Легенда о пожирателе тьмы

Машина Лорен остановилась прямо у ворот — почти нагло близко, будто они приехали не на кладбище, а на парковку торгового центра. Только здесь воздух был другой. Тише. Гуще. Как будто ночь вокруг ворот Лафайета не просто стояла — лежала на земле и смотрела, кто осмелился подойти. Фары погасли. На секунду стало совсем темно, и Фэйт почувствовала, как город позади будто отрезало. Остался только забор, каменные столбы и чёрные силуэты деревьев внутри — тяжёлые, неподвижные, как сторожа. Они вышли из машины почти одновременно. Двери хлопнули глухо, и этот звук показался Фэйт неправильным — слишком громким для места, где мёртвые слышат лучше живых. Лорен пошла первой. Шла уверенно, будто это всё её стихия, будто кладбище — продолжение её родовой линии и её права. Она подошла к воротам, положила ладонь на холодное железо и тут же нахмурилась. Цепь. Толстая, старая, обмотанная вокруг створок, как удав. А на ней — замок, тёмный и тяжёлый, будто его никогда не открывали “просто так”. Лорен повернулась к ним. — Закрыто, — сказала она коротко. — Цепь и замок. Лиам сразу шагнул вперёд, будто это даже приятно — решить проблему. — Это не проблема, — сказал он с привычной уверенностью человека, который забывает, что мир не всегда разрешает “силой”. — Мы тут вообще-то… — Он взялся за замок — пальцами, как за кусок металлолома. — …сверхъестественные, — закончил он и дёрнул. Лорен посмотрела на него так, будто в этот момент поняла, почему ведьмы иногда предпочитают одиночество. — Ты серьёзно? — выдохнула она. В голосе было не раздражение даже — оскорбление интеллекта. — Это замок кладбища. Он на территории тех, кто здесь похоронен. Здесь нельзя ничего ломать. Лиам застыл, всё ещё держась за замок, и медленно опустил руку, словно внезапно вспомнил, что может получить по пальцам не от живых. — Ну… — начал он, но Лорен уже продолжала. — Любое повреждение — это не “преступление”. Это… — она подбирала слова, чтобы объяснить как детям, — неуважение. И предки отвечают на неуважение не словами. Кэс нервно хихикнула и подняла руки в жесте “ладно-ладно”. — Окей, ладно, — пробормотала она. — Не ломаем замки мертвецов. Это звучит как правило, которое я рада узнать до того, как меня проклянут на облысение. Лорен даже не улыбнулась. Фэйт молчала. Это было странно даже для неё самой — не бросить колкость, не вставить “ну да, логично”. Она просто смотрела на ворота и на цепь, и внутри у неё было ощущение: это не закрыто от людей. Это закрыто от нас. Её взгляд скользнул по забору — высокий, но не настолько, чтобы стать проблемой. Железные прутья, каменные столбы по краям. Ничего невозможного. Она прикинула расстояние, угол, где удобнее поставить ногу, где можно ухватиться. Азраэль заметил это так, будто читал её мысли прямо по зрачкам. — Она уже решила перелезть, — произнёс он спокойно, и в голосе было что-то похожее на лёгкую насмешку. Фэйт бросила на него короткий взгляд: заткнись. Лорен не стала спорить. Не стала обдумывать. Она просто развернулась и пошла вдоль ограды к ближайшему месту, где казалось удобнее взобраться. Схватилась руками за прутья, поставила ногу… потянулась вверх — и тут же соскользнула. Пальцы сорвались, ботинок скользнул по мокрому железу, и Лорен резко дёрнулась назад, почти теряя равновесие. Лиам среагировал мгновенно: шаг вперёд, руки на талии, поймал — как будто ловит кого-то на танцах, только вместо музыки здесь было кладбищенское молчание. — Осторожно, — выдохнул он, и в голосе было слишком много нервов. Лорен резко выпрямилась у него в руках, лицо вспыхнуло злостью и стыдом одновременно. Она вырвалась быстрее, чем он успел её аккуратно опустить. Лиам всё равно сделал это — осторожно, будто боится, что она разобьётся. Поставил её на землю, как хрупкую вещь. Кэс хихикнула — коротко, непроизвольно. Неловко. Лорен повернулась к ней таким взглядом, что смех Кэс умер на полпути. — Не смешно, — процедила Лорен. — Да я… — Кэс кашлянула. — Я просто… типа… стресс. Фэйт наконец заговорила — спокойно, ровно, как будто это не предложение, а сухая тактика. — Пусть Лиам просто приподнимет тебя, — сказала она. — Ты перелезешь без цирка. Лорен на секунду замерла. Гордость в ней сопротивлялась так же яростно, как она сама сопротивлялась любому унижению. Но времени на гордость не было. Лиам уже понял. — Я могу, — сказал он и посмотрел на Лорен с выражением “давай без драм”. Лорен коротко выдохнула — почти рычание — и кивнула. Лиам сцепил руки “ступенькой”. Лорен наступила, подтянулась, вцепилась в прутья и, на этот раз не сорвавшись, перевалилась через верх. Села на секунду на перекладину, раздражённая, напряжённая, как кошка, которая ненавидит, что её видели неуклюжей. С другой стороны она спрыгнула — жёстко, зло. Кэс, воспользовавшись моментом, даже не стала ждать. — Ладно, пока ведьма восстанавливает достоинство, — пробормотала она и просто… исчезла движением. Вампирская ловкость — и через секунду Кэс уже была на другой стороне. Перелезла так быстро, будто забор — это не препятствие, а декоративный элемент. Лиам тоже не задержался. Он был высокий — ему хватило одного сильного движения, чтобы подтянуться и перекинуть ногу через верх. На секунду завис на перекладине, затем спрыгнул внутрь. Снаружи остались только Фэйт и Азраэль. Кэс, уже внутри, обернулась и, стараясь звучать легко, бросила: — Фэйт, если ты боишься из-за роста, пусть Азраэль тебя возьмёт. Поддержит, подкинет… ну ты поняла. Фэйт фыркнула про себя так резко, что чуть не поперхнулась воздухом. О, конечно. “Пусть возьмёт”. Он и так уже… Мысль оборвалась, прежде чем стала слишком громкой даже внутри её головы. Фэйт подняла подбородок и посмотрела на Кэс так, будто та только что предложила ей надеть розовый бант. — Я без сопливых разберусь, — сказала она громко и ясно. — Я вообще-то оборотень. Как-никак. Кэс подняла руки в жесте “окей-окей” и усмехнулась. Фэйт шагнула назад на полшага, прикинула расстояние. Вдохнула. Почувствовала, как мышцы ног собираются, как внутри поднимается привычная звериная мощь — не магия, не ведьмовство, а чистая физика проклятия. И прыгнула. Не “перелезла”. Не “взобралась”. Она перепрыгнула забор почти полностью одним движением — руки коснулись верхней перекладины лишь на миг, чтобы подстраховаться, и уже через секунду она приземлилась внутри — мягко, на носки, как хищник. За спиной коротко звякнул металл. Азраэль тоже прыгнул — оттолкнувшись от перекладины, легко, точно, почти красиво. Приземлился рядом так, будто сделал это тысячу раз. Фэйт на секунду поймала его взгляд — и тут же отвернулась, делая вид, что её интересует только кладбище. А кладбище… уже чувствовалось. Даже через камень, железо и тьму. Лафайет встречал их не воротами и не цепями. Он встречал их присутствием.  Внутри кладбища воздух был другим. Не просто холоднее — тяжелее, как будто каждый вдох приходилось проталкивать через чужую память. Земля под ногами не была “землёй”. Она была слоем над телами, над костями, над теми, кто давно перестал дышать, но не перестал слышать. Лорен шла первой, уверенно, без фонарика. Ей он и не нужен был — она будто знала маршрут не глазами, а кровью. Каменные дорожки, низкие ограды, чёрные силуэты склепов — всё сливалось в одну тёмную архитектуру, где каждый угол выглядел одинаково чужим. Лиам держался справа от неё, чуть позади — как охрана по инерции. Кэс шла рядом с Лиамом, стараясь не отставать, но её нервная энергия всё равно искрила в каждом шаге. Азраэль двигался так же бесшумно, как в доме. Фэйт шла последней. Ей хотелось идти в центре — чисто логически, “в круге”, как говорила Лорен. Но почему-то она выбрала хвост. Может потому, что так легче делать вид, что ты просто наблюдаешь. Что ты контролируешь. Что с тобой всё нормально. Кэс оглянулась через плечо, прищурилась. — Так… — прошептала она театрально. — Мы сейчас идём ночью по древнему кладбищу, перелезли забор, потому что ворота на цепи… и ещё в группе у нас ведьма, два гибрида, вампир и… — она глянула на Фэйт, — “Кое-кто”. Если мы сейчас не умрём, я разочаруюсь в жанре. Лиам резко повернул голову к ней: — Не надо! Не надо произносить это вслух! — Что именно? — Кэс невинно хлопнула ресницами. — Что мы, скорее всего, умрём? — Вообще всё! — прошипел Лиам. — Ты как будто специально пытаешься активировать проклятие “классических тупых подростков”. Кэс подняла палец: — Во-первых, мы не тупые. Во-вторых, мы не подростки… — она запнулась, словно вспомнила про возраст, — ну ладно, почти. В-третьих, если ориентироваться на фильмы ужасов, то сейчас у нас обязательные пункты: кто-то должен сказать “мне кажется, тут никого нет”,кто-то должен отделиться от группы,кто-то должен споткнуться и уронить фонарик. Лиам скривился: — У нас нет фонарика. Кэс тут же нашла: — Тем хуже. Значит, мы уже на продвинутом уровне. Лорен, не оборачиваясь, сухо бросила: — Если вы продолжите болтать, я вас убью. Кэс тут же прижала пальцы к губам. — Всё, всё, молчу. — Через секунду добавила шёпотом: — Но если кто-нибудь увидит белую девочку в платье, стоящую между могил… это будет на твоей совести. Лиам покосился на неё: — Это из “Проклятия” или из “Заклятия”? Кэс возмутилась: — Это из всего. — Это вообще не аргумент, — пробормотал Лиам. Их шёпот был тихим, но для Фэйт он звучал как громкие слова в библиотеке. Здесь даже дыхание казалось слишком шумным. Они сворачивали между склепами, и каменные фасады проплывали рядом, как лица. На некоторых были вырезаны имена, даты, гербы. На некоторых — свечные подтеки, будто кто-то приходил недавно. На некоторых — следы соли или чёрной пыли, как остатки защиты. Фэйт шла ровно. Спина прямая. Лицо спокойное. Но внутри… Кто-то смотрит. Не глазами. Не с расстояния. Это было ощущение, как будто тебе пальцем проводят по затылку, не касаясь кожи. Фэйт на секунду замедлилась. Потом заставила себя идти дальше — шаг в шаг. Шёпот возник где-то на границе слуха. Не голосом. Скорее — идеей. Обрывками. …поздно… …ты пришла… …кровь… Фэйт моргнула, резко, один раз, словно могла сбросить звук из головы, как пыль с ресниц. Она не дала себе повернуть голову. Не дала себе проверить, нет ли кого-то за спиной. Потому что это было бы признанием. А признание здесь — слабость. Лорен остановилась у развилки между двумя рядами склепов, подняла ладонь, заставляя всех притормозить. — Здесь, — сказала она тихо. Кэс подошла ближе, заглядывая вперёд. — Ну, если это не семейный склеп, то я тогда вообще не понимаю, что такое семейный склеп. Лорен бросила на неё взгляд, но не ответила. Она пошла дальше. Фэйт почувствовала, как шёпот на секунду усилился — словно предки заметили, что она слушает, даже если притворяется, что нет. Ей захотелось сжать виски ладонями. Она вместо этого просто глубже вдохнула и натянула на лицо выражение “мне скучно”. Лиам, не оборачиваясь, тихо спросил у Лорен: — Мы точно не заблудились? — Я знаю дорогу, — отрезала Лорен. Кэс хмыкнула: — Скажи это в кино — и камера сразу бы показала карту с надписью “они ошиблись”. Лиам шикнул на неё. Фэйт почти улыбнулась — не потому что смешно, а потому что их болтовня помогала не слушать другое. Не слушать то, что скользило по внутренней стороне её головы, как холодная вода. …ты здесь… …мы видим… Фэйт стиснула зубы и сделала ещё шаг. Ни один мускул на её лице не дрогнул. Она была почти уверена, что никто не заметил, как её пальцы на секунду сжались в кулак. Почти. Азраэль шёл рядом, не отставая. И Фэйт чувствовала — даже не глядя — что он иногда смотрит на неё боковым зрением. Как будто слышит не только шаги. Как будто слышит то, что у неё внутри. И это раздражало не меньше, чем шёпот. Лорен остановилась у большого, старого склепа с фамильным именем, высеченным глубоко в камне. Она положила ладонь на дверь. Камень был холодный. Но под этим холодом чувствовалось что-то другое — древнее, плотное, живое. — Мы пришли, — сказала Лорен. И в этот момент Фэйт ясно почувствовала: взгляд, который “смотрел”, стал ближе. Как будто кто-то подошёл вплотную — и задержал дыхание у её уха. Лорен поставила рюкзак на каменную плиту у входа в склеп, расстегнула молнию — и звук в тишине кладбища прозвучал почти неприлично громко. Она работала быстро. Не нервно — собранно, как человек, который не имеет права ошибиться. Изнутри один за другим появлялись предметы, будто она доставала не вещи, а слои защиты. Мешочек с солью — белой, крупной. Пачка тонких чёрных свечей. Кусок мела. Кинжал с потемневшей рукоятью, слишком старый, чтобы быть “просто ножом”. Пучок трав — полынь, шалфей, что-то ещё горькое и сухое. И маленькая тканевая обёртка, в которой что-то звякнуло — монеты или костяные бусины. Лорен не поднимала взгляд. — Круг, — сказала она коротко. — Солью. Широкий. Не экономь. Кэс переминалась с ноги на ногу, оглядываясь по сторонам так, будто ждала, что из-за каждого склепа сейчас вылезет что-то “по расписанию фильмов”. — Мне не нравится, как ты уверенно говоришь “круг”, — пробормотала она. — В кино “круг” всегда заканчивается тем, что кого-то утаскивают за границу. — Поэтому ты не выходишь из него, — сухо отрезала Лорен. Лиам шагнул ближе: — Что мне делать? Лорен, не отвлекаясь, бросила: — Стоять и молчать. И если увидишь что-то… — она подняла наконец взгляд, холодный, — не лезть. Не трогать меня. Лиам открыл рот, чтобы сказать “да я и не…”, но передумал. Фэйт стояла чуть сбоку, как будто наблюдала. Но на самом деле шёпот в её голове уже перестал быть фоном. Он стал давлением. С каждым предметом, который Лорен доставала, с каждым новым символом, который появлялся в пространстве, Фэйт чувствовала, как в ней открывается что-то старое, глубокое — как будто кладбище не просто слышит, а узнаёт. …вот она… …кровь не твоя… …пустота… …не должно… Фэйт сжала зубы так, что заболела челюсть. Ей хотелось закрыть уши руками, но это бы выглядело слишком… человечески. Слишком слабым. Она заставила себя сделать шаг вперёд. К Лорен. Если я занята — я не слушаю. Фэйт опустилась на корточки рядом с рюкзаком и, не спрашивая разрешения, перехватила мел. — Ты начнёшь с пентаграммы или с круга? — спросила она ровно, будто ритуалы — её обычный вечер. Лорен на секунду задержала на ней взгляд, оценивая. В её глазах мелькнуло удивление — короткое: она явно не ожидала, что Фэйт полезет в ведьмовскую работу без “я не хочу”. Но она не стала спорить. — Сначала круг, — ответила Лорен. — Потом сигилы. Потом свечи по четырём сторонам. И никаких импровизаций. — Я не импровизирую, — фыркнула Фэйт и уже начала чертить мелом по камню. Линия получилась ровной, уверенной. Круг — широкий, как сказала Лорен. Она чувствовала камень под пальцами — холодный, шершавый. И чувствовала, как под этим камнем лежит память. Шёпот стал громче. Он пытался пробиться сквозь её действия, как вода через трещины. …ты здесь не гость… …ты ключ… Фэйт провела мелом ещё одну линию — уже внутреннюю, для символов. Отвела взгляд вниз, будто в рисунке спрятан спасательный круг. — Тебе нужны метки на входе, — сказала она, не глядя на Лорен. — Чтобы духи не “проскочили” наружу. В Новом Орлеане любят… выходить. Лорен коротко кивнула. — Да. На дверях склепа — как якорь. И на камне — как печать. Кэс присела на корточки с другой стороны круга и вытряхнула соль в ладонь, нервно усмехнувшись: — Обожаю момент, когда мы посыпаем землю солью и делаем вид, что это нормально. В моей прошлой жизни, до вампиризма, я видела всегда другую «соль» ее обычно кололи в вену. Фэйт, не поднимая головы, буркнула: — Пищевая Соль — это нормально. Ненормально, что ты вообще здесь. Кэс подняла бровь: — Спасибо, очень поддержала. Лиам, видимо пытаясь быть полезным, взял одну свечу и посмотрел на Лорен: — Зажигать сейчас? — Нет, — резко ответила Лорен. — Сначала ставим. Зажигаем в конце. И не обычным огнём. Она достала спички — но не те, магазинные. Старые, в потёртом коробке, на котором был символ, похожий на переплетённые ветви. Фэйт чертила дальше: простые, старые знаки — не “академическая магия Сальваторе”, а то, что работает в Новом Орлеане: резкие углы, петли, “закрывающие” символы, которые не украшают, а запирают. И пока её рука была занята, шёпот чуть отступал. Но не исчезал. Он просто ждал, пока она остановится. …тебя видят… …внутри пусто… Фэйт почти сорвалась — на секунду, когда услышала это слово: пусто. В груди стало холодно, будто кто-то сунул туда руку. Она резко нажала мелом сильнее, линия стала толще. Агрессивнее. — Ты неправильно ставишь свечи, — сказала Фэйт Лорен, чтобы сказать хоть что-то. — Не симметрично. Здесь важны стороны света. Лорен раздражённо выдохнула, но послушалась. Передвинула свечу на пару сантиметров. — Ты умничаешь, — бросила она. — Я спасаю тебе жизнь, — ответила Фэйт без эмоций. Кэс тихо прыснула. Лиам бросил на Фэйт быстрый взгляд — проверяющий. Она на него не посмотрела. Она боялась, что если посмотрит, шёпот вырвется наружу через глаза. Азраэль стоял чуть поодаль. Молчал. Смотрел. И это молчание было хуже слов. Потому что Фэйт чувствовала: он замечает. Как она двигается слишком резко. Как её пальцы белеют, когда она сжимает мел. Как она помогает Лорен не потому, что “хочет”, а потому что иначе её разорвёт изнутри. Лорен наконец разложила всё. Пучок трав лёг в центр круга, рядом — монеты и бусины. Кинжал — на камень, как часть “долга”. — Теперь кровь, — сказала Лорен и подняла взгляд на Фэйт. —Ваша не нужна. Мне нужна моя линия. Она достала тонкую иглу и маленький стеклянный флакон. Фэйт почувствовала, как шёпот резко усилился. …кровь… …мы знаем кровь… …не твоя… Фэйт снова вдохнула глубоко и, чтобы не слушать, протянула руку за солью. — Дай сюда, — сказала она Кэс. — Я закончу круг. Кэс молча передала. И Фэйт начала сыпать соль по меловой линии — аккуратно, ровно, как будто строит стену. Как будто эта стенка из соли может остановить голоса, которые живут у неё в голове. Лорен стояла в центре круга так, будто сама стала частью склепа — ещё одной каменной плитой, ещё одним правилом. Она подняла голову и тихо, но жёстко сказала: — Если вам покажется, что вы что-то видите… или слышите… — она не смотрела на них, смотрела сквозь них, — не реагируйте. Не отвечайте. Не поворачивайтесь. И главное — не выходите из круга. Даже если вам будет казаться, что вас зовут. Даже если голос будет знакомый. И не касайтесь меня. Не подходите ко мне. Кэс нервно фыркнула, пытаясь спрятать страх в привычной наглости. — Мы учились в школе Сальваторе, — пробормотала она. — Странности для нас… как домашка. Лорен даже не дёрнулась. — На кладбище “странность” — это предупреждение, — сказала она и опустила взгляд на свою ладонь. Игла блеснула. Один быстрый укол — без театра. Капля крови выступила сразу, густая и тёмная. Лорен позволила ей упасть на травы в центре круга. И кладбище… ответило. Не звуком. Не светом. Ощущением. Как будто воздух внезапно стал мокрым, тяжёлым, липким, и каждый вдох начал даваться с усилием. Как будто вокруг них сомкнулась чужая воля — старая, сотканная из памяти и долга. Лорен закрыла глаза. И заговорила на латыни. Голос был ровный, низкий, холодный — как молитва, в которой нет веры, есть только формула. — Sanguis vocat sanguinem… Кровь зовёт кровь. — Ex ossibus, ex terra, ex memoria… Из костей, из земли, из памяти. — Audite me. Venite. Respondete. Услышьте меня. Придите. Ответьте. Слова не “летели” в воздух. Они ложились на землю. И земля под ними будто… вздрогнула. Свечи вспыхнули сами. Не ярко — тускло, будто пламя горело на чужом дыхании. Тени вокруг склепов стали длиннее, хотя свет почти не усилился. Листья на деревьях шевельнулись, хотя ветра не было. Лиам напрягся всем телом. Кэс замолчала. И Фэйт стало плохо. Сразу. Так резко, что она на секунду потеряла ощущение собственных рук. Холод ударил изнутри, как если бы кто-то влил ледяную воду ей в позвоночник. В висках вспыхнула боль — не обычная, не “голова болит”, а как будто кто-то сдавливает мозг пальцами. Шёпот в голове, который до этого был где-то на фоне, поднялся в полный голос. …не должна… …ошибка… …пустота… Фэйт попыталась вдохнуть — и воздух показался стеклом. Она моргнула, но это не помогло. Шёпот не уходил. Он становился громче, ближе, как будто не её голова его содержала, а он содержал её. Фэйт сделала шаг — и колени предательски согнулись. Она упала на них прямо у границы круга, ладонями упёрлась в камень, пытаясь не рухнуть лицом. Из горла вырвался короткий звук — не крик, а сдавленное дыхание человека, которого держат под водой. Кэс рванулась к ней, но Лорен резко бросила, не прекращая латинь: — Не трогай. И это было сказано таким тоном, что Кэс замерла. Лорен продолжала: — Aperi portas inter vivos et mortuos… Откройте двери между живыми и мёртвыми… — Sed ligate vos… manete in pace. Но свяжите себя… останьтесь в покое. Покой не пришёл. Они появились как тени, которые вдруг вспомнили, что умеют быть людьми. Сначала у круга стало теснее, хотя никто не заходил внутрь. Потом вокруг них начали возникать силуэты: бледные лица, тёмные провалы глаз, одежды старых эпох. Кто-то стоял вдалеке, кто-то почти вплотную к соли, будто пробовал границу. Сквозь боль Фэйт подняла взгляд — и сердце у неё на секунду провалилось. Их было много. Слишком много. Некоторые духи смотрели на Лорен — одинаковые черты, одна линия крови. И отвечали ей — тихо, сдержанно, как судьи. Но остальные… Остальные смотрели на Фэйт. Не с интересом. С… узнавания. Шёпот вокруг круга стал не просто в её голове. Он стал в воздухе. …она слышит… …она здесь… …порча… Лорен резко повысила голос, латинь стала жёстче: — Unus tantum! Mater mea! Ceteri—discedite! Одна! Только одна! Мать! Остальные — уходите! Силуэты дрогнули, но не исчезли. Как будто не подчинились. Как будто их что-то удерживало. И тогда вперёд вышла женщина. Высокая. Сухая. Лицо — красивое, но каменное. В чертах было что-то от Лорен — и именно поэтому стало страшнее. Она остановилась у самой границы соли. И её голос прозвучал уже не как шёпот мёртвых, а как приговор живым: — Ты привела сюда… в место нашего покоя… это? Лорен нахмурилась. — Мама… — выдохнула она, и в этом слове впервые появилась слабость. — Я пришла не ради себя. Я пришла ради… мира. Нам нужна помощь. Дух матери усмехнулся — злобно, почти весело. — Мир? — она наклонила голову. — Ты пытаешься остановить апокалипсис… и приводишь его в круг своими руками? Лорен замерла. — О чём ты говоришь? Мать перевела взгляд на Фэйт — и шёпот вокруг стал гуще. — Это порождение тьмы, — сказала она спокойно. — Ошибка природы. Разрыв. Дочь той, от которой дрожит весь город…— её губы дрогнули, — дочь Хоуп Майклсон. Лорен резко вдохнула, как от удара. — Нет… — прошептала она и посмотрела на Фэйт с такой растерянностью, будто мир впервые перестал быть логичным. — Ты… ты не… Фэйт попыталась подняться. Боль в голове разорвала её снова, но она всё равно подняла лицо, заставила себя усмехнуться — криво, болезненно. — Я дочь. И этого хватило. Духи вокруг синхронно повернули головы к ней, будто стая. Шёпот стал почти единым голосом. …она отвечает… Лорен, всё ещё в шоке, выдохнула: — Как ты можешь их слышать? Я вызвала их своей кровью. Фэйт моргнула, с трудом удерживая сознание, и тихо, сквозь боль, выдавила: — Слышать? — усмешка дрогнула. — Я… ещё и вижу их. К сожалению. Тишина стала плотной, как камень. И в этой тишине Фэйт ясно поняла: предки смотрят на неё не потому, что её “привели”. А потому что она для них — событие. Круг начал “дышать”. Не в поэтическом смысле — буквально: соль по линии дрогнула, как песок под водой, мел на камне потемнел, будто впитывал в себя чужую влагу, а пламя свечей вытянулось вверх тонкими, нервными языками. Тишина вокруг склепа стала не просто тишиной. Она стала давлением. Фэйт почувствовала это кожей — будто невидимые ладони легли на плечи и начали медленно вдавливать вниз. Шёпот вокруг шевелился, как стая: то затихал, то поднимался, то снова падал, выбирая момент, чтобы ударить сильнее. Лорен стояла напротив духа матери — белая, упрямая, ещё не до конца верящая в то, что её “логика” здесь ничего не решает. Азраэль шагнул ближе к краю круга и заговорил — спокойно, но так, что это прозвучало строже любого крика: — Лорен. Мы здесь не для семейной драмы. — Он посмотрел ей прямо в глаза. — Спроси то, ради чего пришли. Лорен сжала кулаки. На секунду она словно хотела огрызнуться — но давление предков не оставляло места гордости. Она резко вдохнула и повернулась к матери. — Нам нужно уничтожить… наследственный элемент, — выговорила она, словно сама ненавидела звучание этих слов. — Ген. В крови. В самой основе. — Голос дрогнул, но она удержалась. — Как вмешаться на уровне первоисточника? Как… добраться до самой структуры? Как переписать то, что вплетено в ДНК? И в этот момент дух матери Лорен рассмеялся. Не красиво. Не мягко. Холодно и зло — как будто Лорен сказала что-то настолько наивное, что это даже не оскорбляет, а развлекает. — Переписать? — протянула она, и пламя свечей на секунду потемнело. — Ты правда думаешь, что на такое есть “рецепт”, который предки хранят в шкатулке? — Она медленно наклонила голову. — Нет пощады. Нет спасения. Не для той твари, которую вы привели сюда. Лорен шагнула вперёд — инстинктивно, но соль удержала её на границе. — Это не тварь, — процедила она. — Это… человек. Существо. Мы пытаемся остановить катастрофу. — Вы принесли катастрофу в круг, — отрезала мать. И тогда из толпы духов — как будто сама тьма склепов решила добавить голос — выступила ещё одна фигура. Пожилая женщина. Сухая, с лицом, как вырезанный из камня портрет. Глаза — пустые провалы, но в них было знание, давнее, как сама земля. Она подошла ближе всех — ближе к соли — и воздух вокруг неё стал ледяным, будто зима решила напомнить о себе прямо в Новом Орлеане. Лорен узнала её по жесту подбородка. По линии бровей. По той семейной жесткости, которую не перепутаешь. — Бабушка… — выдохнула Лорен. Пожилая женщина не посмотрела на неё. Она смотрела на Фэйт. И сказала, словно произносила приговор, от которого не укрыться: — Когда ты полностью пробудишься — этот мир тихо завершит свою роль… — Слова не упали — врезались. Фэйт вздрогнула всем телом, будто их произнесли внутри её черепа. — Единственный шанс спасти мир, — продолжила бабушка уже тише, и от этого стало страшнее, — это найти способ вытравить тебя из него. Уничтожить то, что может уничтожить мир. Фэйт резко втянула воздух — и в ту же секунду из носа пошла кровь. Горячая, яркая, чужая на фоне ледяного воздуха. Она потекла по губе, и Фэйт, почти зло, вытерла её рукавом одним рывком, будто стирала не кровь, а унижение. Потом поднялась. Медленно. С усилием. Но поднялась на ноги. Вокруг, в полутени, духи зашевелились. Шёпот стал громче, взволнованней. Фэйт посмотрела на них — глаза тёмные, сухие — и огрызнулась, голосом живого, который не собирается быть тихим перед мёртвыми: — Почему вы все настолько тупые и узколобые? — слова вылетали жёстко. — Я пытаюсь остановить это. Я не собираюсь уничтожать мир. Я бы не пришла тогда сюда. Боже, идиоты! Шёпот вокруг стал резче — как будто она ударила по воде. Дух матери Лорен резко развернулся к ней. — Ты не имеешь права с нами разговаривать, — произнесла она холодно. — Ты вообще не имеешь права существовать. Фэйт усмехнулась — болезненно, но дерзко. — Ну раз я существую, — сказала она, — значит, правила пора переписать. И это стало ошибкой. Свечи дернулись, пламя на мгновение вытянулось в тонкие чёрные языки. Мел на камне треснул тонкой линией — тихо, но отчётливо. Лорен резко вдохнула — и кровь ударила у неё из носа, как будто предки решили: теперь ты тоже заплатишь. Она машинально поднесла пальцы к лицу и увидела красное на коже. Её глаза расширились. — Нет… — выдохнула она, и голос впервые дрогнул по-настоящему. — Ритуал… выходит из-под контроля. Вокруг них духи начали злиться уже не шёпотом. Лица стали резче, тени плотнее. Некоторые фигуры приблизились к соли — вплотную, будто пробовали границу на вкус. Воздух завибрировал от чужого недовольства. Не просто “они против”. Они были оскорблены. Её присутствием. Её дерзостью. Её тем, что она стояла здесь, живая и непокорная, и посмела говорить с ними как равная. Шёпот превратился в хор, злой и голодный: …вытравить… …ошибка… …не должно… Кэс шагнула ближе к Фэйт, инстинктивно, плечом, как щитом. Лиам напрягся, готовый рвануть — и тут же вспомнил слова Лорен: не геройствовать. А Азраэль, не повышая голоса, сказал Лорен твёрдо, как приказ: — Лорен. Либо ты получаешь ответ сейчас… либо мы уходим, пока круг ещё держится. Лорен, с кровью на губах, трясущимися пальцами, уставилась на мать и бабушку, пытаясь удержать фокус, пока мир вокруг них начинает ломаться. И духи вокруг уже не просто смотрели на Фэйт. Они собирались вокруг неё. Как вокруг причины. Как вокруг спички в сухой траве. Мать Лорен шагнула ближе — настолько, насколько позволяла соль. И сделала то, что было хуже любых криков. Она наклонилась к дочери и прошептала только ей — так тихо, что остальные не услышали ни слова. Но Лорен услышала. И побледнела. Не “испугалась”. Не “растерялась”. Побледнела так, будто у неё из груди вынули сердце и показали, что оно уже давно принадлежит не ей. — Нет… — вырвалось у неё, почти беззвучно. — Этого не может…

Трек — «Черная луна» S-VOX, Елена Чепина

В тот же миг круг дрогнул. Соль на земле будто поднялась невидимой волной. Мел на камне треснул, линии пошли паутинкой, как стекло под давлением. Свечи вспыхнули выше — и пламя на секунду стало тёмным, густым, как дым. Духи рванулись вперёд — не телами, а волей. Их внимание было направлено на Фэйт, как копьё. Лорен дёрнулась, будто её ударили. Кровь из носа пошла сразу — не каплями, а потоком, ручьём по губам, по подбородку. Её пальцы дрожали, дыхание сбилось. Она захрипела от боли и выдавила сквозь зубы: — Я… я не могу… держать… — голос сорвался в жалкий, несдержанный звук, как скулёж, потому что тело уже не слушалось. — Я не справлюсь… Лиам шагнул было вперёд — и остановился, словно наткнулся на стену чужой силы. Кэс выругалась тихо, слишком не по-киношному: — Чёрт… чёрт-чёрт… Фэйт стояла, чувствуя, как шёпот пытается вырвать ей голову изнутри. Как будто сотня голосов одновременно вдавливает ногти ей в виски. И всё равно — она сделала выбор. Остатки самообладания, как последний вдох перед водой. Фэйт сорвалась с места. Не думая о правилах. Не думая о “не выходи из круга”. Не думая о том, что предки сейчас готовы разорвать её на части одним взглядом. Она подбежала к Лорен и схватила её за руку — крепко, до боли, как якорь. — Смотри на меня, — резко сказала Фэйт. Голос был хриплый, но в нём впервые за всю ночь прозвучала чистая команда. — Повторяй за мной. Тебе станет хуже. Возможно — очень. Но иначе мы все тут сдохнем. Лорен уже почти не держалась на ногах. Глаза стекленели, кровь текла, пальцы были ледяные. Но она кивнула. Слабо. Почти незаметно. И этого было достаточно. Фэйт закрыла глаза на секунду — и в эту секунду холод вошёл ей в кости так глубоко, что руки и ноги начало неметь, будто тело пытается “отключиться”, чтобы не чувствовать. Она открыла рот — и произнесла слова. Не ту, которую учат. Не ту, которую произносят “правильно”. Не светлую формулу, где просят и умоляют. Это были слова, которыми приказывают. Слова старые, тёмные, тяжёлые — они ложились в воздух, как цепи. — Imperium… — выдохнула Фэйт, и это слово прозвучало так, будто она сама себе подписала приговор. — Obedite. Recedite. Claudite portas. Imperium. Obedite. Recedite. Claudite portas. Лорен попыталась повторить — губы дрогнули, и из её горла вышло не слово, а стон. Она всё равно шевельнула губами снова, как будто цеплялась за звук, чтобы не упасть. Духи отреагировали мгновенно. Шёпот превратился в ярость. Воздух ударил в круг, как шторм в стекло. Свечи затрепетали. Соль взметнулась тонкой белой пылью. Фэйт читала дальше. Боль в голове стала нестерпимой. Как будто у неё под черепом что-то рвалось, раздвигая кости. Она почувствовала, как по коже от запястья к локтю потянулись тёмные полосы — как чернильные жилы под поверхностью. Сердце стучало в горле. Кровь снова пошла из носа — горячая, солёная, она попала на губы, в рот, потекла по подбородку. Фэйт сглотнула — и продолжила. — Per sanguinem, per ossa, per vinculum…Vincio vos. Tace. Requiescite. Лорен внезапно осела. Её тело просто перестало держать. Глаза закатились, и она упала навзничь на камень — тяжело, беззащитно, с кровью, которая всё ещё текла по лицу. Рука выскользнула из пальцев Фэйт. Лиам вскрикнул: — Лорен! — И тут же — к Фэйт, будто хотел остановить — Фэйт, прекрати! Ты не знаешь, что ты делаешь! Фэйт не слышала. Или слышала, но звук был где-то за стеной. Потому что заклинание уже не было словами. Оно стало потоком. Механизмом. Хищным голодом, который ухватился за её горло и говорил через неё. Она продолжала одна. И чем больше духи отступали, тем сильнее это тянуло её за собой — как воронка, которая не отпускает, даже если ты уже сделал, что хотел. Силуэты духов дрогнули. Начали распадаться, словно их вытягивает обратно в землю. Шёпот ломался, исчезал, превращаясь в далёкий гул. Круг почти перестал трещать. Воздух начал возвращаться в норму. Но Фэйт… не могла остановиться. Она читала, и с каждым словом дыхания становилось меньше. Кислород будто уходил из мира. Грудь сдавило так, словно на неё положили каменную плиту склепа. Лиам и Кэс кричали что-то — Фэйт видела только движение их губ. Они не подходили ближе. Не потому что им было всё равно. Потому что вокруг Фэйт был жар — не огонь, а темная отдача. От неё шло что-то, что кусало воздух. Подойти к ней было как сунуть руку в раскалённый металл. — Останови её! — крикнула Кэс Лиаму, и это прозвучало впервые по-настоящему испуганно. Лиам сделал шаг — и отшатнулся, будто его ударило. — Я… не могу, — выдохнул он, глядя на Фэйт с отчаянием. — Она… как… Фэйт продолжала. Тёмные полосы по коже стали явнее. Кровь уже не просто текла — она заливала ей рот, стекала по подбородку и капала на камень. Слова латыни звучали всё тише, но не прекращались. Как заводная игрушка, у которой не кончается пружина. И в этот момент рядом появился Азраэль. Он не крикнул. Не предупредил. Он просто рванулся к ней, будто ему плевать на отдачу, плевать на ожоги, плевать на всё. Его руки схватили её за плечи. И он вздрогнул. Потому что её кожа обжигала. Не температурой — силой. Как будто он коснулся оголённого провода. Как будто коснулся кислоты. Азраэль всё равно не отпустил. — Фэйт! — резко сказал он, почти рыча. Он встряхнул её сильнее, заставляя голову дёрнуться. — Фэйт, смотри на меня. Она продолжала шевелить губами, и звук выходил едва слышно. Азраэль наклонился ближе, почти прижав лоб к её виску — и снова встряхнул, уже жёстче. — Дыши. — Слово прозвучало как приказ. — Дыши. Фэйт моргнула. Один раз. Второй. Как будто всплывала из глубины. Латынь оборвалась на полуслове — и наступила тишина. Резкая. Звенящая. Как после взрыва, когда уши ещё не понимают, что звук закончился. Фэйт резко вдохнула — рвано, болезненно, будто впервые за минуту в мире снова появился воздух. Её тело дрогнуло, и она пошатнулась — Азраэль удержал, не давая ей упасть. Свечи стабилизировались. Пламя стало обычным. Тени духов исчезли, будто их и не было — только холод ещё держался в камне, как след. Лорен лежала на спине, без сознания, с кровью на лице. Кэс подскочила к ней: — Лорен! Эй! Чёрт, Лорен, слышишь меня? Лиам стоял в шаге от Фэйт, бледный, с глазами, полными ужаса: — Ты чуть не… — он не договорил, потому что не хотел произносить это вслух. Фэйт подняла руку к лицу. Пальцы дрожали. Она увидела кровь на ладони, почувствовала солёный вкус во рту и холод в костях. И только теперь, когда мир перестал кричать, она услышала самое страшное: тишину кладбища. Такую, в которой было ясно: предки ушли не потому, что простили. А потому что их вытолкнули. И кладбище это запомнит. Азраэль держал Фэйт ещё пару секунд — не нежно, не “успокаивающе”, а так, как держат того, кто только что мог снова сорваться. Его ладони всё ещё чувствовали остаточное жжение, будто кожа помнила кислоту. Фэйт стояла на ногах, но будто не до конца была в своём теле. Дыхание рвалось. Взгляд то цеплялся за реальность, то снова уходил в туман. Кровь на губах уже подсохла тёмной полосой. — Стоишь? — коротко спросил Азраэль, внимательно вглядываясь. Фэйт кивнула. Медленно. Как будто проверяла, не обманет ли её собственная шея. Азраэль убедился — и сделал шаг назад. Не потому что “отпустил”, а потому что дал ей пространство. Как будто понимал: сейчас любое лишнее касание может стать искрой. И ровно в эту секунду Лиам сорвался к ней. Он подбежал слишком быстро, слишком живо — будто всё время держался на одном нерве, и теперь этот нерв лопнул. Он схватил её и обнял, крепко, почти отчаянно. Фэйт не соображала. Рефлекс сработал раньше мысли. Она обняла его в ответ. Кровь с её лица и рук тут же размазалась по его куртке тёмными пятнами. Лиам отстранился на полшага, но не отпустил полностью — держал её за плечи, как будто боялся, что она исчезнет. — Я чертовски за тебя перепугался, — выдохнул он. Голос дрожал, и от этого было страшнее, чем если бы он кричал. — Ты… ты буквально горела. Нагревалась, как… как чайник, чёрт возьми. Я думал, ты умрёшь. Фэйт моргнула. Поймала его лицо в фокус. Усмешка вышла слабая, но узнаваемая — её. — Убить меня… — она выдохнула и чуть кашлянула, чувствуя кровь во рту, — сложновато. Даже Хоуп когда-то пыталась. Не вышло. Лиам нервно рассмеялся — коротко, облегчённо, почти истерично. Он встретился с её глазами, и в этом взгляде было слишком много: я рядом, я жив, ты жива. Он наклонился, собираясь поцеловать её — привычно, как будто этот жест сейчас “закроет” ужас. Фэйт отпрянула резко, будто её ударили. — Меня не целовать, — сказала она жёстко. Не громко. Но тоном, который рубит воздух. Лиам замер. На секунду он даже не понял, что произошло. Его лицо стало растерянным — будто он внезапно оказался в чужом разговоре. — Что?.. Фэйт, я просто… — Я сказала — не целовать, — повторила она, и резкость была не в словах, а в том, как они вылетели. Как команда. Как запрет. Лиам опешил окончательно. Руки его медленно опустились, он сделал крошечный шаг назад, словно боится снова “нарушить”. Фэйт сама почувствовала, насколько это прозвучало неправильно — слишком резко, слишком не в тему, слишком… как будто внутри неё ещё осталась та тьма, которая только что говорила латынью. Но она не извинилась. Она не могла. Не сейчас. Потому что она всё ещё слышала тишину кладбища — и это было хуже любого голоса. Азраэль тем временем уже присел к Лорен. Она лежала на камне, без сознания, с засохшей кровью на лице, ресницы дрожали едва заметно. Он подхватил её на руки легко, уверенно — будто это не ведьма, а вещь, которую надо срочно унести из огня. — Нам пора убираться отсюда, — сказал он коротко, и в его голосе не было “предложение”. Было “сейчас”. Он повернул голову чуть в сторону, словно прислушиваясь не ушами, а всем телом.— Я слышу машины. Кэс, которая всё это время стояла в полубоком ступоре, наконец моргнула и резко выдохнула, как человек, который только что вспомнил, что умеет двигаться. — Да, — сказала она быстро. — И не одна. Много. — Её глаза метнулись в сторону ворот, туда, где вдалеке уже начинали светиться редкие фары между деревьями. — Очень много людей. Машин. Это… это плохо. Лиам встрепенулся, забывая про поцелуй и про растерянность. — Триада? — спросил он, и голос у него стал сухим. Кэс пожала плечами — нервно, быстро. — Не знаю, кто. Но “много людей и машин ночью у кладбища” — это никогда не хорошее “кто”. Азраэль уже пошёл, неся Лорен, и бросил через плечо: — Фэйт. Идёшь? Фэйт сделала шаг. Второй. Ноги слушались, но словно через вату. Она ещё раз мельком посмотрела на Лиама — он стоял, испачканный её кровью, с лицом человека, которому только что сказали “нет” слишком резко. А потом Фэйт посмотрела туда, где Азраэль уходил с Лорен на руках. И в ней снова шевельнулась эта странная смесь: вина, раздражение и что-то опасно тёплое. — Иду, — ответила она наконец. И они двинулись прочь от склепа — быстрее, тише, будто кладбище теперь не просто “место”. Будто оно стало свидетелем. И свидетели в Новом Орлеане редко молчат. Азраэль не пошёл обратно к воротам. Он даже не посмотрел в ту сторону — будто уже знал, что там сейчас светятся фары, шуршат шины и воздух пахнет чужим присутствием. Он нёс Лорен так легко, словно она ничего не весила, но его шаг стал быстрее, точнее — как у человека, который ведёт не “куда-то”, а выводит из ловушки. — Не туда, — бросил он коротко. — Там нас ждут. Кэс метнулась глазами в сторону их машины, туда, где вдалеке уже мелькали огни. — Ты уверен, что у кладбища есть “другой выход”? — прошептала она. Азраэль даже не оглянулся. — В Новом Орлеане у всего есть другой выход, — сказал он спокойно. — Особенно у мест, где люди не хотят, чтобы их нашли. Они пошли вдоль рядов склепов, глубже — туда, где тьма становилась плотнее, а дорожки — узкими. Каменные стены по бокам будто сжимались, превращая их маршрут в коридор. Фэйт шла чуть позади, всё ещё с ощущением крови на губах и ледяного послевкусия магии во рту. Лиам дёрнулся рядом — резко, будто споткнулся. Кэс, ещё не до конца пришедшая в себя после ритуала, нервно усмехнулась: — Только не говори, что сейчас начнётся “кто-то спотыкается и умирает”, пожалуйста. Я морально не гото… Лиам взвыл. Это был не “ай”. Не ругательство. Это был звук, который вырывается, когда тело ломают изнутри. Все обернулись одновременно. Нога Лиама была вывернута под невозможным углом. Колено смотрело не туда, куда должно смотреть колено, стопа стояла как чужая. Лиам рухнул на одно колено, хватая себя за бедро, и следующий звук был хуже — влажный, сухой одновременно. Хруст. Вторая нога пошла следом — как будто кто-то невидимый взял кость и спокойно, без усилия, провернул её. Лиам зарычал от боли, глухо, животно, стиснув зубы так, что по челюсти пошли жилы. Фэйт застыла — и в то же мгновение всё внутри неё стало ледяным пониманием. Это не случайность. Это не проклятие кладбища. Это заклинание. Кто-то рядом. Уже рядом. Они не успели. — Чёрт… — выдохнула Кэс, но не успела сделать шага. Она схватилась за голову обеими руками и тоже упала на колени, как будто ей в череп вбили клин. Она закричала — не громко, а сорвано, потому что дыхание сбилось от боли. — Они… влезли… — прохрипела Кэс. — Внутрь… Фэйт подняла голову, и её зрение будто само сфокусировалось — резко, хищно, как у зверя в темноте. И она увидела их. Не “несколько”. Целую стену людей. Ведьмы — взрослые и молодые, мужчины и женщины — стояли между склепами как тень, которой внезапно дали тела. У многих в руках были талисманы, мешочки, верёвки с узлами, у некоторых — дротики. Их лица были не испуганными. Они были… готовыми. И это было страшнее любого духа. Живые всегда опаснее мёртвых. Дротик прилетел неожиданно — тихий свист, короткое движение в воздухе. Фэйт могла бы его поймать. Она точно знала, что могла. Но она была в таком чистом, первобытном ужасе, что тело на секунду не сработало как оружие — оно сработало как человек. Дротик вонзился ей в плечо. Острая боль — и сразу же следом: по венам пошло что-то ледяное, вязкое. Как будто её кровь стала густеть. Вербена с аконитом. Она почувствовала это моментально — вкус металла во рту, слабость в мышцах, раздражающее жжение в коже. Не смертельно. Но достаточно, чтобы замедлить. Чтобы лишить “взрыва”. Фэйт резко втянула воздух и стиснула зубы. В этот же миг второй дротик полетел в Азраэля. Он даже не дёрнулся. Лишь чуть сместил плечо — и ладонью отбил дротик, когда до груди оставалось сантиметров пять, как будто отмахнулся от мошки. Второй рукой он всё ещё удерживал Лорен — бесчувственную, тяжёлую, беззащитную. Фэйт почувствовала, как у неё по спине пошёл холод не от аконита. От понимания: их поймали красиво. Не силами. Не дракой. Контролем. Ведьмы расступились — и вперёд вышла она. Темнокожая ведьма. Лицо знакомое. Слишком знакомое. Мариэлла. Она не колдовала на показ. Не размахивала руками. Не “шептала” заклинания, как подростки на уроках. Она просто шла, и всё вокруг будто подчинялось её шагам. У неё был взгляд человека, который не сомневается, что победит. Азраэль, на удивление спокойно, сказал: — Здравствуй, Мариэлла. Как твои дела? Мариэлла даже не посмотрела на него по-настоящему. Её взгляд был прикован к Фэйт. Потом — коротко — к Лорен в его руках. К безжизненной Лорен. И обратно на Фэйт. Её губы дрогнули, и когда она заговорила, голос был почти шипением: — Ты привёз в наш город истребительницу ведьм. — Она медленно кивнула на Фэйт, будто показывала, где источник гнили. — Ты привёл сюда… Майклсоновскую ошибку. Выродка. Порождение, которое ломает баланс даже одним дыханием. Фэйт попыталась сделать шаг — и почувствовала, как аконит тянет мышцы вниз, как свинец. Мариэлла шагнула ещё ближе. — Твой отец, — сказала она, и это слово было как нож, — был бы разочарован. Твоя семья отказалась бы от тебя, если бы узнала, с кем ты якшаешься, Азраэль. С Хоуп Майклсон. С её выродком. Азраэль слушал спокойно. Слишком спокойно. И вдруг — почти буднично — он опустил Лорен на землю. Аккуратно, даже бережно, будто сейчас не бойня начинается, а просто надо освободить руки. Лорен лежала на камне, без сознания, кровь уже подсохла на лице. Азраэль выпрямился и посмотрел на Мариэллу с лёгкой усталостью. — Знаешь, — сказал он ровно, — я бы, может, и задумался над мнением семьи. Правда, есть одна проблема. — Он наклонил голову. — Они все мертвы. Так что… — уголок его губ дернулся, — боюсь, подтверждения я не получу. Кэс, даже сквозь боль, издала короткий нервный смешок — и тут же зажала рот, потому что поняла, что это сейчас не смешно. Мариэлла вспыхнула. Её лицо стало жёстким. Глаза — тёмными и злым светом. — Ты думаешь, это остроумно? — прошипела она. — Ты думаешь, тебя спасёт язык? Я обмотаю тебя аконитом, засуну его тебе в глотку, а остальные устроят самосуд, а я буду стоять в стороне, помня как ты нас предал, наблюдая, как твою прекрасную мордашку не узнает даже господь бог. — Я атеист. Она подняла руку — не резко, не театрально. Просто подняла. И воздух вокруг них снова сжался, как кулак. Лиам застонал, потому что его ноги даже не пытались “срастись” — их держали в боли намеренно. Кэс скривилась, задыхаясь. Фэйт почувствовала, как шёпот кладбища сменился шёпотом живых ведьм — совсем другим, более голодным. И в этот момент Фэйт окончательно поняла: кладбище было разминкой. Настоящий кошмар — начался только сейчас. Фэйт стояла, чувствуя, как аконит с вербеной тянут тело вниз, как будто кто-то повесил на мышцы мокрый бетон. Плечо жгло вокруг дротика. Внутри — всё ещё зудело послевкусие той латыни, которую она не должна была знать. Перед ней — ведьмы. Много. Слишком много для честной драки, особенно когда Лиам валяется с вывернутыми ногами, Кэс на коленях, Лорен без сознания, а вокруг — кольцо чужих лиц и чужой ненависти. И именно поэтому в голове Фэйт поднялась мысль, от которой стало тошно. Если они не отступят… мне придётся их убить. Не “оглушить”. Не “убежать”. Не “обмануть”. Убить. Потому что иначе они заберут Лорен. Заберут Кэс. Добьют Лиама. Посадят на цепь Азраэля. А её — либо вытрут, либо превратят в трофей. Фэйт ненавидела себя за то, что мозг считал это так спокойно. Как задачку. Я не хочу. Но в следующую секунду она услышала, как одна из ведьм — молодая, с дрожащими руками — шепчет соседке: — Держи её… держи… пока Мариэлла… И Фэйт поняла: они уже сделали выбор. Вопрос только, сделает ли его она. Мариэлла подняла ладонь чуть выше, и воздух снова сжал горло. — На колени, — сказала она не громко, но так, что это прозвучало как закон. Фэйт не двинулась. Она просто смотрела. И в этот момент что-то… сломалось. Сначала это было почти незаметно. Одна ведьма справа вдруг нахмурилась, будто потеряла нить мысли. Её пальцы, сложенные в знак, дрогнули и разжались. Потом другая — постарше — резко вдохнула и посмотрела на свои руки так, словно они стали чужими. Шёпот пошёл по кругу. — Что… — Почему… — Я не чувствую… Третья ведьма попыталась произнести заклинание — привычно, уверенно — и у неё получилось только сиплое дыхание. Никакой отдачи. Никакой волны. Никакого “потока”, который обычно ощущается кожей, как горячее давление. И тогда паника прорвалась. — Связь! — выдохнул кто-то. — Я не чувствую предков! — Это… это невозможно… — прошептала другая ведьма, и голос у неё дрожал уже не от злости, а от ужаса. — Они… они не отвечают… На секунду вся эта толпа стала не охотниками. Стала людьми, которые внезапно остались без сердца. Потому что для ведьм Нового Орлеана предки — не религия. Не традиция. Это электричество. Это воздух. Это то, на чём держится всё. Мариэлла мгновенно это поняла — и её лицо исказилось. Она резко развела пальцы, будто пыталась “нащупать” поток силой воли, как ищут пульс у умирающего. Ничего. Её глаза расширились — на долю секунды, совсем чуть-чуть. В них мелькнул шок, почти испуг. А потом всё это стало злостью. Чистой. Ядовитой. — Что ты наделала?! — рявкнула Мариэлла, и этот крик прорезал кладбищенскую ночь, как нож. Она шагнула вперёд, вперившись в Фэйт. — Что ТЫ наделала?! Фэйт моргнула. Честно — она сама не до конца понимала, что именно произошло.  Она хотела закрыть ритуал. Загнать духов обратно. Не умереть. Всё. Но тот самый побочный эффект… он раскрылся только сейчас. Да она даже не знала, откуда в голове взялось то заклинание. Азраэль, стоявший рядом с Лорен на земле, вдруг тихо рассмеялся. Не весело. Не добродушно. Так смеются, когда ситуация настолько абсурдна, что становится красивой. Он повернул голову к Фэйт, и в его голосе появилась та самая лукавая нотка, от которой у людей обычно холодеет внутри: — Напомни мне… — сказал он мягко, почти лениво, — какое именно заклинание ты читала, чтобы отозвать духов? Фэйт бросила на него взгляд — раздражённый, мутный, усталый. — Я… — выдохнула она. — Я просто… Она замолчала, потому что “просто” тут не работало. Азраэль смотрел секунду, другую. И по тому, как Фэйт не смогла сразу назвать это “базовым”, он понял. Понял, что это было не стандартное изгнание. Не “тёмное, но контролируемое”. Не то, чему учат даже самых отчаянных. Он рассмеялся ещё раз — уже шире. — О-о, — протянул он, и в этом звуке было слишком много удовольствия. — Так ты даже сама не поняла, что сделала. Фэйт, я с каждым разом вречатляюсь тобой все сильнее. Мариэлла шагнула ближе, губы побелели от ярости: — Ты издеваешься? — прошипела она Азраэлю. — Вы… вы… вы вырвали их! Вы вырвали предков из города! Азраэль повернулся к ней медленно, как к человеку, который слишком поздно понял правила игры. — Я бы сказал “отправили куда подальше”, — произнёс он буднично. — Но да. Примерно так. — Он перевёл взгляд на ведьм вокруг — и улыбнулся так, что это было почти неприлично спокойно. — Забавно, — сказал он, чуть наклонив голову. — Вы так боялись, что Хоуп Майклсон когда-нибудь сделает что-то, что принесёт вам смерть… — он сделал паузу, позволяя словам лечь тяжелее, — а по факту, если бы ваши драгоценные предки не ополчились, если бы они не начали давить, шептать и устраивать истерику вокруг одной девчонки… ничего бы не было. — Мариэлла сжала зубы так, что у неё дрогнула челюсть. Азраэль продолжил — мягко, почти насмешливо — А теперь? — Он развёл руки. — А теперь у ведьм Нового Орлеана нет потока. Нет отдачи. Нет силы. Паника у ведьм стала ощутимой физически. Кто-то отступил назад, наткнувшись на склеп. Кто-то начал шептать молитвы — не предкам, а в пустоту. Кто-то попытался снова колдовать и только испугался сильнее, когда ничего не произошло. Кэс подняла голову, всё ещё держась за виски, и хрипло выдохнула: — Окей… — она сглотнула. — Это… это очень плохо. Лиам, лежа на земле, сквозь боль попытался приподняться на локтях. — Что происходит?.. — выдавил он. Фэйт смотрела на Мариэллу и видела то, чего не было секунду назад. Не власть. Не контроль. Пустоту под ногами. Мариэлла тоже это чувствовала. И от этого её ненависть стала ярче. Грязнее. — Ты… — прошептала она, глядя на Фэйт так, будто хотела вырвать ей горло словами. — Ты даже не понимаешь, что сделала. Ты обрекла город. Фэйт вытерла кровь с губ большим пальцем — медленно, почти демонстративно. И голос у неё вышел тихий, но твёрдый: — Я не обрекла. Я… выжила. И в этот момент стало ясно: вот сейчас, именно сейчас, ведьмы впервые по-настоящему испугались не “апокалипсиса”. А того, что стоит перед ними. Живого. Кровавого. И всё ещё стоящего на ногах, даже когда мир только что пытался её утопить. Ведьмы сорвались не в “план”, а в ярость. Та, которая секунду назад шептала “я не чувствую”, теперь смотрела на Фэйт так, будто у неё отняли не магию — жизнь. Их лица стали жёсткими, злыми, почти отчаянными: если нет предков — значит остаётся только ненависть и то, что можно держать в руках. — Убить их! — выкрикнул кто-то. — Сейчас! И ночь вспыхнула дротиками. Сразу много — короткие, быстрые, почти бесшумные “пчёлы” смерти. Один ушёл в сторону Лиама. Другой — в Кэс. Ещё два — в Фэйт, наискось, под ребро и в плечо, туда, где уже сидел первый. Ещё один — в Азраэля, метили в грудь, потому что так проще: чем ближе к сердцу, тем быстрее замедлится. Фэйт ощутила, как внутри неё поднимается остаток магии — не поток предков, не благословение, а её собственная, сырая сила. Её было мало. Но её хватило на одно. Она резко подняла руку — и воздух вокруг них щёлкнул, как натянутая плёнка. — Clypeus! — сорвалось с её губ, а следом, ниже и темнее, — Claudite… Слова латыни прозвучали как команда миру: закройся. Над ними — полусфера. Не светящаяся красиво, а тусклая, плотная, почти невидимая, пока в неё не ударили дротики. Они врезались — и отскакивали, звякая о камень, будто бились о стекло. Кэс вздрогнула, выдохнув с облегчением — слишком ранним. Лиам, лежа, стиснул зубы, пытаясь не стонать громко. Азраэль даже не моргнул. Лишь чуть развернул плечо, прикрывая лежащую рядом Лорен, хотя она была уже вне опасности дротиков — пока купол держался. — Держи, ты сможешь, — коротко сказал он Фэйт, и это звучало как “не смей падать”. Фэйт стиснула кулак. Купол дрожал, как натянутая кожа барабана. Она чувствовала, как он забирает силы из неё — быстро, жадно. И тогда Мариэлла сорвалась. Она выхватила откуда-то кинжал — не из кармана, а словно из самой злости — и рванула вперёд, прямо к куполу, прямо к Фэйт. Как будто решила: если магии нет, значит будет кровь. Если не работает поток — сработает рука. Она бежала, уже не управляя, а убивая взглядом. Фэйт напряглась, инстинктивно готовясь встречать её силой тела, потому что магия таяла в пальцах. И в этот момент Азраэль резко сказал — жёстко, не повышая, но так, что приказ пробил шум в ушах: — Фэйт. Пригнись. Фэйт не успела подумать. Тело подчинилось голосу. Она нырнула вниз — и над их головами пролетело что-то железное. С такой скоростью, что воздух зазвенел. Это был тяжёлый диск — кусок старого металла, вырванный с надгробной плиты или ограды, неважно откуда: он шёл как бумеранг, идеально, хищно, будто его бросили не рукой, а судьбой. Он вошёл в Мариэллу на бегу — в шею, в горло — и всё остальное произошло слишком быстро, чтобы мозг успел это “переварить”. Движение. Удар. Тишина на долю секунды. И отрубленная голова. А потом её тело просто… остановилось и рухнуло, как марионетка без нитей. Кровь брызнула — горячая, тёмная — и несколько капель попали на лицо Фэйт, на губы, на щёку. Она моргнула, резко, как от дождя, и даже не сразу поняла, что это не вода. Купол дрогнул — и Фэйт, почти не осознавая, отпустила заклинание. Тишина стала густой, как дым. Ведьмы замерли. Не потому что передумали. Потому что увидели, как их лидер падает. Потому что поняли: игра перестала быть охотой. Теперь это бойня, где добыча умеет отвечать. Фэйт подняла голову — и увидела, откуда пришёл этот бросок. В нескольких метрах позади них, между склепами, стояла Хоуп Майклсон. Лицо спокойное. Слишком спокойное. Рядом с ней — темнокожий мужчина, высокий, с тяжёлым взглядом и той самой “взрослой” энергетикой, от которой подростки инстинктивно замолкают. Азраэль прошептал имя. Фэйт узнала это ощущение раньше, чем узнала лицо: Винсент. В руке Хоуп была вырванная металлическая ограда от могилки — длинная, тяжёлая, как импровизированное копьё. Она держала её так, будто это просто ещё один предмет, который можно использовать. Хоуп посмотрела на ведьм — без паники, без эмоций. Потом перевела взгляд на Фэйт. И произнесла ровно, почти буднично — так, будто спрашивает на тренировке: — У меня ещё много таких в запасе. — Она чуть приподняла ограду. — В кого кинуть следующим? На секунду Фэйт просто стояла и не дышала. Шум в ушах не ушёл, кровь на лице была тёплой, дротик жёг плечо, Лиам стонал где-то сбоку, Кэс тяжело дышала — и всё это вдруг стало… второстепенным. Потому что Хоуп была здесь. Живая. Сильная. И рядом — Винсент. И если они пришли — значит, это не “случайность”. Это спасение. Фэйт медленно выдохнула. И впервые за эту ночь внутри неё щёлкнуло не заклинание, а мысль, простая до боли: Мы спасены. __________________________ Машина Винсента оказалась припаркована не у ворот — естественно. Где-то в стороне, в тени деревьев, так, чтобы к ней не шли “случайно” и чтобы фары не выдали присутствие. Они добрались до неё рывками, почти на чистом адреналине.  Азраэль нёс Лорен до последнего — она всё ещё была в отключке, голова бессильно моталась, кровь засохла у носа. Кэс шла рядом, пересказывая Хоуп, что именно с ними случилось, держа Лиама под плечо, но это выглядело как плохая шутка: Лиам был высокий, тяжёлый, а ноги у него всё ещё слушались плохо и “собирались” с явным хрустом, будто тело пыталось починить себя на бегу. Фэйт шла молча, с дротиком в плече, с липкой кровью на лице — чужой и своей — и с тем самым видом, когда человек уже сделал слишком многое, чтобы потом оправдываться. Винсент открыл багажник одним движением. Посмотрел на Лорен. Посмотрел на салон. Посмотрел на количество людей. И его выражение лица стало таким, будто он мысленно произносит молитву, которую никогда никому не покажет. — Она без сознания, — сказал Азраэль ровно. — Я вижу, — сухо ответил Винсент. — А ещё я вижу, что у меня не автобус. Хоуп уже открывала задние двери, резко и уверенно, как будто это не машина, а штаб. — Быстрее, — отрезала она. — Пока кто-то не решил проверить, куда исчезли ведьмы. — Лорен… — начала было Кэс, глядя на багажник так, будто туда кладут труп, а не живого человека. — Она не умрёт в багажнике, — сказала Хоуп без капли тепла. — Если умрёт — это будет от того, что вы сделали на кладбище, а не от того, где лежит её тело. Давайте. Азраэль аккуратно уложил Лорен на бок, подложив под голову свою куртку — не демонстративно, а машинально. Потом захлопнул багажник. Салон был маленький для такого набора катастроф. Хоуп села за руль. Винсент занял переднее пассажирское, но сделал это с тем выражением, будто предпочёл бы стоять на капоте под дождём. Сзади началась борьба за пространство. Лиам рухнул на сиденье первым — осторожно, шипя сквозь зубы, потому что любая вибрация отзывалась болью в ногах. Кэс пристроилась рядом, но места было мало, и она в итоге оказалась почти наполовину на его коленях, наполовину на сиденье. — Прекрасно, — прошипела она, пытаясь устроиться. — Я всегда мечтала умереть в позе “на коленях у Санты”. Азраэль сел с другой стороны, ближе к двери, чтобы при необходимости выйти первым. Фэйт осталась стоять у открытой двери секунду дольше всех — будто решала, стоит ли вообще садиться. И тут Хоуп резко обернулась через плечо. — Садись, — приказала она. Фэйт молча залезла внутрь. Втиснулась, как смогла. И так как места реально не было, ей тоже пришлось сесть “не как человеку положено”: боком, частично на край сиденья, частично на колени Азраэля. Кэс хихикнула — нервно, на грани истерики: — Отлично. Теперь у нас полная комплектация: “тесно, больно, стыдно”. Хоуп завела машину. Двигатель рыкнул, и в этом звуке было больше спокойствия, чем во всей ночи на кладбище. Они тронулись с места резко — без плавности, без “пристегнитесь”. Хоуп ехала так, будто за спиной не люди, а груз, который надо срочно увезти подальше от точки взрыва. И только когда кладбищенские тени остались позади, она заговорила. Сначала — тихо. Потом всё жёстче. — Вы. С ума. Сошли. Каждое слово — как удар. Она посмотрела в зеркало заднего вида. Взгляд пронзил задний салон, как нож. — Кто из вас придумал идти на Лафайет ночью? — Хоуп стиснула руль так, что побелели костяшки. — Кто? Это был конкурс “кто быстрее умрёт” или “как разрушить всё за одну ночь”? — Кэс попыталась что-то сказать, но Хоуп не дала. — Нет. Молчи. — Она резко вдохнула. — Я не хочу слышать оправдания. Я хочу знать, почему я… — голос дрогнул, но она удержалась, — почему я вообще должна была вас оттуда вытаскивать. Лиам выдавил хрипло: — Мы… пытались помочь… — Помочь? — Хоуп коротко, зло усмехнулась. — Ты сейчас сидишь с вывернутыми ногами, в машине взрослого ведьмака, с моей дочерью, у которой в плече дротик с вербеной и аконитом, и называешь это “помочь”? Она резко перевела взгляд на Фэйт. И вот тут тон изменился. Не просто злость. Личное. — А ты, — сказала Хоуп холодно. — Ты вообще понимаешь, что сделала? Фэйт молчала. В горле было сухо. Во рту — привкус крови. И где-то глубоко, под всем этим, шевельнулась усталость. Хоуп продолжила, не повышая голос — и от этого стало хуже: — Ты использовала тёмную магию на кладбище предков Нового Орлеана. — Она бросила быстрый взгляд на Винсента, будто проверяя, слышит ли он. — Ты попыталась подчинить духов. Ты сорвалась так, что тебя невозможно было трогать. Ты чуть не сожгла себя изнутри. И это всё… — пауза, — ради чего? — Фэйт открыла рот, но не сказала ничего. Хоуп ударила по рулю ладонью — коротко. — И не надо сейчас делать вид, что ты “просто защищала друзей”, — добавила она. — Это не оправдание. Это… — она запнулась, и слова стали тяжелее, — это то, как начинаются вещи, которые потом уже нельзя остановить. Винсент весь этот разговор не вмешивался. Он сидел на переднем сиденье, плечи напряжены, взгляд — настороженный. Он периодически смотрел в боковое зеркало, потом — назад, на подростков, как будто проверял: они вообще настоящие? Когда его взгляд задержался на Фэйт, в нём не было жалости. Было изучение. И тревога. Та самая взрослая тревога, которая говорит: это не ребёнок. Это проблема всемирного масштаба. Фэйт почувствовала это и, несмотря на усталость, напряглась. Азраэль рядом молчал. Но его рука — незаметно — легла чуть ближе к её боку, не касаясь, просто обозначая: я здесь. Не сорвись снова. Хоуп продолжала, и теперь её голос стал резче: — Я не собираюсь вас наказывать. — Она посмотрела на каждого по очереди, через зеркало. — Я собираюсь сделать так, чтобы вы больше никогда не решили, что можете “сделать сами”. Кэс нервно подняла руку, будто на уроке. — Маленький вопрос… — пробормотала она. — А Лорен… в багажнике… она точно может дышать?  Хоуп не ответила сразу. Винсент, наконец, повернул голову чуть назад и сказал сухо, но сдержанно: — Дышит. Пока. — Его взгляд снова задержался на Фэйт. — Но вот что мне интересно… — он сделал паузу, — что именно вы там произнесли. В салоне повисла тишина. Потому что это был не вопрос “из любопытства”. Это был вопрос человека, который понимает: если ответ будет неправильным — ночь только начинается. Хоуп гнала так, будто дорога — это просто длинная прямая между “сейчас” и “подальше от этого”. Фары резали тьму, машина шла рывками, на поворотах задние пассажиры буквально съезжали друг в друга — то Фэйт чуть сильнее давило в бок, то Кэс проклиная всё на свете пыталась не давить локтем в сломанные ноги Лиама. В какой-то момент за ними вспыхнули синие огни. Сначала далеко. Потом ближе. Сирена коротко завыла, будто предупреждение: эй, остановитесь, вы вообще что творите? Хоуп даже не повела бровью. — Хоуп, — Винсент резко повернул голову, голос у него стал жёстким, — это полиция. — И? — бросила она, не отрывая взгляда от дороги. — “И” то, что это моя машина, — процедил Винсент. — Зарегистрирована на меня. Штрафы придут мне. И, внимание: у меня нет состояния Клауса Майклсона. С заднего сиденья раздался слабый, почти истеричный смешок Кэс. — О, началось, — прошептала она. — Сейчас будет семейная драма про налоги. Мы с моей мамой тоже об это спорили. Винсент повысил голос: — Ты знаешь, сколько стоит один штраф за превышение? А если их будет десять? А если меня лишат прав? Хоуп, я, в отличие от Майклсонов, не могу просто “купить проблему”, чтобы она исчезла. Хоуп стиснула руль. — Сейчас, Винсент, полиция — это самое меньшее, что меня волнует. — А меня волнует! — он уже почти кричал. — Потому что я не хочу объяснять в суде, почему “какая-то Майклсон” решила, что правила дорожного движения — необязательная рекомендация! Хоуп резко выдохнула. И — так же резко — ударила по тормозам. Машину дёрнуло вперёд так, что всех подбросило. Кэс вскрикнула, Лиам матернулся сквозь зубы, Фэйт ударилась плечом (и дротик напомнил о себе огнём), Азраэль удержал равновесие так, будто физика к нему не относится. — Отлично, — ледяным голосом сказала Хоуп. — Счастлив? Винсент выдохнул через нос. — Безмерно. Патрульная машина подъехала сзади, свет фар ударил в салон, сделав их лица бледными и слишком “виноватыми”. Дверца копов открылась. Шаги. Тяжёлые. Осторожные. Стук по стеклу фонариком. — Добрый вечер, — голос был официально-усталым. — Вы понимаете, с какой скоростью вы ехали? Хоуп молчала. — Водительское удостоверение и документы на машину, пожалуйста. Винсент закатил глаза, будто уже слышит, как это превращается в катастрофу. Хоуп продолжала молчать. Коп наклонился ближе, посвятил фонариком внутрь. Свет прошёл по Хоуп. По Винсенту. Потом — на заднее сиденье. И задержался. На крови у Фэйт. На бледной Кэс. На Лиаме, который сидел, стараясь не показывать боль, но всё равно выглядел как человек, которого переехало нечто большое и злое. На Азраэле — слишком спокойном, чтобы это было нормально. Пауза стала длиннее. — Что… — коп нахмурился. — Что с ними случилось? — Его рука медленно опустилась к кобуре. — Сэр, — добавил он уже жёстче, — я повторяю вопрос. Кэс, не выдержав тишины, выдала самым невинным голосом, на который была способна: — Не волнуйтесь, офицер. Мы просто… едем с кладбища. В машине повисла секунда абсолютной тишины. Фонарь копа дрогнул. В его глазах появилось не спокойствие. Жуть. — С кладбища, — повторил он, будто проверяя, правильно ли услышал. — Ночью. В крови. Он резко выпрямился и нажал кнопку рации. — Диспетчер, мне нужен второй экипаж. Немедленно. Подозрительное транспортное средство, группа… подростков в крови… — он посмотрел снова в салон. — Возможная угроза. Хоуп тихо, раздражённо прошипела Винсенту: — Ты доволен? Поздравляю. Мы соблюдаем закон. Как ты и хотел. Хоуп бросила на него взгляд убийцы. Коп постучал по стеклу ещё раз — уже не “пожалуйста”, а “я командую”. — Всем выйти из машины. Сейчас. Двери открылись. Ночной воздух ударил холодом. Лиам выбрался медленно, нога уже почти “срослась”, но он всё равно хромал, стараясь не показывать слабость. Кэс вылезла, зябко обняв себя руками. Азраэль вышел последним из заднего ряда, чуть закрывая корпусом Фэйт. Коп показал фонариком на капот. — Лицом к машине. Руки за спину. Сейчас же. — Серьёзно? — не выдержала Кэс. — Мы выглядим как… наркоторговцы? — Сейчас же, — повторил коп, и пистолет уже был в руке. Они подчинились. Даже Хоуп. Секунду это выглядело… абсурдно. Хоуп Майклсон — лицом к капоту, руки за спиной, на неё надевают наручники. — Я как будто вернулась к человеческой жизни, опять полиция, черт. — Проскулила Кэс. Фэйт пересеклась взглядом с Азраэлем через плечо. И в этой секунде они оба — несмотря на всё — почти рассмеялись. Не потому что смешно. Потому что иначе мозг бы лопнул. Второй коп подошёл к машине и заглянул внутрь, потом крикнул: — Откройте багажник! Фэйт почувствовала, как у неё в животе холодеет. Лорен. Хоуп повернула голову чуть-чуть, глаза сузились. — В багажнике ничего, что касается вас, офицер. — Откройте багажник, — голос второго стал резче. — Сейчас. Фэйт увидела, как Азраэль сжал пальцы за спиной — наручники звякнули. Хоуп выдохнула так, будто терпела целую вечность. И решила: достаточно. Она просто разорвала наручники. Металл хрустнул, словно тонкая проволока. В ту же секунду Кэс — тоже: хрясь. Лиам — с кривой усмешкой, будто даже рад возможности хоть что-то контролировать: хрясь. Фэйт — почти машинально, не думая, просто повторяя движение: хрясь. Наручники упали на асфальт с глухим звоном. Винсент один остался стоять… в наручниках. Он посмотрел на остальных с выражением лица “я сейчас кого-нибудь прокляну, и это будет один из вас”. Полицейские замерли. А потом коп, держа пистолет, выдавил: — Да кто вы, чёрт возьми, такие?.. Хоуп медленно повернулась. И в её глазах вспыхнуло золото. Тонкие жилки выступили под кожей, как трещины на стекле. Вид был не “красивый”. Хищный. Кэс и Фэйт, одновременно — слишком синхронно, слишком привычно — выдали: — Охотники за привидениями. Хоуп даже не моргнула. Подняла руку — спокойно, как будто закрывает дверь. И сказала одно слово на латыни, сухо, почти без эмоций: — Somnus. Полицейские дернулись, как куклы, у которых перерезали нити — и осели на землю, выключившись мгновенно. Тишина. Сирена где-то вдалеке продолжала орать, но рядом стало настолько пусто, будто ночь на секунду выдохнула. Винсент посмотрел на лежащих копов. Потом — на Хоуп. Потом — на наручники у себя на руках. — Супер, — сказал он глухо. — Просто супер. Хоуп наклонила голову, голос стал ледяным: — Винсент. Если ты сейчас скажешь “я же говорил”, я тебя тоже усыплю. Он выдохнул через нос. — Я молчу. А Фэйт, с кровью на лице и дротиком в плече, стояла и думала только одно: Вот это… вот это точно было не в планах. _______________________________ Дом Азраэля встретил их тишиной, которая сразу показалась фальшивой — слишком спокойной для ночи, где головы летали с надгробий, а предки Нового Орлеана “пропали”. Хоуп загнала машину к дому так, будто парковка — это тоже поле боя. Двери хлопнули почти одновременно. Они вошли быстро, без разговоров, как отряд, который не имеет права задерживаться на улице. В гостиной пахло деревом, пылью, остаточной магией — и ещё чем-то металлическим, чужим. Фэйт не могла понять, это кровь у неё на губах, или дом уже давно впитал в стены слишком много ночей. Азраэль прошёл первым. Он тихо, почти бережно положил Лорен на диван — словно боялся, что резкое движение снова вышибет её из тела. Лорен стонала едва слышно, ресницы дрогнули, но глаза не открывались. И именно в этот момент из коридора появились Лиззи и Джози. Сонные. В растянутых свитшотах. Но уже в движении — как будто они не спали нормально, а ждали “когда начнётся”. Они тащили сумки и рюкзаки в гостиную, складывали их на пол, проверяли ремни, застёжки, что-то шептали друг другу. Клео сидела на кресле, полуобняв себя за плечи, волосы растрёпаны, взгляд тяжёлый, как у человека, которого подняли из сна не словами, а тревогой. Рядом — Кларк, тоже полусонный, но уже собранный внутренне: он выглядел так, будто сны ему вообще давно не принадлежат. Фэйт остановилась на пороге гостиной и почувствовала, как раздражение поднимается вверх, как кислота. Все что-то делают. Все знают. А ей — никто не говорит ни слова. — А мы куда собираемся? — сказала она наконец. Голос был резче, чем она хотела. — Почему все в таком темпе? Почему я узнаю всё последней? Никто не ответил сразу. И это бесило ещё сильнее. Азраэль даже не повернул головы. Он был сосредоточен на Лорен. Лорен снова застонала — тихо, болезненно, будто тело пыталось вернуться, но не находило дверей. Азраэль наклонился к ней, и в этом движении не было романтики — только необходимость. Он рассёк собственную ладонь клыками — быстро, как привычный жест, без драматизма. Кровь выступила тёмной, густой. — Пей, — тихо сказал он, приподнимая её голову и прижимая рану к губам. Лорен не сразу, но рефлекторно шевельнулась. Проглотила. Ещё. Глубже вдохнула. Цвет начал возвращаться на лицо — медленно, но заметно. Как будто внутри неё кто-то снова включил питание. Фэйт отвернулась, не понимая, почему ей от этого становится неприятно — то ли из-за Лорен, то ли из-за того, что в комнате слишком много вещей, которые она не контролирует. Винсент стоял у дверного проёма гостиной, не проходя дальше, как человек, который вошёл в чужой дом и сразу понял: здесь есть правила, которые он не знает. Он осматривал хаос взглядом — сумки, кровь на одежде, Лиама, который хромая опустился на край кресла, Кэс, всё ещё бледную, но пытающуюся держать лицо. Но задерживался он главным образом на Фэйт. Как на проблеме, которую нельзя игнорировать. И наконец он тихо произнёс — не враждебно, но так, что в комнате стало слышно даже лампу: — Слишком много сил. Фэйт медленно повернула голову. — Что? Винсент не отвёл взгляда. — Слишком много сил для той, кто только что прочитала тёмное заклинание такого уровня, что… — он сделал паузу, будто подбирая формулировку, которая не звучит как приговор, — отправила предков Нового Орлеана “не пойми куда”. В гостиной повисла тишина. Даже Джози остановилась на секунду с ремнём рюкзака в руках. Клео подняла взгляд. Кларк перестал выглядеть сонным. Фэйт сжала челюсть. — Я из рода Майклсон, — сказала она резко. — У нас чёрная магия в крови. В этом причина. Лиззи говорила. Винсент медленно покачал головой. — Не в таком количестве, — ответил он спокойно. — И не такая. Он сделал шаг внутрь, но всё равно держался у порога, как будто дом Азраэля не любит чужих взрослых. — Магия, которую ты использовала, — продолжил Винсент, — не просто разрушает других. Она разрушает того, кто её произносит. — Он посмотрел на её лицо, на кровь, на то, что она стоит, а не лежит. — Даже если в тебе есть кровь Эстер Майклсон… отдача всё равно должна была тебя сломать.— Он кивнул на диван. — Ты бы не умерла, да. Но ты лежала бы так, как сейчас Лорен. Или хуже. Ведьмы так реагируют на такую магию. Всегда. Неважно, насколько ты могущественная. Тело платит. Душа платит. Система платит. В комнате стало ещё тише. Лиззи медленно опустила сумку на пол. Джози замерла, как будто ей вдруг стало холодно. Кэс перестала шутить — впервые за вечер. Фэйт чувствовала на себе взгляды. Много. И каждый из них был одним и тем же вопросом: Она… не та? Фэйт сделала шаг вперёд. — Ну и кто тогда я такая? — спросила она дерзко, почти вызывающе. — Давай. Скажи. Я тоже хочу знать! Винсент не ответил сразу. Он смотрел на неё долго — не как на подростка, а как на явление, которое надо понять прежде, чем оно уничтожит всё вокруг. — Я пока не знаю, — сказал он наконец честно. — Но я знаю, что то, что ты сделала с предками… — он выдохнул, — это не “просто сильная ведьма”. — Винсент медленно обвёл взглядом комнату — как будто хотел, чтобы все это услышали. — Ты лишила ведьм Нового Орлеана доступа к потоку предков. Ты изгнала души умерших ведьм — не на минуту, не на “пока”. — Он сделал паузу, и даже Хоуп, стоявшая у стены, напряглась. — Там были ковены, родовые линии, духи, которым не век и не два. Некоторым — столетия. Некоторым… больше.— Он снова посмотрел на Фэйт. — Даже первородный трибрид, каким бы устрашающим он ни был, не сделал бы это без последствий для себя. Таких последствий, что остаётся на всю жизнь. Фэйт стояла, и внутри неё что-то холодело — не от страха, а от раздражающего, липкого ощущения: опять. опять я не понимаю, что я такое. И где-то на заднем плане, как плохой шёпот, всплыло то, что говорили духи на кладбище: ошибка… пустота… не должно… Фэйт подняла подбородок. — Значит, — сказала она очень тихо, — вы все сейчас решили, что я… что? Хоуп сделала шаг, будто собираясь вмешаться. Но Винсент поднял ладонь — не угрожающе, а предупреждающе. — Я решил только одно, — сказал он. — Что если мы не выясним, что ты на самом деле… — он посмотрел на Хоуп уже напрямую, — то следующий город может не пережить. И это прозвучало не как угроза. Как факт. В гостиной ещё держалась эта тишина — напряжённая, тяжёлая, как после драки, когда никто не хочет быть первым, кто скажет вслух очевидное. Сумки продолжали появляться на полу. Джози что-то перекладывала, Лиззи нервно проверяла молнии, Клео смотрела в одну точку, будто пытаясь “увидеть” следующий шаг, а Кларк сидел слишком спокойно, чтобы это было нормальным. Фэйт всё ещё стояла с ощущением, что её держат в неведении намеренно. И наконец Хоуп резко, будто ей самой надоело молчание, сказала: — Мы уезжаем. Фэйт моргнула. — Что? Хоуп повернулась к ней полностью. В голосе — не просьба, не обсуждение. Решение. — Мы уезжаем из Нового Орлеана. Сейчас. Как можно быстрее. Фэйт сделала шаг вперёд, плечо болезненно дёрнулось из-за дротика, но злость была сильнее боли. — Ты серьёзно? — выдохнула она. — После всего этого ты просто… сбежишь? — Это не “сбежать”, — отрезала Хоуп. — Это перестать быть мишенью, стоящей на месте. Она кивнула на окно, на тёмный город за стеклом. — В городе больше нет ведьм, которые могут нормально колдовать. Поток предков обрублен. А знаешь, что остаётся? — Хоуп прищурилась. — Мы. Единственный стабильный “фон” силы сейчас — это ты и я. И Винсент. И всё, что мы тащим за собой. Это не просто опасно. Это теперь как маяк. Отличный локатор для триадских колдунов. Фэйт стиснула зубы. — Так что? — голос стал резче. — Мы просто уедем и будем ждать, когда Триада найдёт кого-то другого, чтобы вселиться? Или сотрёт кого-то вместо нас? Это твой план? “Уходим, пока всё горит”? Хоуп резко вздохнула, злость поднялась в ней, как волна. — Мой план — чтобы вы остались живы, — сказала она холодно. — Потому что вы явно не справляетесь с идеей “не убиваться насмерть ради геройства”. Фэйт усмехнулась — ядовито, знакомо. — О, конечно. Майклсоновское “я спасаю тебя, поэтому ты делаешь как я сказала”. Классика. — Не переходи грань, — предупредила Хоуп. — А какая грань? — Фэйт шагнула ближе, дерзко. — Ты сама её давно стёрла. Ты говоришь как будто единственный вариант — бежать. А это трусость. И ты это знаешь. Хоуп вспыхнула. — Трусость? — она коротко рассмеялась, без веселья. — Ты была на кладбище десять минут — и чуть не сожгла себя тёмной магией. Лиаму ломали кости вживую. Кэс падала от боли. Молодая ведьма лежит на диване без сознания. И ты называешь трусостью то, что я пытаюсь вывести вас из зоны удара? Фэйт не отступила ни на сантиметр. — А куда мы уедем, Хоуп? — спросила она, уже почти рыча. — Куда “безопасно”? Где нас не найдут, по твоему мнению? Хоуп, уже на пределе, бросила: — Да куда угодно! Хоть в Арктику, хоть в Россию! В гостиной на секунду стало так тихо, что было слышно, как Лорен на диване тихо выдыхает. Кэс, естественно, не выдержала и вставила с абсолютно искренним выражением лица: — О, кстати, я всегда мечтала увидеть русскую Москву. Хоуп повернула к ней голову медленно. И этим взглядом можно было выключать свет в комнатах. — Мы никуда не поедем “смотреть Москву”, — отрезала она таким тоном, что даже Кэс сразу поняла: шутка была ошибкой времени и места. Фэйт прищурилась. — То есть мы уезжаем или нет? Хоуп выдохнула — коротко, жёстко. — Уезжаем. Но не все. Она посмотрела на сумки, потом на ребят, и решение прозвучало как приговор. — Едут: Джози. Лиззи. Я. — Хоуп перевела взгляд на Фэйт. — Ты. И Винсент. Винсент, стоявший в дверях, поднял брови, будто хотел сказать “меня кто-то спрашивал?”, но промолчал. Хоуп продолжила, теперь ещё холоднее: — Остальные — возвращаются в школу. К своей обычной жизни. И будут делать вид, что они вообще не знают, кто такая Фэйт Кирби. Эта фраза ударила по комнате сильнее, чем любое заклинание. Лиам резко выпрямился, лицо стало пустым. — Что? — выдохнул он. — Ты… ты серьёзно? Кэс медленно опустила руки. Клео нахмурилась, Кларк прищурился. Азраэль не изменился в лице — но воздух вокруг него стал плотнее, опаснее. Фэйт смотрела на Хоуп, и в глазах у неё вспыхнуло что-то болезненное. — То есть ты сейчас… — голос сорвался на усмешку, — ты сейчас предлагаешь им “забыть меня”, как будто это… удобная мелочь? Хоуп выдержала её взгляд. — Это не “удобно”, — сказала она. — Это единственный способ, чтобы Триада не пошла по их следу. Они уже слишком близко. И если кто-то из них станет якорем — они умрут. Все. Фэйт сжала кулаки. — Ты не имеешь права решать за них. — Имею, — сказала Хоуп тихо. — Потому что я уже видела, как заканчивается “мы справимся сами”. И в этот момент стало ясно: спор не про поездку. Спор про то, кого Хоуп считает семьёй… и кого она готова потерять, чтобы сохранить остальных.

Трек — “Succession theme” Nich Fretz