я должен сперва научиться работать руками. В мясной лавке почти всё как в армии.       — Понятно, — сказал Генрих мягко. — Ничего. Здесь все будут делать вид, что всё знают.       Перед тем как заснуть, он услышал, как Макс проронил:       — Слушай, Герман, если завтра что-то не поймёшь — спрашивай. Мы же вместе теперь.       Утром он проснулся ещё до удара медной тарелки. В тёмной комнате едва угадывались силуэты спящих. Герман аккуратно спустился с верхней койки, стараясь не задеть металлическую раму, и быстро оделся. На секунду он прислушался к себе — сердце забилось быстро, будто внутри него зашагал целый взвод, и звон наконец разнёсся по этажу.       — Подъём! — проорал дежурный унтер-офицер.       Юнкеры повскакивали со своих мест, путаясь в одеялах, роняя ремни и переворачивая сапоги. Герман встал у дверей первым и снова проверил китель, — и всё равно он боялся, что одна из пуговиц выскочит из петли в неудачный момент. К его удивлению, Генрих сидел на кровати и без лишней суеты, почти лениво натягивал брюки.       — Ты бы не нарывался, — посоветовал Герман. — Правила есть правила.       — Ага, — хмыкнул Генрих. — Вебер всё равно сдерёт с меня шкуру, если глянет на сапоги.       Вдруг Герман услышал тяжёлые нервные шаги. Вебер влетел в комнату так, будто ему дали приказ поймать врага, распахнув дверь кулаком.       — Взвод! Построились! Быстрее, чёрт вас раздери! Кто последний — будет драить клозет до рассвета!       По спине Германа пробежал холодок. Все вместе вывалились в коридор и выстроились в дрожащую неуверенную шеренгу. Вебер прошёл вдоль юнкеров медленно, издеваясь.       — Китель… грязен.       Юнкер рядом с Германом вздрогнул.       — Пряжка недостаточно отполирована.       Другой побледнел.       — Сапоги… Сапоги у всех, как у свиней, — процедил Вебер сквозь зубы и потянул за кончик рыжий ус. — Свиньи. Вы зачем сюда пришли?!       Он остановился прямо перед Германом.       — Пуговица. Вторая сверху.       Герман невольно сжал руки в кулаки. Он почти не верил, что это правда.       — Исправить.       Герман исполнил приказ, стараясь дышать ровно, и всё же Вебер заметил его гнев и глумливо заулыбался. Конечно — гнусный розыгрыш! Затем он снова погнал их по комнатам, чтобы проверить, как застелены кровати. Пока ожидали своей очереди, Вебер приказал стоять как на построении, и когда настал черед Германа, он уже не чувствовал плеч.       По приказу он сделал шаг в сторону. Кровать была застелена так, как показывал герр Мельсбах: угол под девяносто градусов, складка ровная, наволочка подогнута вовнутрь, но придраться Вебер всё равно смог.       — Что это?! — он указал на край одеяла. — Это что, по-твоему, армейская складка?       — Герр унтер-офицер, согласно уставу…       — Молчать! — крик Вебера зазвенел в ушах. — Ты, сопляк, меня уставу учить будешь?!       Герман поймал себя на мысли, что хочет отвести взгляд, и всё же голос совести оказался громче. Он расправил плечи, глядя прямо перед собой.       — Ещё слово — и запомнишь, как пахнет дерево, — пристращал Вебер, показав палку, закреплённую на поясе.       — Герр унтер-офицер, я всё сделал по уставу, — повторил Герман.       Повисла тишина, затем Герман услышал разрезающий воздух свист. Палка с хрустом опустилась по руке. Он вздрогнул и увидел, как кожа мгновенно залилась румянцем. Больно не было, разве только немного обидно, и всё же он не собирался мириться с самодурами.       — Всё сделано по уставу, — повторил Герман громче.       — Ах ты! — Вебер занёс руку снова, но в этот момент прозвучал скупой приказ:       — Отставить.       Вебер мгновенно выпрямился. На пороге стоял Фогель в своём идеальном мундире.       — С каких пор юнкеры получают палкой по рукам в первый день? — произнёс он, чётко проговаривая каждое слово, и бросил взгляд на Германа.       Вебер попытался оправдаться:       — Герр гауптман, юнкер Бринкерхоф…       — Я спросил не его фамилию, — перебил Фогель. — Я спросил: с каких пор?       Он прошёл мимо, остановился у кровати Германа и тронул простыню, проверяя натяжение.       — Юнкеры прибыли вчера вечером. Сегодня им предстоит первый учебный день. Излишняя строгость может снизить их работоспособность. Однако раз вы начали проверку, доводите до конца. Юнкер Бринкерхоф, — вдруг голос Фогеля очерствел. — Это правда, что вы позволили себе спорить с взводным командиром?       — Верно, герр гауптман. Я сказал, что постель заправлена по уставу.       — Вы слушали мою речь?       — Так точно, герр гауптман.       — Тогда вы должны были запомнить, что офицера делают не слова, а умение держать себя в руках. Однако вы, — он глянул на руки Германа, искривив губы, — решили, что вам достаточно знать устав.       Герман мысленно согласился с ним. Он считал себя правым, он и был прав.       — Герр гауптман… — попытался перехватить инициативу Герман, но вдруг Фогель хлёстко перебил его:       — Закройте рот. Или мне стоит сказать «заткнись»? Вы хотите, чтобы я разговаривал с вами как с собакой? Запомните, Бринкерхоф, когда солдат спорит с командиром — это не смелость, а дикость и хамство. Не позорьте свой китель, Бринкерхоф. Не позорьтесь. Сморите мне в глаза, когда я говорю. Вы будете наказаны. С сегодняшнего вечера будете дежурить в оружейной. Без помощников. Утром — дополнительная строевая подготовка. Со мной. Лично.       Герман почувствовал, как загорелись уши, и всё же он исполнил приказ, ожидая увидеть разочарование, но никак не интерес. Фогель смотрел не мигая, почти прозрачными глазами. Он вышел в центр комнаты и сказал командирским голосом:       — Того, кто хоть раз позволит себе дерзить командиру, я вычищу из роты быстрее, чем он успеет сказать «по уставу». Отправляйтесь умываться. И застелите свою постель так же, как Бринкерхоф. Уверен, она будет застелена правильно.       Он ушёл, не дожидаясь ответа. Вебер побагровел и вышел следом, дав десять минут на сборы.       Макс заметался между кроватями, хватая всё без разбору и не задаваясь вопросом, своё ли, чужое — пилотку, перчатки, щётку. Его голос дрожал от восторга:       — Ты видел морду Вебера? Он думает, что Фогель его… ну… ткнул носом!       — А Герман?! — отвечал Генрих. — «Просто сказал»! Скажи это ещё раз — на своих похоронках!       — Я уже подумал, что он рухнет от страха!..       Герман старался никого не слушать, старательно намыливая руки в умывальнике, но перед глазами то и дело возникала лощёная оценивающая физиономия. Глупость! Фогель только лишь указал ему на своё место и совершенно справедливо. Герман заслужил это, и он выдержит, по крайней мере должен, чтобы больше не позорить отцовский мундир.              Маршевая подготовка началась сразу после завтрака. Едва юнкеры успели хлебнуть холодной воды из котелков, как их погнали на плац. Сперва они отрабатывали длину шага в одиночку, выбивая каблуками от одного края плаца до другого нестройный ритм, затем их выстроили в колонну, и серый унтер-офицер, кажется, ещё из ветеранов рейхсвера, провопил:       — Носки наружу! Поднять подбородки! Свести лопатки! Локти прижаты! Шаг — девяносто сантиметров!       На третьем круге Герман уже не чувствовал ног, но инструктор не сбивался со счёта:       — Раз-два-три! Головы выше!       К обеду их снова погнали на марш: тринадцать минут по периметру учебного поля с полным обмундированием, чтобы проверить, кто рухнет первым. Никто не рухнул, и не потому, что были сильными. Когда они вернулись в казармы, разговор не задался. Казалось бы — всего лишь марш. Обычная строевая, но Герман только и смог, что сесть на кровать и пролистать несколько глав из книги, которую напоследок захватил со стола Кунца.       Неожиданно дверь открылась. На пороге стоял младший ефрейтор, высокий и худой, с лицом человека, который никогда не улыбается.       — Герман Бринкерхоф, — выговорил он чётко. — К гауптману Фогелю. Немедленно.       Герман с трудом поднялся. Фогель ждал, — а значит, идти нужно.       Его провели в офицерский дом на второй этаж. В отличие от казарм, стены были отштукатурены и вычищены от каких-либо следов армии, пахло кофе. В дверь с латунной табличкой «Гауптман Б.Ю. Фогель» ефрейтор постучал дважды и ушёл быстро, стуча сапогами.       — Войдите! — прозвучало изнутри.       Герман вдохнул и осторожно провернул ручку.       Комната казалась огромной, но лишь потому, что в ней не было ничего. Справа стоял письменный стол из тёмного дуба, переживший Веймарскую республику и, возможно, ещё Первую войну. На нём аккуратными стопками лежали бумаги, перья были разложены на подставке рядом по размеру, как пехота на построении. Над столом висел портрет кайзера Вильгельма второго в парадном мундире. Видно, висел давно. Рядом возвышался книжный шкаф с уставами, тактическими руководствами и картами.       Слева стояла узкая кровать с накрахмаленным одеялом, заправленным по армейскому образцу. Герман присмотрелся: угол под сорок пять градусов — идеально. Рядом, на стойке, висел чёрный парадный мундир с серебряным кантом, лакированный ремень и белые перчатки. Казалось, что его не носили вовсе, но Герман догадывался — носили, часто. В углу стояла винтовка Gewehr 98 с начищенным затвором, будто Фогель проводил с ней каждый вечер. Ни одной фотографии, ни одной открытки!       Фогель стоял у окна.       — Закройте дверь.       У Германа потяжелели руки, и дверь показалась неподъёмной. Фогель сел за стол, посмотрел сверху вниз с тем же холодным интересом, как и сегодня утром, и Герман поразился: подвластны ли человеку подобные фокусы?       — У вас есть родственники в армии?       — Так точно, — сказал Герман и на мгновение задумался, стоит ли говорить больше. — Мой отец… был майором. Погиб в 1918 году.       Фогель кивнул почти уважительно.       — А кроме отца? Кем вам приходится барон фон Мельсбах?       — Наставником, герр гауптман. Он учил меня всему. Говорил, что офицер должен быть честен перед самим собой даже в мыслях.       — И вы считаете себя честным человеком? — спросил Фогель, непонятно изогнув губы.       Герман невольно вздохнул.       — Стараюсь.       — Однако сегодня утром вы стояли передо мной не как честный человек, а как мальчишка, который хочет доказать, что он лучше других.       — Я хотел показать, что достоин формы, герр гауптман, — сказал Герман, глядя чуть выше головы Фогеля. — Что могу быть таким, каким, возможно, хотел видеть меня отец.       — Ваш отец, — повысил голос Фогель, — прежде всего хотел бы видеть в вас рассудительного человека. Замечание старшего по званию — это не повод показывать характер.       Чудом сдержавшись, чтобы не сказать, что в такой справедливости нет смысла, Герман кивнул. Слова Фогеля звучали разумно, разумнее, чем у многих мужчин, повстречавшихся на жизненном пути.       — Тогда я должен исправиться, герр гауптман.       Фогель продолжил присматриваться. Взгляд заскользил по лицу, кителю, брюкам, и в нём было много всего, от задумчивости до тоски.       — Значит, сирота. Сейчас в армию идут те, кого жизнь била сильнее, чем нам бы хотелось, — подметил Фогель неожиданно. — Офицерство, Герман — это огромная ответственность. Новый порядок требует не героев и не мальчиков с благородными мечтами. Он требует людей, которые умеют холодно мыслить и брать на себя ответственность. Это куда важнее. Сильных в армии всегда было много, а вот надёжных — мало. Вы хотите стать надёжным?       — Так точно, герр гауптман.       — Тогда начните с малого. — Фогель указал на стул, и Герман сел. — В следующий раз, когда унтер-офицер нагрубит вам, молча выполните приказ, а после прийдите ко мне. Я разберусь. Я знаю, что Вебер обделён умом, но это не главный его недостаток.       — Вы разберётесь, герр гауптман? — переспросил Герман удивлённо.       — Вы серьёзно думаете, что военная машина крутится на вашей вере в справедливость или на моём великодушии? — ухмыльнулся Фогель и достал сигарету из портсигара. — Сядьте нормально. Передо мной не унтер-офицер, а человек, которому, возможно, придётся командовать ротой. Я хочу видеть вашу спину прямой хотя бы здесь.       Герман расправил плечи, но сидеть ровно, как на зло, не получалось. Фогель будто специально тянул время, выдыхая дым в сторону окна и неспешно стряхивая пепел в пепельницу, поставленную строго под прямым углом к чернильнице.       — В армии разбираются лишь с тем, что мешает работать, — сказал он наконец. — Ваша работа — научиться терпеть мелких людей, не становясь мелким самим. Скажите, Герман, что для вас значит быть солдатом?       — Защищать свою родину, герр гауптман.       — Нет. Это значит выполнять приказ, даже если его отдаёт тупица, а тупиц у нас хватает.       Герман едва не поперхнулся возмущениями, но Фогель опустил сигарету на дно пепельницы твёрдой рукой, затушив саму мысль о пререкании.       — Если вы будете удивляться каждому моему слову, вы долго не протянете. Слушайте внимательно, Герман, я скажу вам то, что не рассказывают на лекциях. Солдат — это в первую очередь тело. Послушное тело можно делать крепче, подчинять, использовать. Из слабого тела получается мертвец, из упрямого — проблемный солдат, но из послушного тела можно сделать кого угодно. Если у солдата нет головы — это полбеды. Офицер — это тот, кто понимает, какие приказы можно отдавать. Офицер не имеет права быть телом, только головой. Хотя бы пытаться по крайней мере.       Фогель постучал пальцами по портсигару, словно проверил, на месте ли он, и бросил взгляд на мундир.       — Парадный день был вчера, — произнёс он, словно понадеявшись, что объяснит этой фразой всё — и блеск пряжки, и выглаженный рукав.       Герман кивнул.       — Он будто новый, герр гауптман. И, честно говоря, я думал, что такие хранят только для показательных мероприятий.       — Всё-таки носят, — снова повысил голос Фогель. — И чаще, чем хотелось бы.       Возможно, он хотел сказать, что знает цену форме? Герман вспомнил слова фрау Мельсбах о том, что говорить о войне нужно начинать издалека, лишь бы не обидеть, но что может быть лучше искренности?       — Герр гауптман, позвольте спросить… Вы служили в Первую войну?       — Да, — ответил Фогель, не изменившись в лице, и этого было достаточно.       Герман признал, что уже уважает его, хоть это уважение и было непривычное и немного тяжёлое. Он попытался представить, в какой части мог служить Фогель, какие подвиги совершал, как стал офицером — он ведь точно получил звание лейтенанта ещё на фронте.       Фогель вновь заговорил первым:       — По голосу слышу, что вы берлинец. Где вы живете?       — В Вильмерсдорфе, герр гауптман, но это не мой дом. Надеюсь переехать в родительский у парка в Митте.       — Там много лип, — подметил Фогель задумчиво.       — Верно, герр гауптман, — обрадовался Герман. — Липы растут и за озером, и после него. Кажется, там ничего другого и не растёт.       — Вы читаете? — прозвучал сухой, формальный вопрос, но Герман продолжил искренне:       — Да, герр гауптман. Когда есть возможность. У фон Мельсбахов есть маленькая библиотека из старых книг, ещё кайзеровских. Учебники, немного книг по истории, несколько сборников стихов.       Фогель чуть расслабил плечи.       — Стихи? Неожиданно.       — Читал, чтобы легче было заснуть. Иногда… помогало.       — Что именно читали? — уточнил Фогель всё тем же наставническим тоном.       — Рильке… немного Гейне. И ещё сборник старых стихов о Пруссии. Имён почти нет, но они пишут так, как будто вытачивают строки из камня, герр гауптман.       — Камень — это плохой материал, Герман. Камень лежит там, куда его бросили, — подметил Фогель с иронией. — А если его швырнуть сильнее, он просто разобьёт кому-нибудь голову.       Герман невольно улыбнулся. Фогель посмотрел в окно — стекло чуть дрожало от проходившего по плацу наряда, — продолжая размышлять:       — Литература учит остро чувствовать мир, но вам чувствовать вредно — размякнете.       Герман хотел было ответить, но Фогель поднял руку, дав понять, что пока говорит он.       — Я вспоминаю солдат, пришедших на фронт с книгами в вещмешке. Они думали, что слова помогут пережить смерть.       Герман снова осмелился задать вопрос:       — Но ведь без чувств нельзя стать хорошим офицером?       — Нельзя стать хорошим человеком, — поправил Фогель. — Офицеру это не всегда требуется.       Герман замолчал, пытаясь понять, что он имел в виду на самом деле. Часть его внутренне сопротивлялась — наставления герра Мельсбаха звучали иначе, Франке тоже говорил иначе, но Фогель… Фогель казался человеком, который видел обратную сторону доблести, чести и отваги.       — Наивность — побочный продукт юношества, — подытожил Фогель, но Герман почувствовал странное тепло.       Фогель отвернулся, взял в руки бумаги, перебрал, будто выдал слишком многое.       — Сколько вам лет?       — Девятнадцать, герр гауптман.       — Вы влюбчивы?       — Нет, — удивился Герман. — Точно нет.       — Отлично, — Фогель посмотрел в упор ясными глазами. — На сегодня всё. Пейте больше воды. Сегодня жарко, вы уже красный, как варёный рак.       Герман поднялся и отдал честь. У двери он обернулся — Фогель вернулся к бумагам, будто разговор был для него рутиной, как чистка сапог или винтовки. Герман закрыл дверь так тихо, как смог.       На улице он поводил ладонями по шее, сбивая жар. Фогель был прав, ещё не офицер — мальчишка! Впрочем, ничего личного в замечании не было тоже — старший офицер увидел, что юнкер перегрелся, и сказал по делу. Однако в этих словах была та крепкая прямота, к которой он стремился с детства.