LOVE ME

— Я люблю тебя, — повторяет нуна. — Люблю тебя, Чонгук, — шепчет, встает на носочки и нежно проводит губами по его приоткрытому рту. — Люблю, — целует еще раз, пока ладонь Чонгука крепче сжимает цепь. Сольджу хмурится, когда не слышит ответа. Опустившись обратно, она вопросительно моргает, пытаясь словить взгляд Чонгука, но когда она видит его потемневшие глаза, его опаляющее желание, то заметно вздрагивает и делает шаг назад. Не боится, но напрягается. Не хочет убежать, но хочет попробовать. — Чонгук? — тихо спрашивает, понимая, что что-то не так; что-то в нем поменялось. — Нуна, — хрипит и грубым рывком тянет за цепь, вынуждая упасть в свои объятия. — Моя нуна, — тяжело выдыхает, прижимается носом к её волосам. — Моя и только моя нуна, — Чонгук целует в висок, в щеку. — Люблю тебя-люблю тебя-люблю тебя… — Чон-… Целует развязно, грязно, глубоко. Чонгук больше не будет сдерживаться. Чонгуку нет смысла сдерживаться. Нуна не скроется, нуна не спасется, нуна всегда будет здесь, с ним… …ведь она любит его. Свободной ладонью опускается по её спине, болезненно сжимает ягодицу, из-за чего нуна шумно втягивает в себя воздух. Чонгук залазит под футболку – свою футболку – ведет по талии, наслаждаясь мягкостью её кожи. Нуна пахнет, как он. На нуне его одежда. Он хочет раздеть её, но и в то же время – нет. Она такая красивая в его вещах, такая притягательная, такая его. Его Нуна-его нуна-его нуна. Чонгук наматывает цепь на ладонь, чтобы схватить Сольджу за волосы, чтобы наклонить её голову и целовать глубже. У неё такой теплый рот, на её языке привкус ананаса. Сладкая, фруктовая, невероятная. Чонгук удовлетворенно мычит, чувствуя её слюни, её сбитое дыхание, её пальчики, что сжимают его плечи. С талии перемещает руку ниже, к её кружевным, красным трусикам. Нуна настолько мокрая, что ткань промокла, что Чонгуку хватает провести пальцем всего лишь раз, чтобы собрать вязкую влагу. Сольджу ощутимо вздрагивает в его руках, дергает бедрами, возбуждается. Не отрываясь от её розовых, соблазнительных губ, Чонгук проникает ладонью под нижнее белье и не в силах сдержать восторженного стона, когда ощущает её гладкость. Ни одной волосинки. Всё это для Чонгука. Нуна старалась для Чонгука. Мучала его, воспитывала его, издевалась… но ждала и хотела не меньше. Толкается указательным и средним внутрь, растягивая. Сольджу мычит в его губы, пытаясь оторваться, чтобы схватить воздуха, но Чонгук не позволяет. Он хочет впитать её удовольствие, хочет, чтобы её стоны отбивались от его сердца, чтобы её желание отпечаталось на его ребрах. Он хмурится и целует глубже, одновременно толкаясь пальцами. Упругие, эластичные стенки нуны, которые сжимают его, которые требуют чего-то побольше, пошире… которые требуют Чонгука. Потому что он владеет ею. Потому что он – единственный, кто может быть внутри. Потому что они созданы друг для друга. Чонгук обрывает поцелуй, чтобы посмотреть на её красные щеки, на её мокрые губы и стекающую каплю слюны. Нуна пытается устоять на дрожащих ногах, покрывается мурашками. Он знает, где и как ей нравится больше всего. Он знает, где нужно надавить, где нужно погладить, а где – согнуть, чтобы нуна застонала, чтобы она широко распахнула глаза и сдвинула брови к переносице. — Ч-Чонгук, я… — Нуна… нуна, кончи для меня. Давай, нуна, — шепчет Чонгук, нежно целуя в щечку. — Ты же любишь меня, нуна? М? Любишь? — она с трудом кивает, задыхаясь и сжимая его пальцы изнутри. — Тогда не сдерживайся, нуна. Сольджу хватается за его шею, дергает бедрами и кончает, вызывая у Чонгука широкую ухмылку. Она трясется в его руках, сглатывает и покрывается мурашками. Такая чудесная, такая милая. Он бы вечно смотрел на то, как она тает в наслаждении, как она отдает всю себя одному единственному Чонгуку. Он вытаскивает пальцы, когда у неё восстанавливается дыхание. Методично вылизывает их один за другим, не сдерживая стона. — О, нуна… ну-у-уна-а-а, — поёт Чонгук, толкая Сольджу к креслу. — Ты такая вкусная. Хочу отлизать тебе. Можно? Нуна, можно? — Д-да, конеч-… Она вскрикивает, когда падает, когда Чонгук шире расставляет её ноги и падает на колени перед ней. У него рот наполняется слюнями, когда он видит, насколько она намокла, насколько промокшее у неё нижнее белье. И всё из-за него. Чонгук наклоняется максимально близко, утыкается носом в неё, рычит, чувствуя молочный запах, ощущая кислый привкус на губах. Он проводит языком по ткани, стонет, закатывает глаза и смотрит в раскрасневшееся лицо Сольджу. Хочет быть привязанным к ней. Хочет быть с ней одним целым. Чонгук наматывает цепь вокруг своей шеи, так, чтобы любое движение, сделанное нуной, отзывалось в его теле. Он смотрит зачарованно на то, как между их шеями натягивается цепь, как контроля между ними не существует. Чонгук мычит, лаская нуну сквозь красное кружево. Каждый раз, когда он ощущает её тепло, её влагу на собственных губах, на кончике языка – у него член болезненно дергается. Не может даже прикоснуться к себе, не может оторваться. Плевать на то, что хочет Чонгук, что он чувствует и в чем нуждается – он сделает всё, лишь бы нуне было хорошо. У него обрывается дыхание, бегут мурашки по позвоночнику и голова идет кругом, когда Сольджу гладит его по волосам. Чонгук скулит, смотрит на неё, неотрывно лаская, облизывая, присасываясь. Он стонет в неё, когда она пытается откинуть голову назад, когда цепь между ними дрожит. Ладони Чонгука сжимают её бедра, вынуждая поднять ноги выше. — Обожаю тебя, нуна, — пьяно шепчет, отодвигая промокшую ткань в сторону, чтобы насладиться видом, чтобы рассмотреть пульсирующую, мокрую нуну. — Ты такая… сладкая, — хнычет Чонгук и медленно проводит языком вдоль. — Я бы всю жизнь питался только тобой. Как только он проникает языком внутрь, Сольджу стонет, крепче хватаясь за волосы Чонгука. Нуна прижимает его как можно ближе, так, что он практически не может дышать. Единственный запах, что окутывает его, пленит и убивает – святой запах нуны. Чонгуку не нужен воздух, Чонгуку нужна и только она. Отрывается, чтобы плюнуть, чтобы посмотреть, как его слюна стекает по ней, мешается с её влагой, капает на пол. Чонгук выставляет язык, вылизывает тщательно, жадно, сглатывая и мыча каждый раз, когда стон нуны окрашивает стены. Он хочет больше. Он знает, что Сольджу может дать ему больше. Лаская языком снаружи, он медленно проникает средним и указательным внутрь. Чонгук внимательно наблюдает за её лицом, как у неё вздымается грудь, как она мямлит что-то неразборчивое. Подушечками пальцев почти сразу нащупывает чувствительную зону, зная, что нуна сожмет его, что нуна прокричит его имя. Чонгук вылизывает, присасывается, рычит и дрочит ей пальцами. Он хочет, чтобы она накормила его, чтобы она позволила ему ощутить то, без чего жить не может. Удовольствие нуны – то, что ему нужно, то, что не дает ему умереть. Сольджу просит его остановиться, но он не слушает. Недовольно прикусывает, показывая, что он не собирается лишать самого себя лакомства. Чонгук ждал и ждал не зря. Чонгук терпел, и теперь он заслуживает награду. — Подожди… с-стой, я… — не своим голосом умоляет нуна, пытаясь отодвинуть его. — Дай мне, — хрипит Чонгук, не отрываясь. — Дай… мне. Нуна. Хочу… хочу-хочу-хочу… Он не останавливается, когда она сквиртит на его лицо. Он стонет, практически кончая, когда его рот наполняется нектаром нуны. Он дрожит, вытаскивая пальцы и высовывая язык, стараясь проглотить, стараясь словить всё, что она ему дарит. У Чонгука взгляд бешеный, когда он порывисто снимает со своей шеи цепь и рывком тянет нуну на себя. Сольджу с трудом может устоять на ногах, она всё еще трясется из-за жаркого оргазма, и даже не понимает, что вообще происходит. Чонгук падает на диван, притягивает её к себе на колени, усаживая сверху. Нуна часто моргает, пытаясь выдавить из себя что-то членораздельное, но вместо слов – стоны, которые Чонгук проглатывая. Он целует, позволяя ощутить то, насколько же она сладкая, насколько же легко она вызывает в нем зависимость. Ладони Чонгука хватаются за футболку в неуверенном жесте. Всё еще хочет снять, но, также, всё еще хочет оставить. Он поднимает её до уровня ключицы, открывая грудь и живот нуны. — Подержи, — хрипит, задыхаясь. — Не опускай. Не снимай. Сольджу кивает, цепляется пальцами и открывая себя Чонгуку. Первое, что он делает – засосы. Как можно больше. Где угодно. Больно или приятно – плевать. Он хочет, чтобы она вся была в его метках, чтобы каждый кусочек её тела принадлежал ему. Грудь, ребра, верх живота, шея. Больше, ярче, темнее. Чонгук присасывается к её соскам, мычит и сглатывает. Хочет молока, хочет её молока, хочет, чтобы она дала ему своё молоко. Нуна ведь может, да? Не сейчас, но может, верно? Боже. От одной только мысли Чонгук звереет. Он плотнее присасывается, рычит и оставляет следы от зубов вокруг ореолов нуны. Она болезненно стонет, но он не слушает. Он мнет её грудь, представляя, как Сольджу кормит его, как она производит молоко только для него. Чонгук отрывается лишь после того, как её соски опухнут, пока она не будет умолять его остановиться. Он любуется ею, её телом, как она всё еще держит футболку, позволяя делать с ней всё, что Чонгук пожелает. Кончиками пальцев очерчивает её грудь, костяшками касается чувствительных ореолов. Он наклоняется ближе, нежно касается её кистей и опускает её руки, позволяя футболке упасть обратно. — Отсосешь мне, нуна? — до раздражающего невинно просит Чонгук, смотря в её глаза. Сольджу сглатывает, кивает. — Мг, д-да… Такая разбитая, такая уязвимая. Всё для него. Нуна сама сползает на пол, коленями касаясь ковра. Чонгук выдыхает от предвкушения, наблюдая за тем, как она стягивает с него спортивки, резинкой цепляясь за стояк. У него боксерки промокшие, покрытые пятнами. Когда Сольджу снимает с него нижнее, Чонгук облегченно выдыхает, только сейчас осознавая, насколько болезненно сильно ему не хватает её прикосновений. — Н-ну-на, — слетает воздушное, но умоляющее. Обхватывает его ладонью, нежно сжимая. Сольджу не дразнит, не издевается, но смотрит с восхищением, с жаждой. Чонгук только и делает, что пробует её, вылизывает и проглатывает, но он не думал, что она нуждается в нем не меньше. Нуна проводит языком. Медленно. Слизывает с головки предэякулят. Мычит. Нуна смотрит Чонгуку в глаза, и от её томного взгляда в груди вибрирует. Он хватается за цепь, не думая. Но не дергает и не управляет. Поводок помогает ему заземлиться, а чувство холодного метала, что тянется к ошейнику нуны, не даёт расслабиться. Сначала, она просто ласкает его рукой. Ненавязчиво, плавно, как будто даёт время и себе, и ему на передышку. Но затем Сольджу обводит его головку языком, то надавливая, то прикусывая, и Чонгук откидывает голову назад, проглатывая стон. Бедра дергаются навстречу горячим губам и влажному рту, когда нуна заглатывает наполовину. Не торопится и не заставляет его считать; не хочет, чтобы он кончил, но также хочет, чтобы ему было приятно. Чонгук мычит и закатывает глаза, когда она берет глубже. Постепенно наращивает темп, используя только рот. Ладонями упирается в его колени, заставляя раздвинуть ноги чуть шире. У Чонгука сбивается дыхание, у него приоткрываются губы, у него пальцы впиваются в цепь. Он опускает опьяневший взгляд на Сольджу, которая отсасывает ему с тем же рвением, с каким он отлизывает ей. — Глубже. Глубже, нуна, — просит, но сам же хватает её за волосы и толкается, чувствуя головкой горячие стенки её глотки. Сольджу задыхается, сжимает его колени, напрягается и кашляет. Чонгук управляет ею, держа за спутанные пряди, теряется в чувственном ритме, наслаждаясь нуной. Носом она прижимается к его лобку, мычит и почти визжит. Когда Чонгук тянет её подальше от себя, то она выплевывает слюни, смешанные с его смазкой. У неё рот мокрый, по подбородку стекает, глаза блестят. Глубоко дыша, нуна глотает вязкий предэякулят, а Чонгук просто не может сдержаться. Он наклоняется к ней, ведет языком от кончика подбородка к её губам. Виновато вылизывает, зная, что был грубым, что ему недозволенно быть грубым с ней. Он хочет, чтобы она получала удовольствие, чтобы ей нравилось, чтобы она купалась в их любви так же, как и Чонгук. Он целует её, стонет в её горячий, мокрый рот, отдающий соленным привкусом. Рука, что сжимала её волосы, опускается к её щеке. Ладонь, что держалась за цепь, поднимается к её голове. Чонгук зажимает её лицо, пока мажет губами, пока вдыхает собственный аромат на её коже, пока пробует себя на её языке. Толкает её на ковер, чуть задев кофейный столик. Баночка с леденцами падает, конфеты разлетаются по полу. Нуна стонет, хватаясь за плечи Чонгука. Он поднимает её футболку, оставляя засосы там, где не успел. Опускается ниже и ниже, снимая с неё кружевные трусы и отбрасывая в сторону. Не в силах устоять, опять прижимается ртом. Нуна такая чувствительная, такая мокрая. Чонгук стонет, вылизывая и вынуждая её дрожать и задыхаться. Он поднимает на неё умоляющий взгляд, когда она просит его остановиться; он толкается в неё пальцами, когда она выгибается спиной; он капризно ноет, когда она дергает его за волосы. — Ч-Чонгук, я не… — Я хочу еще, нуна, — восторженно шепчет, не отрываясь и не замедляя темп. — Дашь мне еще? Пожалуйста, нуна… — О, Боже, я же… это слишком… — Тебе же здесь нравится, да? — спрашивает Чонгук, загибая пальцы и надавливая. — Да? Вот так? О, нуна, — стонет, тая в её запахе, в её накатывающем экстазе. — Пожалуйста, еще раз. Кончи для меня еще раз, — капризно просит, чувствуя, что она близко. Чонгук опускает свободную руку, чтобы потрогать, чтобы сжать себя, представляя, как нуна сокращается вокруг него. Он не снижает темпа, он продолжает выдавливать из Сольджу крики и влажное хлюпание. Он готов смотреть вечно на то, как она кончает. У неё так мило краснеют щечки, зрачки расширяются, а рот открывается в блаженном стоне. Нуна изливается на его пальцы, в его рот, и Чонгук с удовольствием проглатывает, вылизывает, лакает, закатывая глаза и практически кончая в тот самый момент, как соки нуны стекают по его горлу. Ползет выше, накрывает её губы поцелуем, с благодарностью рычит и трется головкой о всё еще чувствительную нуну. Чонгук не соображает, когда с легкостью проникает внутрь; когда вжимает Сольджу в ковер; когда делает несколько пробных толчков. Он не думает, что делает. Все его мысли о нуне, все его движения для нуны, все его стоны для одной единственной нуны. Чонгук нависает над ней, упираясь ладонями о ковер. Он уже не держит её за поводок, он уже не обращает внимания на ошейник. Всё, что его интересует – удовольствие нуны, её упругие стенки, что сжимают его, и её вкус, что наполняет его рот. Чонгук толкается грубо, резко, не отрывая взгляда от её лица, не прекращая слушать её сладкие всхлипы и крики. Нуна тянется к нему руками, хватаясь за футболку, выгибается навстречу, задыхаясь. — Я… Я больше не могу, Чонгук, я… столько раз кончила… — Можешь, нуна, — подбадривает Чонгук, сладко улыбаясь. — Можешь. Для меня ты всё можешь. Он заставляет её обхватить себя ногами, пока поднимает, приобнимая за талию. Чонгук садится на диван, тяжело дыша и наблюдая за дрожащей нуной. Он наматывает цепь на кулак, тянет так, чтобы она была как можно ближе к нему, чтобы она поцеловала его. Сольджу не может двигаться, она не может прыгать на нем, но Чонгук и не требует. Он сам всё сделает. Он всегда сделает всё, лишь бы нуне нравилось, лишь бы она всегда жаждала его, лишь бы она была с ним одним целым. Чонгук расставляет шире ноги, упираясь стопами в твердый пол, чтобы толкаться в Сольджу, чтобы биться о Сольджу. Громкие, развязные стоны, похожие на мольбы и плач, слетают с её рта, когда она падает на Чонгука, когда она вверяет всю себя Чонгуку. Нуна обессиленная, скользкая, горячая, но даже не просит остановиться. — Ты так сжимаешь меня, нуна, — шепчет Чонгук, держа её за бедра. — Твоё тело запоминает меня, да? Да? Ты ведь часть меня, да? И я – часть тебя, — смеется, закатывая глаза и углубляя толчки. — Ты такая приятная, нуна, ты такая красивая… моя-моя-моя. Моя нуна. Сольджу пытается что-то ответить, но у неё не получается. Чонгук подносит руку ко рту, облизывает пальцы и опускает ладонь к ягодицам нуны, поглаживая. Средним и безымянным он прощупывает её пустое, нетронутое отверстие, которое так хочется заполнить собой. Сольджу вздрагивает, пытается привстать, но темп Чонгука не позволяет ей даже двинуться. Она ощутимо напрягается, когда он проталкивает в неё средний палец, осторожно и медленно. — С-стой! Подожди! — Что такое, нуна? Тебе не нравится? — Я… Я же… я не… — приподнимается, упираясь ладонями о спинку дивана, и в панике смотрит в глаза. — Мне не противно, — мурлычет Чонгук, целуя линию её челюсти и толкая палец глубже. — Я хочу почувствовать тебя везде. Можно? Нуна, можно? Неуверенно стонет, закатывает глаза и пытается расслабиться. Чонгук наблюдает за её сомнениями, за её пустым взглядом. Сольджу тяжело дышит, утыкаясь лбом о его плечо. У неё сердце стучит так громко, что отдает в его собственную грудь. Когда Чонгук вставляет второй палец, Сольджу резко втягивает в себя воздух. — Попрыгай на мне, нуна. Она сглатывает, кивает и аккуратно качает бедрами, насаживаясь одновременно на член Чонгука и его длинные пальцы. Он заполняет её с двух сторон, чувствует самого себя – стенки сужаются, её тело реагирует моментально, приспосабливаясь. Нуна мычит, дрожит, сжимает. Когда Чонгук возобновляет толчки, она прячет стон в его шее. Нуна обнимает как можно крепче, прислоняется грудью вплотную и продолжает двигаться в ответ. — Нравится? Нуна, тебе нравится? — горячо шепчет, свободной рукой поглаживая её ногу. Сольджу кивает, но не отвечает вслух. Чонгук решает немного ускорить толчки, получая удовлетворенные стоны и жалобное хныканье. Большего ему и не нужно. Улыбаясь, он всё сильнее и сильнее бьется бедрами о её влажную кожу, подстраиваясь пальцами под свой же ритм. Чонгук то заполняет её одновременно, то чередуется. Он заполняет её, чувствует её изнутри. Хочет быть везде и сразу, поэтому тянет за поводок, чтобы найти её приоткрытые губы. Нуна дрожит, с трудом целует в ответ, пальцами впивается в спинку дивана. Каким бы грубым и сумасшедшим Чонгук ни был – она позволяет, и тогда ему еще сложнее остановиться. Ощущать её упругие, теплые стенки членом, толкаться в неё сзади пальцами и ласкать её рот языком – сводит с ума. Чонгук почти что проникает в её легкие, мечтает нащупать её органы и залезть к ней под кости. Он хочет стать ею, быть ею, дышать и чувствовать ею. Лишь нуна способна дать ему то, в чем он больше всего нуждается. Раствориться в ней, умереть в ней, возродиться в ней. Нуна-нуна-нуна. Чонгук толкает её на диван, вытаскивая пальцы, но не член. Наоборот – он толкается как можно глубже, как можно сильнее, убивая её ритмичным, беспощадным темпом. Диван скользит по полу, крики нуны просачиваются сквозь стены, воздух пропитывается безумием Чонгука. Ближе. Ближе. Нужно быть как можно ближе. Хочет слышать её сердцебиение, хочет греться в её объятиях, хочет вибрировать её голосом. Чонгук целует её лицо бездумно, кусает её щеку и ведет языком по её открытым губам. — Люблю тебя, нуна, — шепчет, задыхаясь. — Люблю-люблю-люблю… — Чонгук, — хнычет, сжимая его изнутри. — Нуна, ты такая приятная, нуна… нуна, ты ведь любишь меня? Любишь меня? — спрашивает, утыкаясь в её лоб своим и смотря в глаза с мольбой, с просьбой. — Любишь же? Сольджу не может ответить. Темп Чонгука выбивает из неё все мысли, все слова. — Л-люблю, конечно… я люблю теб-… Нуна вскрикивает, когда толчки с быстрых и резких перетекают в грубые и бьющиеся. У Чонгука едет крыша. Признание Сольджу эхом звучит у него в голове, подводя его к краю, подводя его к сладкой, удушающей волне. — Нуна. О, нуна… люблю тебя, люблю тебя, нуна… — скулит Чонгук, утыкаясь носом в её шею. — Я сейчас кончу, Чонгук… — Я тоже, нуна, я… о, Боже, нуна, моя… моя-моя… люблю, моя… н-нуна! Он застывает, прижимаясь вплотную и заполняя Сольджу до предела. Чонгук мелет бред, пока изливается внутрь, пока стонет, истекая слюнями. Тело покрывается мурашками, когда нуна сжимается вокруг него, когда она кончает вместе с ним, когда они делятся ярким, всепоглощающим блаженством. Он целует то, до чего дотянуться губы; он продолжает признаваться в любви, пока не находит её приоткрытый рот; он стонет, всё еще качая бедрами и проталкивая внутрь как можно больше своей спермы. Чонгук не может прийти в себя. Он не хочет. Здесь так хорошо, с ней так хорошо. Тепло, уют, любовь. То, о чем он всегда мечтал, то, что нуна охотно ему предоставляет. Чонгук бы навсегда остался в её объятиях.

***

Теплая ванная снимает напряжение в мышцах и приятно расслабляет. Аромат кокоса и ванили пристает к коже, вода обволакивает тело и смывает усталость. Чонгук прижимается грудью к спине Сольджу как можно плотнее. Руками обнимает за талию, подбородком касается плеча. Они почти не разговаривали с тех пор, как разделили одержимость друг другом в гостиной. Дюна давно подошла к концу, конфеты всё еще валяются на полу, нижнее белье нуны где-то на кресле. Отдых важнее. Чонгук трется носом о щеку Сольджу, пока она следит за шипящей бомбочкой. — Нуна? — Что? Чонгук неуверенно прижимается губами к её шее, смотря на её грудь, на её руки и живот – всё то, что помечено его укусами и засосами. — Ты… ты правда любишь меня? Нуна застывает и медленно поворачивает голову, пытаясь словить взгляд Чонгука. — Если ты думаешь, что я призналась тебе только для того, чтобы ты отстал от меня, то весь следующий месяц ты можешь забыть обо мне. — Нет-нет, — торопливо перечит Чонгук. — Я не это думал, я просто… — он прячет глаза в её плече, глубоко вдыхая аромат её влажного тела. — Очень счастлив. Сольджу не отвечает, но он слышит её ухмылку. Расслабившись в его объятиях, она глубоко вздыхает и кладет руки поверх его предплечий, нежно массируя. В ней ощущается удивление, которое Чонгук прекрасно понимает – он и сам не знал, что может быть настолько нежным, честным и ослабевшим. — Я тоже счастлива, — вдруг шепчет Сольджу. — Правда? — он наклоняется чуть вперед, рассматривая её профиль. — Мг. Счастлива, что ты больше не мой ученик, — она жмет плечами, мягко улыбается и косится на Чонгука. — Счастлива, что… у нас что-то получается. Вместе. Получается же? Чонгук облизывает губы, восторженно выдыхает и не может не прижать её еще крепче и не поцеловать в щечку. — Да, получается. Я чувствую, что получается. Нуна задумчиво мычит, откидывается затылком на его плечо, смотря в потолок. Чонгук любуется иссиня-черными засосами, наслаждается её умиротворенным взглядом и тем, насколько же гармонично она выглядит в его руках. Сольджу, которая постоянно бегала, скрывалась, отказывалась и отрицала теперь здесь, с ним, влюбленная и счастливая благодаря Чонгуку. Он всегда будет любить её. Он всегда будет одержим ею. Любой, кто посмеет помешать ему, кто решит украсть нуну у него – пожалеет. И лучше бы Сольджу всегда любила его… …иначе он будет вынужден всю жизнь держать её на цепи. The End.