Мои сны о тебе далеко остались внизу

Когда она возвращается, Натлан замирает. Стадион, еще какие-то пару часов назад гремевший и полыхавший радостью и торжеством, задерживает дыхание; сотни, тысячи испуганных глаз моментально вцепляются в нее, стоит только голубому сиянию факела-телепорта погаснуть и явить группу из пятерых с Архонтом во главе. Кровь стучит в ушах, и лицо все еще сухо колет исчезающее дыхание не по-южному вымороженного воздуха, но она слышит, как нестройный гомон быстро стихает в единое «Архонт, Архонт вернулась!», и туман в голове рассеивается. Мавуика прижимает чужой шлем к солнечному сплетению. Мавуика дышит. Мавуика поднимает глаза на натланцев, и взгляд у нее твердый, торжественный и скорбный. – Собирайте всех на Стадион, – командует она. И сама уходит на свое законное место на троне, совершенно не по-храброму надеясь, что это не слишком похоже на бегство. Металл шлема, вечно ледяной, потихоньку оттаивает под сдавившими его пальцами. Глашатаи собирают натланцев в кратчайшие сроки. Мавуика только успевает подняться на свой трон, а Стадион уже на две трети полон; натланцы перебегают туда-сюда, выискивая в толпе друзей или место, где не собьют с ног, шушукаются, то и дело поглядывая на богиню на возвышении. Она находит взглядом Муалани, прижавшуюся к ней плечом Качину и Кинича, рядом с которым непривычно смирно завис в воздухе Ахав; она находит Шилонен и вождя Пакаля, Часку и ее человеческих родителей, Иансан; она находит Оророна, Ситлали и Люмин с Паймон в обнимку, и их сочувствующие, встревоженные, понимающие взгляды горечью жгутся на слизистой носа. Она находит сиротливо скучковавшихся на рядах на противоположной ей стороне Стадиона Фатуи и рефлекторно ищет высокую фигуру в форменном предвестничьем плаще. То ли от дернувшегося пальца, то ли от резкого вдоха цепочка на шлеме коротко звякает об острый внутренний край. Мавуика дышит. Вакуум в груди выламывает ребра. Когда Стадион заполняется полностью, она в последний раз окидывает пришедших взглядом и вдыхает – и на долю секунды слова встают поперек горла рыбьей костью – – Люди Натлана! – но голос все равно выходит ровным, чистым и громким, как будто она ведет обыкновенную церемонию возвращения Дозорных, – тысячелетиями Ода Воскресения хранила нас. Созданные первым Пиро Архонтом Шбаланке правила возвращали павших победителей домой, дарили новым Пиро Архонтам память всей земли, хранимую Священным Пламенем, и они же дали сил нам, всем до единого, победить саму смерть, когда Бездна вторглась на наши земли последний раз. Но за любую силу положено платить – и в этот раз платой должна была стать моя жизнь. В голове становится дезориентирующе пусто от этих слов, но прокатившийся по Стадиону вздох ужаса дает ей одну-единственную необходимую секунду, чтобы протолкнуть воздух в легкие и прийти в себя. Мавуика видит, как Ситлали с недовольством и горечью поджимает губы, как Паймон теснее льнет к Люмин, как сама Путешественница зябко передергивает плечами; Мавуика видит расширившиеся глаза Кинича и Часки, захлопнувшую рот ладонями Муалани, видит бесчисленных натланцев, уставившихся на нее в страхе, беспомощности и ожидании, и в голове звенят ее же слова о лидерской доле и выборе меньшего из зол. Час назад она была готова умереть – а теперь она видит эхо того горя, что испытал бы от ее смерти Натлан, и даже этого слабого, краткого эха хватает, чтобы сдавить ей горло. – Но вместо меня эту цену заплатил Капитан, – продолжает Мавуика. Фатуи молча смотрят на нее в упор, вытянувшись по стойке смирно, – он спас мою жизнь, и он спас жизнь Владычицы Ночи и всего Царства. Пять сотен лет назад он вместе со своими воинами и натланцами защищал наш дом от Бездны, и с тех самых пор он носил в своем сердце души всех павших воинов, что не смогли найти пристанище в Царстве Ночи – и сегодня они все обрели долгожданный покой. Он превратил павшее на каэнрийцев проклятие бессмертия в оружие, он отдал свою вечную жизнь Владычице, он спас Царство Ночи и открыл его для всех, кто навечно уснул в натланской земле. Металл шлема под пальцами теплый. – Сегодня мы празднуем окончательную и бесповоротную победу Натлана над Бездной, – Архонт медленно обводит взглядом трибуны; натланцы подходят поближе к краю, выстраиваясь в ровные ряды по невысказанному сигналу, – сегодня мы чествуем тех, кто дожил до этого дня, тех, кто прожил всю свою жизнь, веря в его наступление и борясь за него, и тех, кто никогда не вернулся с Войн Ночных Дозорных и с полей Катаклизма. Сегодня мы последний раз поем прощальную песню тем, кто никогда больше не придет домой. Сегодня мы чествуем всех натланцев, что пали в последнем бою с Бездной; сегодня мы чествуем Капитана, Первого Предвестника Фатуи, Рыцаря-Стража Траина, командира каэнрийского отряда, защищавшего Натлан; сегодня мы чествуем воинов Фатуи и Каэнри’и, бившихся с нами плечом к плечу. Война завершена. Натлан победил! Она прижимает шлем к себе одной рукой и вскидывает вторую, сжав кулак, и Стадион взрывается криками – торжественными, ликующими; Мавуика смотрит на них, на своих людей, и дышит, и горькая усталая радость сворачивается израненным зверем в груди, обнимает себя за лапы подранным хвостом, кладет со вздохом голову на его кончик и смотрит на всех из-под теплого прищура. Женщина опускает руку и вновь берет шлем в две ладони, и от почудившегося ей не по-здешнему холодного вздоха ветра горло сдавливает, но она держится. Ни единый мускул на лице не должен дрогнуть. Ликующий грохот голосов стихает. Мавуика выдыхает. Задерживает дыхание на секунду. С первым коротким вдохом над Стадионом начинает литься тихая погребальная песнь. Несколько голосов подхватывают на второй же строчке – Мавуика слышит меццо-сопрано Часки и тенор Оророна; к ним присоединяются другие, тысячи ладоней ложатся на сердце, и река человеческих голосов крепнет, ширится, растет, и вскоре весь Стадион поет оду прощания в самый последний раз. Война закончилась. Натлан победил. Мавуика поет, не думая, на автопилоте беря дыхание и проговаривая слова; война закончилась, и Натлан победил, и металл шлема уже совсем согрелся под горячей кожей пальцев, и мир вокруг и четкий, и размытый одновременно – в голове туман, сосредоточиться невозможно; может, сотрясение от влетевшего в затылок хвоста Госойтота? Надышалась Порчей? Отравилась силой Роновы? Прощальный выплеск крио вступил в реакцию с внутренним пиро и до сих пор не нейтрализовался? Мавуика дышит. Натлан поет. ...она приходит в себя внезапно, и у нее уходит еще пару секунд на то, чтобы понять, что в сознание ее вернуло собственное молчание – погребальная песня закончилась, и над Стадионом звенит торжественная печальная тишина. Глаза, глаза, глаза впиваются в нее когтями кукузавра, глаза скорбящие, глаза потерянные, глаза усталые и несмело радостные, спрашивающие у нее – все ведь закончилось? Теперь-то все позади? Пальцы вдавливаются в шлем. Дышать. Мавуика говорит что-то об официальном праздновании победы через три недели, о том, что чуть позже она отдаст распоряжения об устроении пира, о том, что она будет в Палате Советников, если она понадобится за срочным делом. О том, что можно идти домой. Затем Мавуика спускается с трона, и толпа приходит в движение вслед за ней – мелкие группки друзей и семей тут же кучкуются, Стадион наполняется нестройными шушуканиями и разговорами, компании перетекают куда-то в общем направлении выхода, минуя и огибая друг дружку, как капли масла на воде; кто-то уходит совсем, кто-то скрывается за дверьми на арене, кто-то остается на рядах. Мавуика идет, и глаза, глаза, глаза цепляются ей за спину крюками Потомков Крон, взрезая и поддевая острыми загнутыми концами мышцы. Мавуика уходит, держа спину неизменно ровно. Мавуика пытается дышать. Ноги сами доносят ее до дверей Палаты Советников. Руки сами толкают их, перехватив шлем, и сами же закрывают, чтобы не стукнули об древний красный камень. Мавуика остается в полумраке одна. Ее взгляд падает на шесть каменных тронов вкруг костра. Золотое пламя пляшет весело, живо, языки взметаются ввысь, отливая небесной лазурью и закатной краснотой, и то и дело за ними проглядывается, увенчанный солнцем, седьмой, главный, трон. Древние твердые стены хранят тишину; там, на улице, гудит оживленно толпа, идет праздновать, идет поминать, идет домой, но Палата Советников молчит. Мавуика идет к огню. Ноги деревенеют. От стен отражается эхо шагов. Мавуика не доходит ни до своего трона, ни тем более до скрытых за ним дверей ее комнаты – мысль о том, чтобы зайти в голую, только стены, пол да потолок, спальню, скручивает нутро в жгут и тянет за него прочь; вместо этого богиня останавливается у края ямы с костром и бездумно садится на фигурный выступ, опустив ноги к огню. Она протягивает сжатый в руках шлем к пламени. Разглядывает его. Жидкое золото очерчивает края. Пустота в груди выламывает ребра и затягивает все внутрь, внутрь, как голодный пролом в Бездну, и Мавуика прижимает шлем к солнечному сплетению, сгибается, зажмуриваясь, сжимая губы, и закрывает его руками, как дитя. В цветной тьме под веками видится изможденный, кривоватый от старых шрамов, полный мрачной радости оскал на затянутом черно-синей Порчей лице. Видится в последний раз разгоревшееся голубое звездное пламя в глазах, видятся кровавые блики на черненом серебре украшений плаща. Видятся когтистые руки из черного металла поверх ее кистей, и ладони обжигает фантомный мороз; видятся прозрачно-голубые, темнеющие на концах, словно отмороженные конечности, громадные ледяные колонны – стены тронной залы новокоронованного Владыки Ночи. Видятся призрачные полуулыбки в прозрачно-теплой осенней темноте. Видится взлохмаченная снятым шлемом копна вороных волос. Видятся оголенные руки, исполосованные-испещренные шрамами, едва видимыми на затянувшей все смоляной черноте с синими прожилками – издевка небес над жизнью, узоры в коре Белого Древа, выжженные на человеческом теле клеймом. Слышится хриплый баритон, пение полушепотом на забытом миром языке, редкий-редкий глухой смех. Видится, слышится – усталость, усталость, усталость. Видится-чудится, как опускается и поднимается грудь в такт успокоившемуся дыханию. Еще утром Мавуика думала, что на закате солнца ее жизнь закончится – во второй раз, и уже окончательно. А теперь вместо нее вечным сном – буквальным – спит Траин. И Мавуика вроде не дура, и умом вроде понимает, что это лучший возможный вариант – Натлан жив, и не надо срочно искать нового бога взамен погибшей нее, и над головами ее людей не висят песочные часы, отсчитывая несколько сотен лет до того момента, как Священное Пламя выпьет ее до дна и погаснет, лишившись топлива, и пятьсот лет мучений наконец-то подошли к концу, и все неприкаянные души вернулись домой, – право слово, лучше быть просто не могло, но… Но в носу и глазах все одно жжется, будто она флогистона нахлебалась, и горло сжимают тиски. Насильный выдох обрывается всхлипом. Мавуика не плачет – Мавуика хрипит-лает-задыхается, хватая воздух ртом отрывистыми захлебывающимися вдохами, шипя сквозь зубы, вжимая шлем в себя, как выдранный из нее кусок плоти и потрохов; несбывшиеся страхи и надежды о принятой жертве, о славной смерти, о дороге в заходящее солнце и до дома, ждущего там, где кончается закат, отхаркиваются хлопьями пепла и ошметками легких и сгорают в нежном танце вечного волшебного огня. Глаза у нее совершенно сухие, ни единой слезинки в уголках, и застарелое, задавленное, закоксовавшееся горе толчками, беззвучными криками-выдохами, выбивается-выламывается из глубины и жжется хуже флогистона. В темноте под зажмуренными веками видится Траин. За Траином подтягивается Куичи. За Куичи подтягивается Атея. За Атеей встают один за другим, как бусы нанизываются на ниточку, погибшие в войнах с Бездной натланцы и Фатуи; встают Вичама и Маллко, Тлильхуа, Ханза, Вайта, Батц, Теноч, Сунджатта, Санхаж, Менилек, Буркина- Глухой стук доносится сквозь толщу камня, и низко скрежещет тяжелая дверь. Мавуика вскакивает и разворачивается ко входу на рефлексах – ровно за полсекунды до того, как в полумрак проливается тонкая полоска уличного света, и в Палату Советников ныряют четверо. Девушки замирают на входе, только что дверь за собой закрывают. Ситлали смотрит на свою богиню, и в сведенных бровях и поджатых бледных губах видятся и облегчение, и горечь; Паймон и Шилонен обе открывают было рот, чтобы позвать ее, но так и замирают на полуслове – феечка сжимает себя за запястье, Шилонен медленно-медленно опускает приподнятую в желании дотянуться руку. Люмин же… Люмин смотрит на Мавуику в упор – с болью. С пониманием. С невысказанным я знаю. Люмин срывается с места и – нет, не бежит, но очень быстро и размашисто, гренадерским шагом подходит к богине и хватает ее в объятия, утыкаясь ей лицом в правую ключицу, и сжимает что есть сил. Долгие-долгие две секунды Мавуика не дышит, уставившись в пустоту. Потом выдыхает. Перехватывает шлем одной рукой, вторую кладет Путешественнице на спину. Чуть склоняет голову к ней. Потом в нее врезаются остальные три. Паймон прилипает к ее правому плечу, обнимая и богиню, и подругу сколько хватает размаха ручонок, Ситлали и Шилонен сжимают ее слева, и кузнец тычется женщине в сгиб плеча лбом, согнувшись, и гладит ее по спине, и ее мелко-мелко потряхивает, и Мавуика задыхается. Держись, командует она себе, сглатывая и сжимая челюсти, смаргивая размытость с глаз, держись, дыши носом, медленный вдох, медленный выдох. Шилонен чуть не потеряла подругу и даже не подозревала об опасности. Ситлали, Люмин и Паймон еле-еле успели дотянуть время для Оророна и Траина, и богиня почти вживую слышит роящиеся в их головах миллионы «а если бы»; а если бы они не успели, и Мавуика бы исполнила свою часть сделки с Роновой? А если бы никто вовсе не пришел? А если бы Траин не договорился с Владычицей Ночи? Мавуика почти что злится на сделки за ее спиной. Мавуика дает себе оплеуху – сама хороша. Не тебе сейчас плакать, Мавуика, командует она себе, когда тепло человеческого кокона пробирается под кожу и прогрызает в женщине, как в скале, флогистоновые трещины. Не тебе сейчас плакать. Позаботься об остальных. Медленный вдох. Медленный выдох. – Простите меня, – голос выходит тихим, печальным, но не надломленным; хорошо, держимся, никто не должен запереживать о ней сильнее прежнего, – я не буду врать, что отказалась бы от своего плана, если бы не предложение Капитана. Но я должна была рассказать правду – хотя бы вам. Вы заслуживали по-настоящему попрощаться со мной. По-настоящему. Как пятьсот лет назад прощался с ней Натлан. Как прощались с ней ее друзья, мама и Хини. Почему теперь она решила забрать у ее близких это право? Испугалась вновь видеть, как другие скорбят по ней, еще живой, и отводят глаза, не в силах смотреть? Испугалась долгих проводов, слез и уговоров подождать, не спешить, не уходить, вдруг найдется другой способ? Испугалась, что послушается, что ее решимость поколеблется, что пятьсот лет ждавшее этого дня сердце дрогнет? Не дрогнуло бы, думает отрешенно Мавуика. Пятьсот лет она ехала по нескончаемой пустой трассе в застывший во времени закат, надеясь, что однажды она доедет домой, и солнце расплавится и стечет за горизонт, и когда она откроет дверь дома, то последние золотые лучи погаснут, и наконец настанут блаженные сиреневые сумерки. И может быть, у ее дома не нашлось бы двери, да и самого дома бы не нашлось; может быть, ее дом оказался бы обрывом, где над пропастью летят ее друзья, мама, папа и Хини, только разгонись на полную, пусти байк с обрыва и лети за ними вслед – но ее подрезали. Столкнули с дороги на обочину, сбросили с мотоцикла, и она ударилась головой и потеряла сознание, по инерции пролетела по земле еще несколько метров, содрав и костюм в лохмотья, и все под ним в мясо, и осталась лежать – а когда пришла в себя, вместо обрыва дорога тянулась все дальше и дальше. В зарю. Внутри ноет детская обида. И Мавуика вроде бы не дура, и умом вроде бы понимает, что все вышло как нельзя лучше, и что радоваться надо, но… (Но она хотела домой. Она думала, что почти доехала. Сколько еще дороги впереди?) Она слышит болезненный вдох под ухом и оборачивается. Шилонен смотрит на нее пристально, приоткрыв рот, будто судорожно думая, что сказать – а потом, так ничего и не придумав, поджимает губы и коротко качает головой. Ее ладонь все еще лежит на чужой спине и выводит неторопливо маленькие круги. – Мы заслужили тебя живую, – бурчит женщине в плечо Люмин. Ситлали чуть отстраняется от объятий, чтобы посмотреть Мавуике в глаза и, насупившись, кивнуть в сторону Путешественницы, мол, слушай умных людей. – И я жива, – улыбается тепло – и чтобы ни единой капли горя не просочилось, им нельзя о ней больше переживать – богиня, – мы все живы. Натлан спасен. Тысячелетия войны подошли к концу, и мы победили. В этом наша всеобщая заслуга. Так что, я думаю, помимо моего выживания вы все также заслужили долгий-долгий отдых и величайший пир на свете; второе пока что в процессе планирования, но первое можете устроить и сейчас. Как насчет горячих источников и серфинга, мои герои? Все четыре девушки поднимают на нее взгляды, и у каждой в глазах недоверие. Ситлали хмурится, Паймон и Шилонен щурятся недовольно, а Люмин смотрит прямо и открыто, но тоже видно – ни на секунду не купилась на отвлекающий маневр. Мавуика продолжает тепло ободряюще улыбаться. ...Люмин вздыхает. Она отпускает женщину из объятий – Паймон и Ситлали следом, Шилонен все еще держит руку меж чужих лопаток, – складывает ладони лодочкой и прикрывает глаза; золотой свет вспыхивает на груди, на сердце, растекается на две руки с кровотоком и скапливается комком в ладонях. Секунду спустя в них лежит, переливаясь внутренним огнем от рассеянных отсветов Священного Пламени, прекраснейший алмаз. – Архонты слышат, когда я зову их через их камни, – поясняет она, беря Мавуику за свободную руку и вкладывая кристалл в нее, – не знаю, сработает ли это со мной, но все равно – зови меня, чтобы ни произошло. Если я услышу, я тут же примчусь. Если же не услышу… Она неуверенно ведет плечом, кисло поджав губы. – Если не услышишь, то и одного этого дара мне будет достаточно. Спасибо тебе, Путешественница. – кивает Мавуика благодарно – и добавляет шутливо, – я постараюсь не исчерпать запас твоей доброты слишком быстро. – Он у Путешественницы бездонный, – фырчит невесело Паймон, – так что правда, зови по первому желанию! Паймон тоже придет! Со вкусняшками! Будем устраивать девчоночьи посиделки и плакать о жизни, как положено! Мавуика только кивает еще раз со все той же поддерживающей улыбкой. Металл шлема, бездумно прижатого к животу, телесно теплый.