LOVE ME

Обустройство их первого совместного жилья заняло около двух месяцев, которые пролетели для Чонгука незаметно. Он находил особое удовольствие в том, как он проводил время с нуной: заказ мебели, покупка посуды, перевозка вещей. Ему было всё равно, какие шторы они повесят в спальне, какой ковер они постелют в гостиной, из какого материала будет изготовлена их ванна. Чонгуку было плевать, на каком матрасе спать, на какой плите готовить и какой телевизор смотреть. Лишь бы нуне нравилось. Лишь бы нуна была рядом. На третий месяц Чонгук плавно начал сходить с ума. Всё из-за запрета Сольджу. Нуна не издевалась, хотя могла бы ходить перед ним голой, могла бы не запирать ванную комнату, могла бы надевать прозрачную ночнушку. Но Чонгуку всё равно было трудно. Как бы он не пытался отвлечься за работой, шерстя сеть и ковыряясь в данных – всё бесполезно. У него ломалось терпение. Чонгук спал с нуной в одной кровати и уговаривал себя не лезть к ней. Чонгук завтракал с ней за одним столом и с трудом сдерживался, чтобы не завалить её прямо на кухне. Чонгук принимал душ с каменным стояком, но всё равно не трогал себя. В какой-то момент ему казалось, что он совсем едет крышей. Жить с нуной и не целовать её. Жить с нуной и не обнимать её. Жить с нуной и не чувствовать её. Везде её запах, везде её вещи. Чонгук любил утыкаться носом в её подушку, когда она уходила на работу. Чонгук обожал мыться её гелем для душа, намыливать волосы её шампунем и вытираться её полотенцем. Чонгук пил кофе с её чашки, брызгал себя её духами и расчесывался её расческой. Он бы носил её одежду, если бы он был уже в плечах и меньше в мышцах. И нуна ничего не знала об этом. Может быть, она догадывалась, ведь он пах так же, как и она. Но Сольджу молчала. Она вела себя так, будто ничего странного не происходит, будто Чонгук не мучается. Полгода. Он не занимался с ней сексом полгода, учитывая прошлые три месяца и нынешние, и отсутствие её стонов в его ушах и её поцелуев на его лице убивало. Но Чонгук ни за что в жизни не ослушается. Он не хочет разочаровывать Сольджу. Он хочет, чтобы она его любила, чтобы она его хвалила, чтобы она была довольна его поведением. Он будет ждать столько, сколько потребуется… …если только сам не сорвется с цепи.

***

Чонгук сонно зевает, пока выливает взбитые яйца с молоком на сковороду. Он накрывает омлет крышкой, кидает пустую миску в раковину вместе с венчиком и лезет в шухлядку в поисках деревянной лопатки. На экране небольшого телевизора, что нуна выбрала для кухни, диктор читала свежие новости, на которые Чонгук почти не обращал внимания. Он должен сделать себе и нуне кофе. А еще он должен не забыть выйти за флешкой для заказчика. А еще… — Доброе утро. Чонгук вздрагивает, чувствуя теплые объятия нуны со спины. Он сглатывает, когда она прижимается грудью, когда она трется носом о его шею, вставая на носочки. У него глаза распахиваются, когда её руки гладят его напряженный сквозь футболку живот. — Д-доброе утро, — хрипит Чонгук, почти не двигаясь. За последние три месяца она еще ни разу так не прилипала к нему. — Я же сказала, что я сегодня готовлю завтрак, — мурлычет прямо на ухо, вызывая у Чонгука мурашки по позвоночнику. Черт. Черт, она понимает, что делает, или она еще слишком сонная? Может, ей снилось что-то приятное? У неё совсем недавно закончились месячные, до овуляции еще далеко. Может, ей холодно? Может… — Чонгук? — Да? — Мне кажется, у тебя сейчас омлет сгорит. Совсем забыл. Совсем не может сосредоточиться. Но ведь руки нуны такие нежные, и её грудь такая упругая, и её объятия такие уютные. Чонгук снимает крышку, пытается перевернуть омлет, но он распадается на части. Цыкая и матерясь себе под нос, он пытается исправить положение, но… но, блять, Сольджу залазит ладонями под его футболку и щекочет пальцами чуть ниже груди. Омлет превращается в мазню. — Ничего страшного, — шепчет нуна, чем-то напоминая змею, и ползет ладонью ниже. — Н-нуна?! — Что? — улыбается, трется носом о шею, пока мозг Чонгука выдает ошибку. — Я хочу тебя потрогать. Ты против? Он сглатывает и с такой силой сжимает бедную лопатку, что она чуть ли не ломается пополам. В голове что-то совсем пусто, и он не понимает, что делать. Как, черт возьми, ему спасти омлет и, в то же время, спасти себя от окончательного срыва? — Не против. Нет, — хрипит и закусывает нижнюю губу чуть ли не до крови, когда Сольджу приспускает его штаны с боксерками. Если она его тронет, он тут же кончит. Если она… — Давай посчитаем, сколько ты можешь продержаться, — ухмыляется Сольджу и, Боже, это хуже, чем три месяца пыток. Чонгук стонет, утыкаясь лбом о вытяжку. У него бедра неосознанно дергаются навстречу нежной ладони нуны, что обхватила его член. Она была очень осторожная, почти не сжимала его, но двигала, ласкала. Сольджу игралась с его головкой, размазывала его смазку, пока второй рукой гладила его живот и подушечками пальцев скользила по его соскам. Кажется, она вела отсчет вслух. Чонгук не различал слова. Он просто слышал её голос, который заманивал, околдовывал. Но в его ушах прозвучала сладкое “тринадцать”, когда он излился в кулак нуны с мелодичным, поистине жалобным стоном, который, судя по всему, очень понравился Сольджу. Твою мать. Нуна чистой рукой убирает с комфорки сковородку со сгоревшим омлетом. Измазанную спермой Чонгука ладонь она, как ни в чем ни бывало, подносит ко рту и проводит языком, словно слизывает чертов крем. От её вида и беспечного взгляда у него ноги подкашиваются, а сердце бьется в безумном ритме. — Спасибо. Я уже побегу, — нуна целует его в щеку, как она обычно целует его перед работой. — Хорошего дня, Чонгук. Чонгук не мог и слова из себя выдавить. Что это, блять, сейчас было? Входная дверь хлопает. Диктор всё еще читает новости. Число “тринадцать” эхом отдает в голове. Что она задумала?

***

Чонгук уверен, что она всё еще мстит. Возможно, проверяет его на прочность. Возможно, ей стало скучно. Он всё еще не понимает, что творится у неё в голове, но не хочет спрашивать. Нуна всё еще не дала разрешения, да и она ведь говорила, что подготовит что-то “особенное”, если он не сорвется. Чонгук уже сомневается в собственной прочности. — Ты точно не хочешь первой в душ? — спрашивает у нуны, пока выбирает себе нижнее белье. — Нет-нет, мне тут надо закончить кое-что по проекту, — она машет головой, почти не отрываясь от ноутбука. Чонгук недовольно куксится, но ничего не говорит. Хоть он и ненавидит то, что большую часть времени она тратит на работу, а не на него, он всё равно молчит. Они ведь договорились. У него тоже бывают дни, когда он не может вылезти из компьютера, особенно, когда важные клиенты и сложные заказы. Но Чонгуку не нравится, что нуна приходит уставшей после работы, что она бывает расстроенной из-за неудачи в проектах, что единственные полноценные дни, когда они вместе с утра и до ночи – выходные. Может, стоило, всё-таки, надавить и заставить её уволиться? Чонгук заходит в ванную комнату, раздевается и настраивает воду. Он залазит под дождевую струю, достаточно теплую, слегка прохладную. Затворяет за собой прозрачную, стеклянную дверцу и подставляет лицо воде, блаженно выдыхая. Он думает о флешке, которую отнес в конверте заказчику, пока выдавливает себе шампунь на ладонь. Чонгук думает над подарком для нуны на шестизначную сумму, что ему заплатил клиент, пока намыливает голову. Он представляет её шокированное лицо, пока смывает пену с головы. Но затем он вздрагивает. Чонгук не слышал, как дверь отворилась, как Сольджу присоединилась к нему. Он не успел даже вытереть себе лицо, но успел почувствовать её холодные руки, её объятия, её голую грудь, прижатую к его собственной. Чонгук проводит ладонью по глазам, чтобы встретиться взглядом с уставшей, но липнувшей к нему Сольджу. — Н-нуна?! — Можно я тебя намылю? — нежно спрашивает, улыбается, прижимаясь еще плотнее. Какого… хера?! Прошло всего лишь два дня с тех пор, как она приставала к нему на кухне. Чонгук так и не осмелился спросить, в чем был смысл её пыток. Возможно, ему хотелось узнать, что еще она предпримет. Вряд ли что-то, что вынудит его пойти вопреки её запрету. — Можно, — кивает, напряженно сглатывая. Нуна довольно улыбается, словно он разрешил ей пойти погулять в полночь, но не намылить его в душе. Сольджу казалась до странного довольной и веселой по сравнению с той Сольджу, которая пыталась закончить проект, сидя на кровати с ноутбуком. Нуна щелкает его гелем для душа. Холодный запах мяты заполняет ванную комнату. У Чонгука встал еще до того, как нуна коснулась его. Он не может не возбудиться, когда она стоит перед ним полностью голая, со стекающими каплями воды по её телу, с затвердевшими от холода сосками и взглядом, как у лисицы. Чонгук пытается расслабиться, но у него очень плохо получается. Хотя она довольно приятно массажирует его плечи, очень нежно проводит пальцами по его груди и прессу, и даже мнет его плечи. Но тело всё равно, как на иголках, а член болезненно дергается. Нуна не отводит взгляда, когда опускает руки ниже. Она подходит ближе, настолько близко, что его головка упирается в её мягкий живот. Чонгук матерится ни то мысленно, ни то вслух – он уже сам не понимает, спит он или всё это наяву. Он мычит, хмурится и касается затылком стены, когда чувствует её скользкие ладони ниже пупка. Нуна методично натирает его член, тщательно намыливает его яйца. Чонгук совсем не бритый, у него всё заросло. Но Сольджу ничего не смущает. Нуна не брезгует, ведь Чонгук ей нравится, да? Ведь она всё еще хочет Чонгука, несмотря на собственный запрет? Да? Он выдыхает, когда она отпускает его и тянется к крану. Дождевая струя накрывает их вдвоем. Нуна смывает с него пену, и Чонгук уже радуется, что она разрешит ему намылить её, как она падает на колени. Блять. У Чонгука перехватывает дыхание. — Я хочу тебе отсосать, — сообщает Сольджу, прижимаясь губами к V-образной мышце. — Ты против? Нет-нет-нет. — Н-нет. Нуна довольно мычит, обхватывает его рукой. Не спеша водит вверх-вниз, мучительно приятно сжимая в районе головки и большим пальцем цепляя уретру. У Чонгука рот наполнился слюной, у него сердце бьется в радостном, но и в то же время испуганном ритме. Он не контролирует ситуацию. Черт, он уже давно нихрена не контролирует, и всё, что ему остается – расслабиться. Но как он может расслабиться, когда нуна буквально пытает его? — Считай. Чонгук хмурится. — Ч-Что… о, блять. Н-нуна! Рот нуны, язык нуны, её слюни, её зубы, её глотка. Нуна-нуна-нуна. — Считай, — напоминает, ждет, и Чонгук кивает. — Д-да. Раз, два… т-три. О, Боже, четыре. Нуна, не так глубоко. Нун-… пять. М-м-м… ш-шесть, семь, восемь. Д-девять. Блять, не надо так… десять. О-Одиннадцать, двенадцать… нуна… тринадцать, четырнадцать, пятнадцать, шестна-… Сольджу отрывается от него, тяжело дыша. Соблазнительная ниточка слюни, что тянется от его члена к её приоткрытым губам, её жадный взгляд, её тяжелое дыхание. Нуна завораживает. Но затем она высовывает язык, направляет его головку себе в рот и шепчет: — Кончи мне в рот, Чонгук. Блять. Дрожащие, невнятные стоны Чонгука разлетаются по всей ванной, пока он неконтролируемо изливается на язык нуны. Глаза распахнуты, взгляд дикий, тело реагирует на неё, как собака реагирует на свисток. Бедра непроизвольно толкаются в её руку, сперма наполняет её рот, и она проглатывает. Нуна удовлетворенно мычит, улыбается и встает, с садистским наслаждением смотря на разбитого вдребезги Чонгука. — Семнадцать, — Сольджу дарит ему до нестерпимого невинный поцелуй в губы. — Хватит надо мной издеваться, нуна, — скулит Чонгук и тянется за еще одним поцелуем, но она упирается ладонью в его грудь, прижимая обратно к стене. — Тебе не нравится? — выгибает бровь и ухмыляется, зная ответ. — Нравится. — Я так и думала, — она выходит из душа, хватает его полотенце и оборачивается им. Нуна покидает ванную, и Чонгук вообще не уверен, что она здесь была. Может, он уже настолько тронулся умом из-за отсутствия близости с нуной, что начал фантазировать и бездумно дрочить себе в душе? Когда это закончится?

***

Чонгук всегда ждал вечер пятницы по многим причинам, но одной из основных был просмотр фильма. Нуна приходила уставшая после работы и любила засыпать под кино. У Чонгука же была чудесная возможность любоваться ею: как свет от экрана окрашивает её лицо, как мило она сопит, как она укладывается на его ногах, используя его колени, как подушку. Но последняя неделя оказалась чертовски тяжелая, и он попросту не знал, что она предпримет в этот раз. После ужина, нуна пошла в душ, попросив выбрать какой-нибудь фильм. Она сказала несколько названий, которые Чонгук благополучно пропустил мимо ушей. Меньше всего его волновало кино, но больше всего – Сольджу, которая решила купить не классические закуски под фильм, а обычную баночку конфет. Сосательных конфет. Чонгук смотрел на неё, как на бомбу замедленного действия. Нуна оставила леденцы на кофейном столике, ничего не говоря. На крыше изображены различные фрукты: апельсин, ананас, манго, маракуйя. Она никогда их не покупала. Чонгук прекрасно знает и помнит, какие продукты ей нравятся, и в его записях не было фруктовых леденцов. Возможно, если бы последнюю неделю она не издевалась над ним, он бы не обратил внимания. Но с того самого утра на кухне каждое её движение и каждое её слово вызывает в Чонгуке сомнение и панику. Сомнение, что она больше не будет на него нападать. Страх, что он, в какой-то момент, попросту нарушит запрет. Прочистив горло и пытаясь не зацикливаться на тревожных и не очень мыслях, он щелкает пультом, пытаясь выбрать фильм. Но затем Сольджу падает рядом с ним, и Чонгук зависает. Он чувствует аромат своего геля для душа, ощущает запах своего шампуня, и, когда медленно переводит взгляд на нуну, то неосознанно сглатывает. — Это… моя футболка? — хрипит, пока Сольджу втирает в ладони крем для рук. Нуна улыбается, кивает, хлопая глазками. Сидит с открытыми, голыми ногами, пока черная футболка Чонгука облегает её грудь и падает чуть ниже открытых бедер. Он видит край красных, кружевных трусов, и что-то в нем хлопает, как будто ему дают ногой прямиком в солнечное сплетение. — Да. А что? Ты против? Опять этот вопрос. Вопрос, который она задавала каждый раз, когда переходила в наступление. Чонгук нервно ёрзает. Широкие, черные спортивки кажутся неожиданно тесными, и его собственная, оверсайзная футболка на его теле будто бы вовсе не принадлежит ему. — Н-нет. Я не против, — выдыхает, отворачивается обратно к плазме и на несколько секунд закрывает глаза. Значит, он был прав. Значит, конфеты здесь не просто так. Нуна что-то говорит о том, что пойдет за напитками. На столике, рядом с леденцами, оказывается две банки пива – для него и для неё. Сольджу до бесстыдного улыбчивая и бодрая, как для вечера пятницы. Чонгук включает фильм. Он выбрал вторую часть “Дюны” только потому, что её предлагали на главной странице. Вроде бы, они даже посмотрели с нуной первую часть, но он почти ничего оттуда не помнит. Сосредоточиться на сюжете сложнее, чем, блять, взломать Пентагон. Чонгук не может вслушаться в диалоги, не может насладиться зрелищными кадрами, игрой актеров. К черту Дюну. Нуна сидит рядом в одной футболке и красных, кружевных трусах, которые Чонгук видит впервые. Взгляд постоянно падает на нетронутые конфеты, палец нервно стучит по банке с пивом. Сольджу, судя по всему, действительно вовлечена в фильм – что-то комментирует, сравнивает с книгой, хвалит каст. Где-то спустя мучительных двадцать минут фильма, её ладонь тянется к леденцам. Чонгук и сам не понимает, почему они его так напрягают, но он ощутимо вздрагивает. — Хочешь? Это мне сотрудница дала – купила несколько штук по ошибке. Что будет, если он скажет нет? Что будет, если он скажет да? Чонгук ведет плечом. Не отвечает. Нуна не совсем понимает, но решает не переспрашивать. Снимает крышку, кладет её на кофейный столик. Внутри леденцы разных вкусов и цвета. Сольджу задумчиво перебирает их указательным пальчиком, пока не решает достать желтую, видимо, надеясь, что это ананас. — М-м-м, вкусно. Точно не хочешь? Нуна протягивает коробочку. Чонгук смотрит на конфетки, но слышит, как нуна языком перекатывает леденец у себя во рту, как он бьется о её зубы, как она глотает слюни. — Нет. Спасибо. — А если из рота в рот? Окей. Окей. Нужно просто держать себя в руках. Нуна опять издевается над ним, и это очевидно. Но Чонгук даже не успевает ответить. Сольджу попросту садится на его колени, загораживая собой экран. Не то, чтобы Чонгуку интересен был сюжет, но теперь он не может отводить взгляд, и единственное, на что он может смотреть – грудь нуны и её открытая шея. Сольджу кладет коробочку на диван рядом, улыбается и медленно ползет ладонями к горящему от смущения и слишком длительного воздержания лицу Чонгука. У неё кожа нежная, пахнет кремом, холодная, но не остужающая. Большими пальцами она до нельзя ласково проводит по скулам и вынуждает Чонгука чуть приподнять голову. Почему он так грязно стонет, когда она целует его? Почему он задыхается, когда чувствует ананасовый привкус во рту? Почему у него в ту же секунду встает, когда нуна перекатывает леденец между их языками? Он до последнего сдерживается, чтобы не прижать её бедра ближе, чтобы не сжать её ягодицы и не завалить рядом на диван. Он глотает и глотает, больше наслаждаясь вязким поцелуем от Сольджу, нежели сладким вкусом конфеты. Практически хнычет, когда нуна удовлетворенно мычит и отрывается, оставляя леденец у него во рту. — Ты был таким послушным последнее время. Не велся на мои провокации, — шепчет, вальяжно касаясь губами его подбородка, чтобы слизать слюни. — Да? — как в трансе шепчет Чонгук, поднося ладони к её открытым ногам. — Я… был послушным? — Мг. И я обещала подготовить для тебя что-то особенное, верно? — Да. Да, ты обещала, — кивает, неуверенно обнимая её и прижимая к себе. Ананасовый леденец во рту Чонгука постепенно рассасывается, но он почти не чувствует вкуса. Сладко, но недостаточно. Нуна слаще. Язык нуны слаще. Сольджу лезет рукой под подушку, что лежала между ними. Чонгук несколько пьяно следует за её ладонью взглядом, и он практически давится конфетой, когда видит знакомый ошейник вместе с цепью. Какого?… Как он там оказался? Почему Чонгук не замечал? Когда она успела его туда положить? Нуна поднимает ошейник и машет им перед лицом Чонгука, как дразнят котов пушистыми перышками. — Наденешь на меня? Он… не ослышался? На нуне его футболка, на её коже и волосах его запах, на ее губах остатки ананасового леденца, который всё еще растворяется на языке у Чонгука, и теперь она предлагает надеть на себя чертов ошейник? Фильм всё еще идет, но сам Чонгук, кажется, перестал функционировать. Он шумно вздыхает, проглатывает слюну со вкусом ананаса, раскусывает конфету. Звук хруста хоть немного помогает отвлечься, прийти в себя, осознать, что он не спит. — Чонгук? — зовет нуна, всё еще улыбаясь. — Да? — Это не проверка, — она хихикает, берет его кисти и впихивает ему в руки ошейник с цепью. — Я правда хочу, чтобы ты надел это на меня. Чонгук смотрит на ошейник. Моргает. Нуна на цепи. Нуна на цепи. Чонгук бездумно щелкает ошейником на её шее, касается кончиками пальцев, чтобы насладиться кожей, чтобы вспомнить, как нуна использовала его на нем. Он рвано выдыхает, наслаждаясь видом. В голове проскакивает несколько идей. Может, заказать жетон, где будет выгравировано “JK’s”? — Ммм… означает ли это, что я… что я могу… — …делать со мной всё, что захочешь? Да. — Всё, что я захочу? — повторяет, медленно наматывая цепь на кулак. — Встань. Нуна встает. Боже. Чонгук встает следом. Он медленно идет задом, дергает за поводок, и нуна послушно следует за ним. Он делает всего один круг вокруг дивана и возвращается туда же, не веря тому, что он взаправду держит нуну на цепи. Может делать с ней всё, захочет. Абсолютно всё. — Я… не могу, — шепчет Чонгук, болезненно кривясь. Нуна заметно удивляется. — Но почему? Ты же так хотел, разве нет? — она подходит ближе, пытается словить его взгляд. Такая добрая, такая милая нуна. Его нуна. — Я хочу, чтобы тебе понравилось. Я… я не могу… — Тебе нужно моё разрешение? — она фыркает, скрещивая руки на груди. — Но я же сказала, что я не против. Я вся твоя, Чонгук. Как ты там говорил? Скажешь: “К ноге” – я буду у твоих ног. Скажешь есть с миски, я буду есть с миски. Скажешь отсосать тебе, я… — Люби меня, нуна, — выдыхает Чонгук, смотря в её распахнутые от шока глаза. — Я хочу, чтобы ты любила меня так же, как я люблю тебя, нуна. Сольджу явно не ожидала. Возможно, она рассчитывала, что Чонгук сорвется в ту же секунду, что он сойдет с ума от вседозволенности. Но он и вправду теряет контроль. Просит то, что никогда бы не попросил. — Нуна? — тихо шепчет, подходя ближе и обнимая её за талию. — Нуна, скажи, что любишь меня, — Чонгук проводит губами по её шее, кусает за ошейник, жарко выдыхая. Он трется о её щеку, целует, умоляет. — Скажи, что ты всегда будешь со мной. Нуна, пожалуйста. Почему он держит её за поводок, но всё равно звучит так, будто это он у неё на привязи? За последние полгода он осознал, что ему недостаточно быть привязанным к ней физически. Мало. Чонгуку нужно всё. Сердце нуны, душа нуны, её мысли, её слова, её чувства. Он должен обладать ею. Не отпустит, пока не получит ответ. Не отпустит. Нуна ничего не говорит, но она гладит его шею, обхватывает его лицо ладонями и вынуждает посмотреть в глаза. Чонгук ждет, тяжело дыша. Чонгук знает, что он выглядит жалко, что он требует то, чего нельзя требовать, но они слишком далеко зашли. Он молча умоляет быть нужным, быть любимым. Он хочет, чтобы она была той, кто никогда не отвернется от него, кто всегда будет вместе с ним, не смотря ни на что. Чонгук смотрит на её губы, прослеживает за её языком, за движением её рта и трепетно вздыхает. Чонгук слышит честное и настоящее “я люблю тебя” перед тем, как обезуметь.